Горящее небо Аорна

К Борюшу подкатился лишь связист, открытый гей. Прямо заявил: соглашайся на меня, и я утешу — по-дружески. В лоб получил и откатился.

В принципе, отсутствие партнерш для секса напрягало не сказать, чтоб сильно. Рядом — городок на тысяч пятьдесят народу. Найти в нем даму — стоит только щелкнуть пальцем. Чтоб Борюшу отказали? Но это означало ехать в город, идти в кабак, светить физиономией и отвечать на глупые вопросы. Не очень-то хотелось — в душе Максим остался прежним белорусским парнем.

Он ночевал один, никто из офицеров селиться с ним не захотел. Баб Борюш не водил. Это не осталось незамеченным. За его спиной ходили разговоры: дескать, репутация суперлюбовника — всего легенда? То есть сердцеед из Борюша, как и летчик — никакой. Некоторыми его вынужденная сдержанность в общении воспринималась как гордыня. Брезгует звезда, мол, знаться с тружениками неба. Будто они сами не сторонились новичка.

Борюш углубился в изучение Р-300. Не Рейнджера-300, а Раритета-300, если уж без обиняков. Зачисленный в сквадрон, лейтенант самолет не получил. Пребывал в подразделении сверхштатным и, наверное, беспокоился бы за жалованье без боевых, если бы не миллионы на счету.

Разговор про авиатренажер оказался в пользу бедных. Современных — для уровня самолетостроения на Аорне — под Рейнджеры давно никто не делал. В учебном классе нашлась кабина от списанного экземпляра, укомплектованная книжками — как поднять сей артефакт в воздух, а если повезет, то и посадить.

Рейнджер создавался как дозвуковой истребитель и отдаленно напоминал советский МиГ-17 либо французский Дассо-Мистер начала 1950-х. Сейчас годился только в качестве летающей мишени. Зато имел очень прочный планер, способный, при большом желании, выдержать приличный груз на внешней подвеске.

Умельцы одной из авиастроительных фирм получили выгодный контракт на переоборудование старичков, коих Панкия наштамповала тысячи — себе и странам Коалиции. Самолет получил форсированный мотор и мог отрываться от полосы с грузом, неподъемным для оригинальной версии. Под брюхом — дополнительный топливный бак чуть ли не на половину фюзеляжа, компенсировавший перерасход керосина. Под каждой плоскостью — по четыре пилона для ракет и бомб.

Уродец вышел еще тот. Из-за мощного, увесистого двигателя центр тяжести ушел назад. Инженеры убрали тормозной парашют, затем детектор, засекавший вражеские радарные сигналы и предупреждавший об атаке сзади, и многое другое. Авионика с генератором голосовых сообщений? Сударь, вы о чем? Скажите спасибо, что после отделения всех ракет и дополнительного топливного бака сей пепелац не падает на хвост. А с грузом он не сядет — не выдержит шасси.

Максиму становилось стыдно за разговоры в прошлой жизни, мол, белорусская авиация вооружена советскими истребителями и штурмовиками 1970-х или 80-х годов. Их основательно модернизировали, но все равно машины старые. Но чтоб сказали однополчане, если бы их бросили в горячую точку на МиГ-17, да еще с частично демонтированным оборудованием? Хотя во Вьетнаме зарегистрировано несколько случаев, когда МиГ-17 сбивали пушечным огнем более продвинутые «Фантомы». Сами старички гибли, естественно, гораздо чаще.

Столкнувшись с холодком пилотов, Максим начал заводить контакты среди технического персонала базы. То есть «унтерменшей», что абсолютно не соответствовало поведению предшественника.

— Нормальный самолет, — уверил его техник, колупаясь гаечным ключом в раскрытой нише шасси. — Летать на нем вот только не умеют. Двадцать пять лет назад не самолет был, а мечта. К ним допускали лучших. А что теперь? Им автопилот подавай. Тиснул кнопку — и летит. А за что пилоту, спрашиваю, жалованье платят?

