Помоги проекту - поделись книгой:
Самые нежные листья, зеленые и робкие и в конце концов увядающие, – на них никто не обращает внимания, но они всё равно благополучно растут в тишине в лучах заходящего солнца. Мира задается вопросом, есть ли листья в человеческом сердце. Есть ли листья в сердце Энни?
Мира наблюдала, как Энни гуляла с другой женщиной, красивее и грациозней, чем была раньше Мира, и ей казалось, что этой женщине что-то нужно от Энни и что Энни точно ей это даст. Это что-то было теплее, чем то, чего хотела Мира. Она чувствовала, что эта женщина была Энни приятней и то, чего эта женщина хотела, тоже было ей приятней. Из-за этого она была уверена, что Энни ей это даст. Мира не получила того, чего хотела, а эта женщина получит. Их голоса были теплыми, нежными и близкими. Они спустились к воде в поисках уединения и, возможно, по причинам, которые Мира знать не могла. Или, возможно, Энни пришла, зная, что там была Мира, чтобы показать ей, что она может дать кому-то что-то, чего никогда не давала Мире, потому что Мира не знала, как это у нее получить, или потому что ей не хватало ума или нежности, чтобы это знать, или еще по какой-то причине.
Стало поздно, они ушли с берега, и Мире их больше не было видно.
Дедушка фигур квадрат, круг, треугольник и апельсин – вот чего нужно ждать. И других подобных вещей? Да, других подобных вещей. Целое грандиозное хранилище энергии. Нагрузка на все твои ресурсы. И тот факт, что людей, какими ты их знаешь, во второй версии мироздания не будет. Почему же? Потому что с каждым разом не всё дается в неизменном виде. Человечеству неизменно дается каждый раз то же самое, что дается всей жизни на земле, и это то прекрасное, что любят. Оно останется здесь и во второй версии мироздания и будет в тех существах, что эволюционируют во что-то похожее на людей, если хоть что-то в них эволюционирует. Эволюция может пойти разными путями. Думаю, ты грустишь потому, что наше искусство не оценят шерстистые мамонты. Это ничего; я думала об этом, и теперь мне ясно, что искусство создано для нашей ситуации. Всё, что ни придет на смену, будет иной ситуацией, и наше искусство не будет в ней нужно. Так тебе от этого не грустно? Нет, не грустно, ведь все вещи полезны в свое время, в том числе искусство. Может, в гнездах у птиц на стенах висят прекрасные картины. Никто никогда не залезал на дерево, чтобы проверить. Нет, суть в том, что птицам в следующей ситуации, возможно, и не понадобятся картины. Но это правда, тут не о чем грустить. Печалясь из-за того, что не будет людей, ты думаешь об искусстве, которое никто не увидит, а не о людях, которые, возможно, не заслуживают быть здесь, потому что они такие смертоносные. В тебе есть любовь, но эта твоя часть – не человеческая, она есть в растениях и животных, в облаках и морях, во всем. Что заслуживает любви, так это жизнь, а не люди. А жизнь здесь будет всегда? Да, существуют циклы, и если земля заболевает, она вновь поправится через миллион или два миллиарда лет. Она сделает свое дело, ведь в полноте времени она сама себя исправляет. Так, люди эволюционировали, и во многих отношениях они эволюционировали в смертоносных существ, стремящихся мучить, и самовлюбленных. Так почему же не избавиться от людей, раз всё, что мы в них любим, есть повсюду на этой земле, раз это не исключительно человеческая черта – способность любить, идущая поперек всему остальному, что есть в нас? Удивительно, как эти вещи существуют бок о бок, но это так. А когда ты наблюдаешь, как это происходит в человеке, как теплится в нем любовь, человек может стать столь же достойным любви, как растение или кошка. Тогда можно полюбить человека, как ты любила меня. И как ты меня любил. Но в человеке так много того, что не полюбишь. Конечно, так уж люди эволюционировали, поэтому то, что людей не будет, не так уж плохо. Мы сами трагичны, когда думаем, что трагедия – это если исчезнет человек. Мы даже не можем принять то, что наши собственные отцы умрут! Но это не значит, что это трагедия в масштабах целого мира. За исключением всех страданий. За исключением всех страданий, но потом земля станет делать то, что она делает уже сейчас, – исцеляться. Мы часть этой болезни. Это значит, что все мы окажемся где-то еще, по крайней мере, та наша часть, что любит. Чистая любовь, существующая в людях и животных, останется здесь, когда человечество исчезнет, и эволюция снова заселит землю удвоенным числом птиц, или что там придет птицам на смену. Это ведь Бог будет творить следующую версию? Или эволюция? Я не знаю, для меня это одно и то же. Да, оттуда, где находишься ты, легко говорить: «Для меня это одно и то же». Но ведь есть те из нас, кто всё еще здесь, с живыми и умирающими. Уже недолго осталось! Уверен, в том, чтобы быть мертвым, есть своя красота, и в том, чтобы быть просто любовью, и в том, что останется лишь лучшее в тебе. Могу сказать, что быть мертвым очень расслабляет. На самом деле, самое приятное в этом всем – избавиться от того, что с нами сделала эволюция, превратив в выдающихся, но таких смертоносных существ. И избавиться от того, чего Бог ждет от нас – таких выдающихся, но таких критичных. Я очень жду, чтобы меня покинули мои критичность и смертоносность и чтобы от меня осталась только моя любящая часть. Почему люди так этого боятся? Им
Затем Мира изнутри листа ощутила присутствие Энни: она шла с той женщиной, которая, возможно, была ее возлюбленной, и они вели доверительную беседу. Мира силилась расслышать, что они говорили, но они так и не подошли достаточно близко, чтобы она могла их слышать. Или, может быть, лист устроен удивительным и прекрасным образом, но не так, чтобы распознавать слова. Мира и ее отец продолжали говорить, пока она старалась расслышать слова Энни. Какие слова любви она научилась говорить за время, прошедшее с тех пор, как она училась в колледже? Мира ощущала силуэт их тени, очерченный на фоне озера. Когда их голоса стали звучать взволнованно, а потом снова понизились, внутри Миры что-то шевельнулось. Ее отец не мог этого почувствовать. Он не был знаком с Энни.
Мира знала, что однажды Энни уйдет с берега и больше никогда не вернется за Мирой. И что тогда Мире делать со своей любовью – с жаром, который она как листок могла едва ощутимо передавать, отдавать как теплое ничто в воздух? Но уже не могла вспомнить, способны ли люди ощутить его.
Как-то ночью, когда на безоблачном небе была видна одна только луна, Энни вернулась с той же женщиной. В волосах той женщины что-то красиво переливалось, и боль от этой красоты вызвала у Миры нежелание ее видеть. Она поняла, что Энни больше ее не любит, если и любила когда-то, – хотя, наверное, всё еще любила, даже если не осознавала, ведь она продолжала возвращаться посидеть возле ее дерева. Мира знала, что не должна называть дерево
Ты просто хочешь семейного советника и чтобы тот всё исправил, но на самом деле нужно просто следовать традициям с верой. Ты хочешь, чтобы пришли другие люди и всё за тебя устроили, надавали тебе советов. Но что на самом деле нужно, так это следовать семейным традициям. Собираться вместе за обеденным столом. Нужна вера в то, что это важно. Следуй традициям с любовью. Раз уж тебя послали на землю раз в миллион лет. Покуда все остальные не-люди едят сырные чипсы, играют в тихие карточные игры и сидят на стульях, ожидая единственного шанса души на человеческую жизнь на земле, где они найдут свою истинную любовь. Двоим суждено найти друг друга, и они находят. Может пройти еще целый миллион лет, пока тебе снова не выпадет жребий жить, но это не так уж долго, и ожидание проходит незаметно. Здесь, возле Сатурна, просто потрясающе: такая чернота, и правильность, и терпение во всем, и не испытываешь никаких желаний. Можно прожить так миллион лет, и без желаний они проходят быстро и приятно. Требуется определенное количество времени. Потом, на земле, встретишь свою истинную любовь в эфире ТВ-шоу – какой сюрприз, что это происходит именно так! Это значит, что телевидение все-таки важно в каком-то смысле, раз уж двум людям уготована встреча на съемочной площадке ТВ-шоу. Телевидение, должно быть, поистине вечный способ рассказывать истории, раз уж вселенная позволила нам эволюционировать до изобретения телевизора. Есть так много вещей, которые можно делать со своим телом, если позволить ему расслабиться и гнуться по форме вселенной, которая представляет из себя сферические трубки, имеющие сферическую форму не только в одном направлении, например вдоль, но и внутри на каждом стыке, так что можно выгнуть спину через сферу колец Сатурна не только поперек кольца, но и внутри самого кольца, которое имеет сферическую форму на всем своем протяжении. Часть человеческой жизни состоит в соблюдении семейных традиций. Это часть ее настоящего сюжета. Если следовать традициям, не нужны никакие советники, которые, в конце концов, тебя угробят. Мне вообще не стоило пускать их в мой дом, но в итоге пришлось, потому что у моего ребенка были трудности, а умный человек видит связь между самым маленьким человеком и самым большим. Думали, что проблема во внимании, поэтому прибегли к обычным решениям при таком сценарии и привели семейных советников. Но даже пока приводили советников, на меня нахлынуло осознание, что они не помогут, хотя передо мной выложили все свидетельства в пользу того, что они будут помогать и могли помочь. А нужно было только следовать семейным традициям, в том числе не есть конфеты перед обедом. «Почему нельзя?» – спрашивал ребенок, которому хотелось сначала съесть торт. И всё, что нужно было сделать, это мягко сказать: «Потому что так не делается». Так вот с семейной жизнью то же самое: традиции очевидны, и они вплетены в саму ткань семьи. У кого-то может возникнуть соблазн спросить: «Что это за традиции?» Но не нужно спрашивать: «Что это за традиции?» Что действительно нужно, так это следовать им с верой, с верой в то, что следовать им достаточно. Если им следовать, не возникает вопроса, в чем они состоят.