Южный говорок Бигиша отличался от панкийского с его шипящими. Лейтенанта техник величал «Борюс» и держался с ним почтительно. Внимание офицера ему льстило. Разговаривал охотно. С прошлыми пилотами у него иначе было — бросят фразу, две, и хватит «унтерменшу».

— У меня их четверо сменилось за полгода, — поделился техник с лейтенантом. — Два, три боевых вылета — и отпели. Один на первом вылете и вовсе навернулся. Не сбили — сам упал. Рейнджер, он на ручку чуткий. С ним надо, словно с женщиной — мягко, с лаской. Тогда и привезет обратно целым.

— Бигиш! — как-то раз сказал Максим. — Возьми подарок своей дочке. Такие девки любят.

Дешевая открытка с фотографией артиста украсилась автографом «С любовью, Борюш». И кто поверит, что подписала не настоящая кинозвезда? Вся база знает, что кумир здесь служит.

— Спасибо, сэр!

Техник аккуратно через чистую тряпицу, чтоб, не дай Всевышний, не заляпать гидравлической жидкостью и смазкой, взял открытку.

— Чепуха! — сказал Максим. — У меня их много.

Но техник был в восторге: такой подарок для дочурки! На следующий день хитрый лейтенант притопал на стоянку и огорошил Бигиша просьбой, в которой тот не смог отказать.

Отремонтированный им Р-300 готовился к пробежке по дорожке, без задачи подняться в воздух. Инженер-панк не обратил внимания, что в кабину забрался другой человек. В черном комбинезоне технаря и в шлеме, ну и что?

Электромотор раскрутил турбину. Подача топлива. Зажигание! Фюзеляж мелко-мелко завибрировал. Стрелка температуры на допотопном циферблате поползла вверх. Эх, разбежаться бы по полосе! Планета на мгновенье замрет, а после, оттолкнувшись от шасси, растает в голубой дали…

Он отпустил тормоз, и машина тронулась. Конечно, он сейчас не полетит, но грех винить фортуну. Еще совсем недавно Макс лежал парализованный и малодушно рассуждал о смерти. И вот сидит в кабине боевого самолета. Пусть древнего, но он летает! И очень скоро Максим поднимется к облакам, таким же белым, сдобным, как на оставленной Земле. Все остальное — холодность пилотов, гнев Вишевой — мелкие проблемы. Они когда-нибудь уйдут. Пока же главное: он снова летчик, а не беспомощная мумия в постели. И небо вновь его…

Рейнджер аккуратно вкатился на стоянку — на тоже место, где и стоял до испытаний. Технарям не нужно, упираясь всей толпой, толкать его обратно. Третьесортные летчики-картриджи, присылаемые для полетов на Р-300, так не поступали, бросая самолеты где попало. Этим поступком Борюш заслужил очередное одобрение от техников.

Еще он сблизился со старшим лейтенантом Савишем. Командир звена, в которое засунули Борюша, был полукровкой. Таким, как он, дорога в авиацию давалась тяжело, как неграм в США в былые годы, когда в их армии царил апартеид. Черных не пускали в царство белых джентльменов. Нет, мыть посуду и носить винтовку — всегда пожалуйста, но стать пилотом боевого самолета или офицером флота — шалишь. Савиш смог преодолеть препоны и был достоин уважения хотя б поэтому. Во-вторых, летал метис блестяще — ни разу не был ранен и потерял всего один аэроплан. Если бы не происхождение из «унтерменшей», давно возглавил бы сквадрон.

Ценой больших потерь армии Коалиции удалось вытеснить войска Союза на восточный берег. Победу отмечали бурно. Максим, использовав момент, подкатился к подвыпившему командиру.

— Савиш! Твое здоровье! — он пригубил дешевое, некрепкое вино, подаваемое бесплатно. — У меня есть просьба: мне надоело изучать кабину и инструкции. Все знаю наизусть. Небо манит. Назначай экзамен на земле и пробный вылет по кругу.