Традиции – это доброта и семейные праздники, например. Это когда все находятся в одной комнате. Это открываться другим людям и держаться подальше от семейных советников. Семейные советники приходят из мира психологии, от тех, кто ничего не понимает в традициях, и безразличны к ним, и уничтожили бы их, если могли, и провели бы целую серию реформ. Им неведом закон, по которому человек приходит на землю раз в целый миллион лет с одной лишь целью – следовать семейным традициям. И не нужно спрашивать, в чем они состоят. Если задаешься таким вопросом, значит, в тебе нет веры. Действие влечет за собой познание. Семья была создана той силой, которая нам дает прожить человеческую жизнь, наконец, целый миллион лет спустя. Те, с кем мы здесь сталкиваемся или кто оказывается в семье, посланы не случайно. Нет смысла спрашивать, что такое семья. Если следуешь традициям, ты это знаешь. Темная стратосфера за пределами человеческой жизни – это место, где нечего бояться. Нет ничего страшного в том, что ты находишься так далеко от земли, от населяющих ее людей и их обычаев. Мало кто ошибается, находясь в стратосфере. И на земле мало кто из ее жителей ошибается, потому что в человеке заложено знание, что мы были посланы на землю, чтобы следовать семейным традициям. Семья должна быть вместе, а быть вместе и есть помощь. Привлечение советников – не выход, потому что, в конце концов, они убьют семью. Семья, которую свела друг с другом вселенная, не нуждается в советниках. Семейные советники были выдуманы на земле людьми, которые сами хотели быть семейными советниками, и они не должны становиться частью семьи, ведь только люди лишенные веры станут приводить в дом советников. Семья не создается без причины. Причина эта в том, что человеческая жизнь, ради которой нас отправляют на землю примерно раз в миллион лет, предусматривает структуру жизни с верой. Семья возникает из тайны жизни; она возникает из эфира. Здесь, по ту сторону жизни, не небытие; здесь отсутствует гравитация, а законы вселенной и законы физики не такие, какими ощущаешь их там, на земле. Это не значит, что эти законы лучше, но в тебе не должно быть страха; если расслабишься и сдашься им на милость, то обнаружишь, что законы, существующие здесь, по ту сторону жизни, в темноте вселенной, – это очень весело. Людям, которые любят аттракционы, знакомо ощущение скорости и головокружительного веселья, но тут твое тело не приковано к вагонетке на рельсах, ведь вместо рельсов здесь – кольца Сатурна. Тебя могут спросить: «Хочешь попробовать?» И правильный ответ – да, но только потом тебе нужно расслабиться. Вселенная, дав тебе умереть, больше тебя не убьет. Нужно время, чтобы привыкнуть, что ты не будешь продолжать умирать и что теперь ты в ином месте, где нет друзей, желаний и семьи. В стратосфере, при всей ее черноте, жизнь ощущается иначе. Жизнь не закреплена за человеческим телом, но со стороны может
Потом Энни рассказывала этой женщине, что ее жизнь будет меняться снова и снова, но она никогда не будет знать об этих изменениях в то время, когда они происходят, и что только в одну вещь в этой жизни нужно верить, и это – перемены. Женщина только что переехала в маленький городок, так что кое-что об этом ей было известно. Да, городок маленький, но если приложить усилия, говорила Энни, то, возможно, ей удастся сделать его достаточным – достаточным, чтобы делать там что-то важное. Затем Энни указала на двух лебедей, плававших по озеру вместе. Один лебедь был белым, другой серым. «Каждый человек является частью нашей большой социальной жизни, – говорила Энни, – и ты как эти лебеди, только в едином теле. Человек – это оба этих лебедя, понимаешь?» Тут лебеди окунули свои головы в воду, ведь они стеснялись того, что о них говорят; все всегда об этом забывают при лебедях. «Серый лебедь – это твое тело, – продолжала Энни, – а белый лебедь – это наша общественная жизнь. Видишь, как они плывут рядом? Как одиноко будет серому лебедю, если белый его покинет». Та женщина вдруг заплакала. Она не хотела, чтобы серый лебедь, который был ее телом, покидал белого, который был нашей общественной жизнью, или чтобы ему приходилось плавать без него. «Они должны плавать вместе», – подытожила Энни. Тут Мира вспомнила, что у Энни никогда не было родителей, в то время как у нее самой был отец, и вот она здесь, с ним взаперти внутри листа. Она всё еще оставалась ребенком. Энни повзрослела в большей мере, чем Мира, ведь у Энни никогда не было родителей, так что ей проще было войти в общественную жизнь, да и вообще знать, что она существует. Но у Миры был отец, так что ей не нужно было этого знать. Присутствие отца заставляло ее оставаться ребенком в доме ее детства, но Мира допустила большую ошибку, последовав за отцом в смерть, как если бы
В это же самое время она кричала, чтобы выбраться, звала: «Энни! Энни!» Голос позади нее произнес: «Откуда ты знаешь, что она нас услышит?» Но она знала, что этот голос ей лжет! Если бы Мира крикнула, Энни бы ее услышала и вызволила. Ей просто нужно крикнуть достаточно громко, перекричать весь этот гвалт внутри листа. Она знала, что Энни бы ее вызволила, если бы услышала. Она кричала до потери голоса, потом попыталась не бояться той логики, которая старалась ее удержать здесь, бесконечно приводя доводы, ведь она знала, что логика ее просто запугивает. Она пугала ее, стараясь убедить, но Мира начала отключать электричество. Но от этого лишь было ощущение, что она увязала еще глубже в этом подземном месте. Всё, что она делала, загоняло ее дальше в ловушку, и она не знала, почему вдруг стало так страшно, ведь раньше она здесь не испытывала страха. Никто нигде не услышит ее, и всем всё равно! Стенки листа были словно из бетона, и она была глубоко внутри, где страшно, и темно, и повсюду вспышки ярких цветов, и никто не замечал ее криков. Почему же ее крики не сработали, не помогли выбраться? «Энни! Энни!» Она была уверена, что кто-то должен услышать ее там, снаружи листа, но теперь уверенность ее покидала. Если бы только она начала кричать раньше, до того как вся эта штука ее захватила. Ее окружали зло, страх и ненависть, и чем дольше она там находилась, тем дольше ей оставалось там быть. Она понятия не имела, где находится выход, не видела ни лестницы, ни лифта наверх, это место было устроено так, чтобы не выпускать. Оттуда было не выбраться. Ей пришлось бы пройти через всё это запугивание, позволить этому голосу пугать ее еще и еще, пока бы у нее не появилась надежда выбраться. Она говорила себе, что голос не был ей страшен, что это была лишь ложь, попытка ее удержать. Так она продолжала делать вид, что не боится, отпускала беспечные шутки; потом, когда показалось, что это не помогает, Мира стала пытаться разрушить это место, выдергивала его прожилки, его провода и шнуры, но только крепче в них запутывалась. Всё начиналось сначала. Это место знало, как удержать ее наперекор всем ее надеждам выбраться.