Старший лейтенант глянул с удивлением, а потом заржал.

— Дурак ты! Чем дольше учишься, тем меньше шансов, что попадешь на боевые вылеты. А там, глядишь, и перемирие подпишут. Вон как им врезали! Очухаются и запросят переговоров.

— Что я скажу своим поклонникам? Что победили без меня?

— Подумаешь! — махнул рукой метис. — Какая разница? С экрана ты несешь написанную кем-то лабуду. Или я не прав?

За две недели пребывания на авиабазе, прошедших в атмосфере отчуждения среди коллег, Борюш впервые говорил с офицером без всяких «сэр, да, сэр, разрешите исполнять», по-человечески. Такое отношение Савиша грех было не использовать. И он ответил:

— Прав, конечно. Но я хочу не чувствовать себя при этом идиотом. Пусть я не слишком отличусь в бою, но буду знать, что воевал. И мне не будет стыдно. Ты понял, Савиш?

Чего Максим, однако, не учел, так это прямоты метиса. Когда тот поначалу отказал, надлежало продолжить разговор потом, и все бы получилось. А сейчас… Савиш пожал плечами, отставил свой стакан и потопал к командиру сквадрона. Тот, выслушав, — к командиру базы. Максиму б убежать, но он замешкался. Коммандер взяла микрофон.

— Лейтенант Борюш, ко мне! — велела.

Пока он шел, сопровождаемый взорами пилотов, Вишева успела рассказать собравшимся о просьбе Борюша.

— Всего за две недели лейтенант проникся мыслью, что вполне освоил Рейнджера и готов лететь — но не на спарке, а на одноместном самолете, — коммандер усмехнулась. — Даже без инструктора. Какой смельчак!

В столовой раздались смешки.

— Ты готов лететь? — спросила Вишева, когда он доложился.

— Так точно, мэм, готов.

— Не сдашь назад? Не будешь умолять меня перенести твой вылет на потом, после победы? Как танец перенес?

— Не буду, мэм. А что до танца… — он на мгновение задумался. — Поскольку празднуем победу, то я станцую. Но не то убожество, которое придумал мне продюсер, а благородный дариш. Музыка найдется?

Возникла пауза, пока в магнитофоне прогревались лампы, а сержант из аэродромной обслуги искал подходящую бобину с магнитной лентой. Тем временем в столовой все застыли в ожидании интриги. Дариш — парный танец, без партнерши невозможен. Десяток девушек из персонала базы, допущенные в компании кавалеров-панков, замерли в тревоге. Кого из них надумал пригласить Борюш, и как на это отреагирует их кавалер? Кое-кто горел готовностью отказать «тому самому» Борюшу из Аюшей, продемонстрировав тем самым верность спутнику.

Наконец, в столовой раздалась мелодия. Максим торжественно приблизился к Вишевой-Даушевой и церемонно поклонился.

— Мэм! Окажи мне честь.

У генерала-дамы аж челюсть поползла от удивления. А еще — от наглости Борюша.

— Я? Да ты в своем уме?! С тобой?

— Почему б и нет? — он сделал вид, что не понимает изумления. — Сама же пожелала, чтоб танцевал.

Вишева побагровела. Кто знает, чем бы это кончилась, если б не вмешался командир крыла, сидевший за столом напротив:

— Станцуй, коммандер! Ты же хорошо умеешь. Покажи актеру, что летчики не хуже, чем они.

Пилоты в зале закричали одобрительно и стали хлопать. Их энтузиазм в немалой степени был подогрет вином. Понимая, что прижата к стенке, коммандер встала, сверкая гневными очами.

— Тебе я это не забуду! — вполголоса пообещала лейтенанту.

— Мне много раз уже твердили, что я — незабываемый мужчина, — ответил он и ловко подхватил ее под локоток. — Поверь, я замечательно танцую — тебе понравится.

Последние слова он произнес в движении, нисколько не соврав. Местный дариш был копией земного вальса, разученного еще в Суворовском. Воспитанников там учили танцевать, а Максим, вдобавок, здесь особо успевал. Однажды был приглашен на новогодний бал у Президента. В дарише от дамы требовалось всего лишь подчиняться направляющим рукам партнера, шустро переставляя ноги в такт музыке. И хотя армейские ботинки — не туфельки принцессы, кружились оба гармонично.

— Не коробит, что тебя ведет мужчина? — поинтересовался он у Вишевой.

— Пятнадцать лет я в ВВС, — усмехнулась коммандер. — И весь генералитет над мной — мужской.

— Но я всего лишь лейтенант.

— Не дерзи! Допрыгаешься! Посажу тебя в свой самолет и выброшу без парашюта.

Угроза прозвучала несерьезно. Он догадался, что Вишева изображает злость. Похоже, танец ей понравился. Почему б и нет? Он вел ее красиво, бережно, но одновременно страстно. Со стороны они смотрелись влюбленной парой, и пилоты за столами лишь качали головами. Умеет Борюш танцевать! Но как пилот — говно, конечно…

Музыка закончилась. Максим отступил на шаг и церемонно поклонился.

— Мэм! Спасибо, мэм, что согласилась. Давно не танцевал с такой партнершей. Ты — ас не только в небе. Я в восхищении!

В ее глазах мелькнуло что-то непонятное. То ли желание прихлопнуть наглеца из пистолета, то ли благодарность за непривычный комплимент. Наверное, прежний Борюш с его немалым опытом по женской части в этом разобрался бы, но нынешний остался в неведении. Но своего Максим добился: назавтра Савиш сообщил, что коммандер ему полеты разрешила…

Глава 5

Для радиопереговоров в воздухе язык Кашпирра и Панкии был столь же неудобен, как и английский на Земле с его невнятной фонетикой и размытыми согласными. На Аорне шипящие фразы тонут в шуме радиопомех. Но что сделаешь? В авиации обоих миров используют самые распространенные языки, с этим приходится мириться.

— Башня, я — Шершень-шесть! Разрешите взлет.

— Шершень-шесть, пошел!

Пока его Рейнджер не отдалился от авиабазы, голос руководителя полетов на КП слышен ясно. Все пилоты знают, что через час речь смешается с тресками и шипением эфира. До цифровой или, тем более, спутниковой связи эта цивилизация еще не доросла. Спутники есть, конечно, но наземную приемо-передающую станцию не поднимет даже бомбардировщик. Что уж говорить о скорлупке, выделенной Борюшу.

Поймав команду «пошел», столь отличную от земных, он сделал то, о чем мечтал много недель — двинул вперед рычаг управления двигателем, ощущая через перчатку на круглой головке РУД, как послушно набирает обороты турбина, как вибрирует самолет, выбрасывая назад факел пламени… А потом отпустил тормоза.

Ускорением вжало в сиденье. Машина затряслась как в лихорадке от толчков на стыках бетонных плит.

Ручку чуть на себя — и носовая стойка шасси поднялась. Почти сразу пропала тряска — он в воздухе. Снова в небе! РУД на три деления на себя. Шасси. Закрылки — угол ноль. Триммер. Тангаж — плюс тридцать.

Думал, сложно будет летать на чужой планете, где даже меры длины и веса иные. Да какая разница! Он заучил, что скорость отрыва на взлете — четыреста, и не важно — это километров в час, миль в минуту или попугаев в единицу времени. Штурмовик, не обремененный оружием на подвеске, вспомнил, что родился когда-то истребителем, и радостно потянул вверх, когда указатель скорости едва перевалил за триста, не дождавшись положенных четырехсот.

Совершив несколько простейших эволюций, предусмотренных планом полета, Максим убедился — в управлении Рейнджер не сложнее чешского L-39, привычного по училищу. Хотелось, конечно, покрутить бочки, выписать мертвую петлю. А еще — круто взять вверх, чтоб почувствовать, на каком угле кабрирования происходит срыв потока, как ведет себя машина, теряя опору в воздухе, и как снова ее обуздать, если свалится в штопор.