Она пыталась объяснить им, что психология – это не выход, что нужно вернуться к тому, чтобы смотреть на поверхность. Даже пока она это говорила, в ушах у нее отзывались ее собственные крики. «Мы полностью потеряли из виду поверхность и то, как полезно считывать поверхность, а когда мы пытаемся прочесть то, что внутри, мы просто выдумываем то, что внутри». Неужели именно за это ее привели сюда, удерживают здесь и наказывают? Из-за того, что она не верила в истории о реальности того, что внутри? Но она не верила не в этом смысле. Она знала, что то, что внутри, существует, но, может, они говорили: «Нет, ты не знала, ты забыла, насколько реально то, что внутри». Она забыла о власти того, что внутри; забыла, как оно сильно и что оно может утянуть под себя и, в конце концов, заточить тебя там, так что даже Энни тебя не услышит, где бы она ни была. Но Мира вовсе не это имела в виду! А может, и это. Она теперь запуталась в том, что такое поверхность, и в том, что такое внутри.
Потом внезапно в лист ворвался квадрат света и взломал его посередине, и золотой солнечный поток устремился по его прожилкам, так что жизнь стала рваться наружу, а не истекать из листа, и Мира выпала, она выпала вон из листа.
И тогда она услышала голос отца: «Теперь моя дочь не здесь, и если эта часть вселенной имеет ей что-то сказать, я скрою от нее то, что сделала моя дочь, и отвечу ей „я“ за нас двоих».
4
Энни и Мира хотели поговорить, поэтому они взяли свои чашки с чаем и вышли посидеть на лестничную площадку, а потом вышли на улицу, потому что Энни захотелось сладкого. Они остановились у кондитерской лавки и долго рассматривали через стеклянную витрину шоколадные конфеты, выбирая, какую из них съесть напополам. Энни хотела покрытую серой с перламутровым отливом глазурью конфету в форме кристалла размером с ранетку. Она сказала, что всегда хотела ее попробовать – такую красивую, с резными гранями. Но Мира увидела, как продавщица перекладывала эти конфеты на поднос, и тогда она подозвала Энни и показала ей, что это не твердый кристалл, как воображала Энни, а дрожащий, похожий на желе десерт, и в нем совсем нет ничего особенного или волшебного.
Тогда они зашли внутрь и сели за круглый столик. Мира ощущала близость с Энни. Пусть даже они не настолько близки, насколько могут быть близки два человека, всё равно они сидели за одним столом, и это было очень хорошо. Не обязательно быть настолько близко, насколько это возможно, чтобы было хорошо. Она знала, что Энни приводила в эту лавку и других людей, с кем делила напополам коробочку с девятью конфетами.
Мира думала, что останется в листе навсегда. Она думала, что листом стало теперь ее тело, и именно такова теперь ее жизнь: ничто из этого не стряхнуть. Она почти забыла, каково было находиться вне листа. Потом пришла Энни и вытащила ее. Энни спросила, не хочет ли она взять конфет. Энни поняла, что Мира в листе, но ей потребовалось немало времени, чтобы это осознать. Она увидела там Миру, не понимая, что видит. Потом, спустя много месяцев, она наконец осознала, что именно она увидела; там, внутри листа, была Мира.
Энни хотела рассказать ей, что произошло: «Случилось так, что ты ушла в лист». Энни рассказала ей всё, что увидела, не пытаясь в чем-то ее убедить. Она не говорила: «Можешь оставаться в листе столько, сколько захочешь», – но и не говорила: «Ты не должна оставаться в листе». Она просто рассказала Мире, что увидела, что Мира ушла в лист. «Ты кажешься очень бледной и очень неподвижной в последнее время, и мне хотелось бы знать, где твои чувства». Энни сказала это очень ласково, почти прикасаясь губами к самому листу, будто целуя его, и ее дыхание было похоже на поцелуй, и Мире стало немного щекотно от ее дыхания. И тогда Мира ощутила шевеление жизни, будто впервые почувствовав тело и впервые за долгое время услышав, как звучит человеческий голос.
Мира ощутила на себе дыхание Энни, от которого по ней пробежала дрожь. Потом Мира вздрогнула и начала возвращаться к жизни, увидела, чего ей так не хватало и насколько сильно. Хотя она была счастлива находиться так далеко, она осознала, что скучала. Ей чего-то недоставало. Она могла проспать все дни до конца своей жизни, ничего не ощущая, ничего не видя. Такое существование становилось для нее уютным домиком. Зачем же ей захотелось вернуть все эти чувства, если чувства и люди стали такими трудными? Но чувства и люди не были такими уж трудными. Люди любили ее, или хотя бы некоторые из них, или Энни, возможно. Она наверняка любила Миру, ведь больше никто не отправился искать ее в листе и не вытряс ее оттуда. «Пора», – произнес высокий, звенящий голос. Но точно так же, как она не была готова к смерти отца, когда узнала о его болезни, так же не готова она была вернуться в мир. Она чувствовала себя слишком усталой для этого. Она не хотела, чтобы ее тормошили. Она хотела, чтобы ее оставили в покое. Лист был неплохим местом для жизни. Она была со своим отцом. Ей не нужно было общество других людей, ничего для нее не значивших в сравнении с отцом. Она просто хотела находиться у воды или в любом другом месте, где был ее отец. Он умер, и Мира видела, что он ушел в лучшее место, где ему не нужно было быть личностью, и что в смерти нет ничего страшного. Так, без страха, она отправилась туда. Она последовала туда за отцом. Но как она могла оставаться там, когда ее ветвями шуршала Энни? Мира увидела ее прекрасное лицо – лицо человека, пришедшего ее спасти. Со стороны Энни это было очень смелым поступком: прервать ее пребывание в листе, где она была бы рада остаться. Но она не была рада остаться там навсегда. Даже без любви Энни она, в конце концов, почувствовала бы, что пора выбираться.
Энни сказала, что хочет попробовать одну их тех больших перламутрово-серых конфет в форме кристалла, а Мира сказала, что хочет попробовать трюфель, и, когда Энни села за стол, Мира по ошибке назвала ее «мамой» – обернулась, стоя у кассы, и окликнула: «Мам!» Мира сразу рассмеялась и попробовала сгладить ошибку, объясняя: «Ой, я просто смотрю на эти шоколадки с надписью „мама“». И краем глаза она посмотрела, есть ли на витрине хоть одна с надписью «мама», и там действительно лежало несколько штук. Энни сняла с нее сонное заклятье смерти, и Мира сказала, что хочет выпить чая с ароматом розы. Они собирались выпить чаю с печеньем и шоколадом, но не с той красивой перламутрово-серой конфетой-кристаллом, о которой сначала мечтала Энни. Энни решила, что ими лучше просто любоваться, а не обладать, что верно также и в отношении некоторых других вещей в этом мире.
Сидя напротив Энни, Мира задумалась, верно ли это в отношении ее и Энни, ведь иногда человеку суждено идти по жизни на расстоянии от любимого человека, и дистанция эта нужна, чтобы сделать отношения еще прекраснее. Самое важное – установить со всем в жизни правильную дистанцию. Стоять на правильном расстоянии, как Бог, отступивший от холста – ведь стоя слишком близко, увидеть ничего нельзя, так же как нельзя ничего увидеть, стоя слишком далеко. Вот так она и сидела напротив Энни там, за столиком в кондитерской лавке. Через стол Энни удалось вытянуть Миру обратно к жизни – обратно к человеческой жизни.
Потом они шли по улице мимо кирпичных зданий и зданий из бетона, бетон был и у них под ногами, а над ними было небо и глубокая тень на улице, по которой они шли. Они вышли с лестничной площадки в доме Энни, где они сидели на ступеньке, и Мира случайно оставила там свою чашку с чаем, но Энни взяла свою, так что им нужно было вместе пойти в какое-нибудь заведение. В округе было много заведений, куда они могли пойти, и Энни пригласила Миру пойти куда-нибудь.
Мира забыла, как Энни была добра: в ней была невинность, какой не дано самим невинным. Мира забыла, какая Энни хрупкая. Она забыла, кто из них был сиротой; у кого из них было всё, а у кого – совсем ничего. Отчасти в этом была вина мира, в котором они жили, – обычного мира, где такое забывается. Из них двоих родителей не было у Энни. Для нее единственным отцом и матерью, каких она знала, было здание в сером и очень большом городе, пыльное и хмурое, где одеяла были слишком тонкие и из-под них всегда торчали пальцы ног. Миру каждую ночь укладывал спать отец, подтыкая одеяло и рассказывая самые прекрасные сказки – о любви, принцессах, золотых шарах, колодцах, преображениях и лягушках – сказки его собственного сочинения в ответ на ее жадные просьбы. Энни же приходилось самой сочинять сказки, и у нее не очень-то получалось. Иногда историям, которые Энни рассказывала сама себе, не было конца, и пока они длились, они становились всё более мрачными, следуя вдоль длинной тонкой нити, и не было никого, кто ласково вернул бы ее обратно. Так как же ей удалось вернуть Миру? Энни знала об опасности зайти так далеко, что потом уже не найти дорогу обратно. Она видела, что именно это происходило с Мирой, поэтому она помогла ей смотать обратно нить ее истории. Она очень ласково смотала эту нить, закрепила и отдала Мире в руки, чтобы Мира делала с ней, что хотела. Это была мягкая белая нитка вроде той, что повязывают тонкие картонные коробки с выпечкой. Энни отдала ее Мире, и Мира поняла, расставшись с Энни в тот день – после девяти шоколадных конфет на двоих, – что может размотать ее снова, если захочет, и даже размотать в точно таком же направлении. Но она оставила ее в кармане, и пальцы то осторожно ослабляли ее петли, то снова стягивали в тугой клубок, а в какой-то момент ей даже этого не хотелось делать. Вскоре прикосновения к этой нити стали вызывать у Миры тошноту, держать ее всё время в кармане было уже слишком. Так что она положила ее в чайную кружку на своем письменном столе – нить, которую ей показала Энни.
5
Тебе грустно оттого, что ты живешь в черновом наброске – халтурно сделанном, торопливом, экспрессивном, неоформленном? Нет, ты гордишься тем, что у тебя достаточно сил, чтобы жить здесь и сейчас – быть расходным материалом, солдатом Господа Бога, которым можно пожертвовать в этой первой версии мира. Есть повод для гордости в том, что тебя создали ради того, чтобы потом появился лучший мир. Есть повод для гордости в том, что нас создали с единственной целью – чтобы выбросить.
Есть в черновике что-то волнующее: он анархичен, бессвязен, полон жизни и изъянов. В черновике есть что-то, чего нет во второй редакции.
Наши жизни полны несчастий, но каков же азарт быть здесь вместе, в это ужасное время, зная, что жизнь не будет так ужасна, когда придет время следующей версии? У людей будущего не будет того, что есть у нас в этой жизни, хотя мы даже не можем порадоваться обладанию этим, потому что не верим, что когда-нибудь будет мир, в котором наши частные страдания исчезнут.