Здесь, на относительном удалении от зоны боев, можно взмыть высоко без страха, что тебя ведет вражеский радар, а ракета земля-воздух неумолимо поднимает острое рыло в твоем направлении. Покрутившись над облаками, Максим взял курс на аэродром. На сегодня все. В следующих вылетах предстоит научиться красться, едва не задевая подвеской песок, ощутить кончиками пальцев, как толкает машину уплотненный воздух, сжатый между крылом и поверхностью. Опробовать виражи, когда законцовка крыла едва не скребет по траве. Договориться с двигателем — как он быстро нарастит тягу, повинуясь движению ручки. Толкать РУД вперед приходилось осторожно, иначе запросто начнется пожар.

Как же просто было на поршневых самолетах с моторами, схожими с автомобильными! Хочешь скорость — дави с нуля на полный газ. Турбореактивные двигатели требуют деликатности.

Именно деликатность продемонстрировал Максим на глиссаде. Вышел ровно к посадочному знаку, у которого бетон казался чернее ночи из-за тысяч ударов покрышками. Коснулся полосы без «козла», то есть без подпрыгивания, чем грешат неопытные пилоты, и мягко опустил переднюю стойку шасси. В «стойло» въехал с точностью до сантиметров.

В небе, в неотапливаемой холодной кабине, было лучше. Внизу, стоило стянуть шлем, немилосердно набросилась духота. Ночью прошел ливень, и к посадке Рейнджера бескомпромиссное южное солнце превратило влагу в пар. Пока техник приставлял лесенку к борту, Борюш почувствовал себя как в русской бане. Ну и что! Он был счастлив. Остальные проблемы ушли далеко-далеко. Так казалось.

На самом деле, они притаились ближе, чем представлял себе летчик. Вишева на КП опустила бинокль и повернулась к контрразведчику.

— Капитан, это в самом деле Борюш? Тот неумеха, способный лишь кривляться на экране?

— Так точно, мэм, — удивленно ответил офицер. — Документы я его проверил. Накануне был звонок из штаба ВВС. У меня нет оснований сомневаться.

— А у меня они, похоже, появились. Ну-ка выйдем, капитан.

Офицер и дама-генерал покинули вышку над зданием КП и спустились вниз, окунувшись в жаркое марево. Но, в отличие от дебютанта, сегодня впервые поднявшего в воздух старый самолет, они служили в Тангшере около двух лет и привыкли терпеть душное, влажное пекло, особенно тяжкое после дождей. Хотя и не пребывали в восторге от климата.

— Мэм! Я весь внимание, — сообщил Немуш.

— Капитан, ранее я не видела нашу «звездочку» в небе, но наслышана. Ты не летчик, тем не менее, должен знать: встречаются особи, органически неспособные пилотировать. Они не знают, не любят и не чувствуют самолет. Даже обученные — изо всех сил отлынивают. Сев в кабину, мечтают только об одном — скорее вылезти обратно. Естественно, тупят и ошибаются на ровном месте.

— Борюш именно такой?

— Да. А еще заносчивый, обожавший пустить пыль в глаза. Мне о нем немало рассказали. У него записана пара или чуть больше вылетов, засчитанных как боевые. Я уверена: он болтался позади звена, изображая, что идет в строю. Этот же другой, и не только в небе. Родовитый панк проводит время с технарями! Даже я, обязанная быть ровной с персоналом, разговариваю с ними через силу.

— Извини, но я с тобою не согласен, — капитан мотнул головою в кепи. — Летчики устроили Борюшу бойкот. Нет, не явный, но довольно ощутимый. Что же оставалось лейтенанту? Пообщаться по душам он может лишь со мной, с полукровкой-комзвена да с техниками-манками. Люди в одиночестве начинают говорить с животными, а кашпиррцы все же люди. Что касается фиглярства и заносчивости… Вспомни, как он отомстил тебе, заставив танцевать дариш. Надо быть самодовольным дурнем, выскочкой и аристократом, чтобы поступить так с генералом и командующей корпусом. У него манера — чувствовать себя самцом рядом с любой женщиной, даже командиром. Тут он — стопроцентный Борюш.