Будут ли в новом мире рождаться дети? Будет ли существовать романтика? Или люди будут просто вечно праздно шататься и любить вселенную – такую чистую и добрую, – что не будет нужды в детях, чтобы познать любовь? Каким странным и печальным им покажется наш мир, если они когда-нибудь о нем узнают: нам приходится производить на свет новых людей посредством наших собственных тел, чтобы среди миллиардов уже живущих людей был кто-то, кто сможет нас полюбить, кто-то, кого мы будем любить в ответ. В новой версии мира все будут любить всех, и, оценивая наши жизни, с содроганием думать: «Им нужно было исторгнуть другого человека из самых грязных своих органов, а иначе им некого было по-настоящему любить и не было никого, кто по-настоящему любил их – за исключением их собственных родителей, которые так же исторгнули их из самых грязных своих органов». Каким грубым и нелепым покажется им наш мир! Каким ничтожным, трагичным и несовершенным, когда они узнают, чем нам приходилось заниматься, чтобы обрести любовь.
И всё же мы видим, что в нем есть прекрасное. Мы видим красоту так, как им никогда не будет дано. В следующей версии мира люди не будут понимать красоту, потому что мир будет гораздо более целостным. Смог бы вынести такую полноту кто-то из нас, существ первого черновика? Разве бы мы не ощутили себя неуютно в таком совершенном мире?
Вот они, мы, живем в конечных титрах этого фильма. Каждый хочет найти свое имя на экране. И кто бы этого ни хотел, способен это сделать. Этой работой мы все сейчас и заняты: просто размещаем свои имена на экране. Нам была дана технология, чтобы мы могли сделать лишь эту пустячную вещь, здесь, в самом конце мира, это последняя отрада, наш утешительный приз.
– Я бы хотела вернуться после смерти, чтобы увидеть…
– Что?
– Сохранило ли человечество мои работы. Выставляется ли мое искусство пятьдесят, семьдесят пять, сто лет спустя.
– Значит, ты хочешь вернуться на землю, чтобы себя загуглить?
– Да. Бессмертие – это когда гуглишь себя вечно.
Затем дни стали очень темными. На фоне неба вырисовывались силуэты деревьев, и мимо проносились темные очертания людей на велосипедах. Они напивались и ездили на велосипедах в проливной дождь.
Ливни чередовались с жарой – невыносимой жарой! Жара стояла, стояла и никак не заканчивалась, как будто злой старший брат уселся тебе на лицо и не слезает. Мы лежали под своими братьями и потели. Кто же знал, что мир станет таким жарким, ведь когда-то он был прохладным и жизнь только начиналась?
В те времена свежий прохладный ветерок казался началом чего-то особенного. Адам и Ева в своем эдемском саду наслаждались приятной весенней прохладой. Им обоим было немного зябко, и зверям тоже, а воздух был холодным, как стекло. Воздух был очень чистым тогда, в самом начале времен. Не было всех этих парящих всюду частиц пыли, пыли веков и тысячелетий, лежащей на всём сущем. В самом начале времен не было пыли. Хлопья кожи всех когда-либо живших людей заметают под мебель, под ковры тысячелетие за тысячелетием. И все-таки пыль никуда не девается! Она всё еще среди нас. Трудно представить, какими легкими и свободными были когда-то листья, как счастливы были птицы. Мы проводим свои дни в пыли умерших людей. Вышли из душа, две минуты – и мы уже грязные. Слишком омерзительно, чтобы об этом говорить.
Мы жили, словно плавая в супе – депрессии такой узкой и такой глубокой, что мы даже не осознавали, что переживаем ее. В воздухе и в наших жизнях наступил страшный застой. Мы стояли, не шелохнувшись, в замершем времени. Будто мы пассажиры самолета, который медленно заходит в плоский штопор и устремляется к земле. Что делать? Смотреть на других людей или не смотреть? Держать кого-то за руку и говорить «я люблю тебя», пусть вы только что встретились? Или зажмуриться и думать о тех, кого любишь, или о своем прошлом, или молиться? Мы метались между этими стратегиями, как мошкара, – порой молились, порой зажмуривали глаза, порой думали о прошлом, порой говорили «я люблю тебя» случайному встречному, – а в это время цивилизация штопором обрушивалась вниз. И вся вода, даже очищенная вода в пластиковых бутылках, содержала пластик.
Повезло ли нам: быть избранными, чтобы жить в это ужасное время – быть избранными, чтобы жить в это душераздирающее время, – ведь любой момент человеческой истории раздирает душу пуще ее конца?
Как одиноко было в конце света не иметь рядом всех тех, кто жил до нас, чтобы разделить эту участь вместе. Мы хотели, чтобы в этот момент они вернулись. Мы поняли, почему в историях об апокалипсисе кости умерших катались по земле и все, кто когда-либо ходил по ней, были собраны в одном месте. Просто потому что живым нужна компания мертвых. Мы хотим, чтобы наши предки помогли нам. Нам страшно. Мы хотим, чтобы они были рядом, чтобы они всё это видели, как хочет умирающий отец, чтобы все его близкие были рядом, собрались у его одра. Так и мы хотим, чтобы все, кто когда-либо населял этот мир, были с нами, когда мир, частью которого все мы были, наконец, прекратит свое существование. Нам кажется, что у них есть право это увидеть, быть здесь в его последний день. Каждый человек, когда-либо живший на земле, является частью этой версии мироздания, которой приходит конец, так что все когда-либо жившие должны собраться вместе, когда опустится занавес.