— Что не объясняет в нем другие перемены, — возразила Вишева. — Ты посадку его видел? Я и то не смогла бы так ровненько вписаться. Человеку можно изменить лицо, речь, фигуру и походку. Но привить способность пилотировать нельзя. Если не родился летчиком, ни за что так не полетишь.

— Не могу судить об этом, мэм, — капитан развел руками. — Я не летчик, и тебе виднее.

Вишева свернула разговор. Служба безопасности авиации, включавшая в себя разведку с контрразведкой, подчинялась ей формально, получая здесь довольствие и форму. Без сомнений, капитан свое начальство чтит побольше, чем командующую базой. И донос об этом разговоре обязательно напишет. Зря она разоткровенничалась.

Борюш в это время хлопал по плечам довольных техников в благодарность за исправный самолет, чем в который раз нарушил негласную установку для пилотов не сближаться с «унтерменшами». Чувствовал себя при этом именинником. За его коротким и несложным упражнением над базой наблюдали многие глаза. Соответственно, среди пилотов поплывет молва: лузер, оказывается, не путает педали. В ВВС летчику прощают многое, почти все, если ты летать умеешь.

Как говаривал великий комбинатор, лед тронулся, господа присяжные. А коль так, то пустим ледокол. Жидкий. И, тем более, что он приплыл. Макс с утра дал денег интенданту, ну а тот пообещал устроить в лучшем виде. И за ужином, когда пилоты поглощали свои порции, запивая их казенною кислятиной, Борюш вышел к стойке с микрофоном.

— Господа пилоты и коллеги! Извините, что я так к вам обращаюсь. Я сегодня поднял в небо штурмовик. Не поверите, но даже посадил его на аэродром. Не разбился сам, не повредил машину. Это просто праздник.

Летчики захохотали.

— В честь такого подвига я решил всех угостить. Капрал, налейте всем желающим шарданский эль! Знаю, многие меня не любят. Но шарданский эль любят все без исключения. Отдадим же должное напитку!

В зал зашли солдаты из обслуги во главе с капралом. Каждый нес в руке бочонок с краном. Сделанный из благородной древесины, тот таил в себе таинственный напиток. За столами зашумели. Летчики зарабатывали хорошо. В боевых условиях платили вдвое больше. Тем не менее, шарданский эль пробовали единицы. Дорогой чрезмерно. На продажу поставляется в таких бочонках, каждый из которых стоит словно перстень с драгоценным камнем. Чтобы угостить шарданским элем всех пилотов базы требовалась сумма, равная цене коттеджа.

Но не все пилоты были рады. Кто-то сморщился: деньги на напиток Борюш получил, кривляясь перед камерой. И теперь чудит, сорит деньгами. Ты их за штурвалом заработай! Уловив такое настроение — этот навык у Максима выработался еще в команде КВН, он продолжил:

— Расскажу вам анекдот. Молодой пилот спрашивает ветерана: «Можно пить за штурвалом?» Тот, подумав, отвечает: «Нет, в кабине неудобно. Ты сначала выпей, а потом туда садись».

За столами засмеялись. Кто-то крикнул: «Давай, трави еще!»

— Запросто! — Максим картинно поклонился. — Сын спрашивает у отца — военного летчика: «Почему, когда над нашим городом ты преодолеваешь звуковой барьер, слышен взрыв?» Летчик отвечает: «Так барьер же плотный. Чтоб пробить, я открываю окно и бросаю в него гранату».

Оживление усилились, и Борюш сделал следующий выстрел:

— Вы слыхали: в наших ВВС принят на вооружение невидимый Рыцарь? Но на базы он не поступает — пилоты не находят самолет.