Что люди следующей версии мироздания будут думать об этой первой версии – если они сохранят о ней какие-то воспоминания? Они будут помнить эту первую версию так, как мы помним свою первую любовь. Вторая версия будет как зрелая любовь: долговечная, степенная, устойчивая и правильная. Она будет не похожа на первую любовь: краткую, травматичную, бесцельную и совершенно неправильную. Люди будущего будут оглядываться на мир, в котором мы живем сейчас, с некоторым недоумением и благоговейным страхом, не вполне веря, что жизнь могла быть такой, подобно тому, как мы, состоя в зрелых отношениях, не можем поверить, что прожили те, первые. Какая-то наша часть всегда будет любить первого партнера и немного по нему тосковать. Так и люди в следующей версии мира в самой глубине своего естества сохранят знание об этом первом черновике – беспорядочном, грязном, опасном и неправильном – совершенно не похожем на прекрасный новый мир, в котором однажды будут жить они.
Или, возможно, на самом деле мы не тоскуем по первой любви, несмотря на все песни и истории, которые внушают нам обратное. Возможно, мы просто готовим человеческую душу для еще более глубокой тоски, которую она почувствует однажды, когда ощутит каким-то своим тайным крошечным средоточием присутствие этой первой версии мира и в замешательстве будет стремиться вернуть ее со всеми ее несовершенствами.
Возможно, человеческая душа готовится к тоске, от которой не будет спасения, как только люди устроятся в новой версии мироздания. То место будет лучше во многом – во всем, что имеет значение. Оно будет райским по сравнению с миром, данным нам, сидящим тут на корточках, словно подростки в квартире с непристойностями на стенах.
Но как те люди будущего не смогут вернуться в прежнюю версию, так и мы никогда не сможем вернуть мир, в котором мы жили с нашей первой любовью. Так что он останется Богу в следующей версии, когда ему будут сниться темные сны о нашем мире. Он не то чтобы будет жалеть, что его нет здесь с нами, но почувствует, что в прошлом была особая витальность, которой нет в настоящем.
6
Теперь Мира работала в ювелирном магазине в отделе колец с драгоценными камнями. Среди них были розовые аметисты, ограненные в форме овалов и квадратов, маленьких груш и капель, – все яркие и блестящие. Миниатюрные бриллианты были втиснуты в золотые закрепки в форме полумесяцев и сверкали. Там были кольца из белого золота, розового золота и золота насыщенно желтых оттенков и холодной платины, содержавшие в себе глубокую и скрытную синеву. Мира целыми днями сидела и пристально разглядывала эти кольца. Элегантный золотистый топаз тридцатишестигранной огранки в форме прямоугольника был окружен крошечными белыми жемчужинками; кольцо сидело на пальце округло, крепкое, как миниатюрное яйцо. Арбузной окраски турмалины с полосками красного, переходящими в зеленый, напрашивались, чтобы их облизали, как леденец с разными вкусами на концах. Некоторые кольца были покрыты эмалью нежнейшего оранжевого или экстравагантно зеленого цвета. В уголке мужской печатки из черного опала была выгравирована падающая звезда.
Мира караулила эти яркие плоды, выкопанные из самого центра земли, а они лежали, пульсируя, на черном бархате. А потом в дверях появлялась какая-нибудь дама с толстыми морщинистыми пальцами, желавшая примерить тяжелый камень, или женщина с тонкими вялыми пальцами, слишком слабыми, чтобы носить даже самый маленький камушек, и суть красоты кольца пропадала, как только оно оказывалось на пальце.
Пока лучшие из ее бывших сокурсников писали статьи для журналов, Мира оставалась на одном месте, прикованная к магазину, зачарованная синими, как полночь, спесивыми сапфирами. Любой из преподавателей, знавший Миру со времен ее обучения в колледже, не удивился бы, увидев, как она сидит, ссутулившись, за прилавком магазина.
Потом в один день она прочла в газете, что Мэтти мертв. Ужасная авария. Его машину нашли в воде, а в ней сидел Мэтти.
Читая некролог, написанный его женой и двумя детьми, из тона их повествования и рассказанных историй становилось понятно, что Мэтти всегда был медведем. Конечно, в юношеском возрасте мало в ком можно признать медведя, ведь они еще не выбрали, ради кого жить. В среднем возрасте Мэтти усердно работал в хозяйственном магазине своего тестя. Он так и не потряс мир в качестве критика.
В тот день все твердые драгоценные камни казались водой. У Миры в груди была пустота. Вечером от нее потребовалось продать огненный рубин, обрамленный сорока бриллиантами. Когда она отказалась, ее босс привел продавщицу из отдела часов, и Мира ждала, пока старик расплачивался кредитной картой: шестьдесят тысяч долларов.
В срединные годы жизни культура уже не доступна тебе в той мере, в какой была раньше. Ты оказываешься почти исключенным из нее. Вечеринка гремит за закрытой дверью. Ты едва слышишь музыку и голоса, и обрывки подслушанных разговоров – это далеко не вся история. Нет особого удовольствия в том, чтобы улавливать отдельные звуки через стену. И дело не в том, что молодежь тебя исключает, так что не надо начинать завидовать молодым людям, которые сами не то чтобы хорошо проводят время. То, что они отлично выглядят, не значит, что они отлично себя чувствуют.
Богу не угодно, чтобы критика самой динамичной части культуры исходила от человека среднего возраста, поэтому сердце культуры скрыто от твоих глаз. Но когда Бог закрывает от твоего взора культуру, он открывает ему всё остальное. Но что же это остальное? Смена сезонов, птицы, ветер в кронах деревьев. Так что не нужно пытаться угнаться за прежними формами зрения. Вместо этого научись видеть по-новому. Возможно, сейчас тебе кажется, что зрение утрачено или что ты не понимаешь того, что видишь, и всё же здесь еще есть, на что посмотреть. Богу всё равно, что ты думаешь о
В середине жизненного пути Бог срывает с нас все покровы. Посмотрите, что на самом деле случается в середине жизни: упадок здоровья, смерть друзей, потеря работы, странное чувство времени. Все эти вещи служат доказательством того, что с человека срывают всё. Боги отрывают от нас наших родителей, наши амбиции, наши отношения с друзьями, нашу красоту – у разных людей разное. С одних людей срывают больше, с других – меньше. Они срывают с нас всё, что мешает им видеть нас яснее.
Чей-то бездумный брак в двадцать пять лет, наверное, простителен в свете юности, но когда с нас срывают покровы, все наши поступки рассматривают так, будто их совершил человек вечный и целостный. Без шика и красоты юности всё, что мы когда-либо делали, выглядит теперь иначе. Мы становимся способны увидеть сделанный нами выбор как обособленное деяние, сам по себе, а не как этап нашего жизненного пути, ведь если прогресс в истории человечества – всего лишь иллюзия, то же самое можно сказать о прогрессе в жизни отдельного человека.
В момент, когда срывают покровы, человек становится ясен самому себе. Мы получаем способность видеть свои недостатки и ограничения так, как никогда прежде. Жизнь и личность получают новое направление, когда чувствуешь на себе взгляд богов.
Те несколько мгновений настоящего присутствия, которые тебе довелось испытать за свою жизнь, могут означать, что внутри кого-то рядом с тобой находился кто-то из богов и через него смотрел на тебя. Те несколько мгновений, когда нам открывалась истина о другом человеке, могут говорить о том, что Бог в то мгновение находился в нас и использовал нас, чтобы рассмотреть того человека. Когда они подсвечивают черты другого человека, это всё равно что включить свет в темной комнате. Возможно, этот момент видения мы запоминаем лучше, чем всё остальное в нашей жизни.
У человека, на которого боги смотрят через тебя, часто возникает к тебе особая привязанность. Этот человек может обнаружить, что много думает о тебе, и ты тоже можешь обнаружить, что много думаешь о нем. Часто случается так, что эти два человека чувствуют, что им суждено быть в жизни друг друга. Они могут нравиться друг другу, а могут не нравиться или не иметь друг к другу никаких определенных чувств, но всё же так или иначе мистически оказываются – на несколько минут, часов, недель или лет – на орбитах друг друга, как будто происходит что-то очень важное.
Затем человеком внезапно овладевает желание быстро и кардинально изменить свою жизнь – и часто это желание скрыться от взгляда богов. Ему может казаться, что происходит что-то угрожающее – что-то опасное, от чего он должен бежать. Человек может искать причину этому чувству в сделанном им выборе или всё больше убеждаться в том, что он мог бы добиться лучшей жизни, чем та, которой он живет сейчас. Люди могут винить человека, в которого вселились боги, во всех своих неудобствах, поэтому они пытаются сбежать из своего дома. Некоторые переезжают в город поменьше или разыскивают того, кого они любили прежде, и стараются снова быть с ними вместе. Холостяки желают жениться, а женатые хотят получить развод; использовать свой последний шанс на прекрасную жизнь, которой они достойны.
Но боги, наблюдающие за тобой изнутри ближнего, не исчезнут, если ты сбежишь от своей жизни. Они оставят тело твоего ребенка, твоего соседа или твоего друга – в кого бы они ни вселились, чтобы наблюдать за тобой, – и найдут тело в твоей новой жизни, в которое можно вселиться, и продолжат наблюдать за тобой из него.
Иногда боги принимают форму бактерии или вируса, и зачастую то, что считают болезнью, – просто рой захвативших тело богов. Соответственно, болезнь отчасти так утомительна потому, что в тебя вторглись боги. Они используют твое тело, чтобы наблюдать за кем-то рядом, чтобы увидеть, каковы люди в этом мире, чтобы сделать их лучше в следующем.
Иногда боги убивают тела людей, в которых они поселяются. Они говорят себе, что сводят больных в могилу, чтобы оценить тех, кто соберется вокруг умирающего; чтобы посмотреть, как они поведут себя в такой критической ситуации. Но на самом деле это просто потому, что они не знают верного способа покинуть чье-то тело без того, чтобы случайно его не убить.
В ту неделю, когда от Миры отрывали ее отца, она ощущала присутствие в нем наблюдающих за ней богов. Вот тогда она увидела себя в истинном свете: что искусство и книги она любила сильнее, чем собственного отца. Боги отметили это и покинули тело отца.
Как же Миру бесило, что в этой версии мироздания ей выпало быть птицей. Как бы ей хотелось, как и ее отец, родиться медведем!
Мира чувствовала себя плохо. Если бы она могла обернуть прошлое вспять, она бы это сделала. Она жалела, что не пользовалась возможностью проводить с ним столько времени. Она причинила боль отцу и обделила саму себя.
Но хотелось ли ей изменить прошлое, потому что она прожила его неправильно, или сожаление – это просто ошибка в том, как она сотворена? Самым важным в ней для Бога был ее импульс критика – ее желание всё переделать. Вот, что в ней было самого важного. Но этот импульс всё переделать заставлял ее страдать. Когда она окидывала мысленным взором свою жизнь с отцом, она хотела запомнить то, как они смеялись, его живой характер, его доброту, всё то хорошее, что она делала для него, всё сделанное с любовью. Почему красота, которую открыла ей его смерть, не могла пересилить ее желание изменить то, как всё сложилось прежде?
Он не хотел сообщать Мире о том, что находится при смерти, потому что хотел, чтобы она продолжала жить своей жизнью. Но также он хотел, чтобы она была рядом, и у него не всегда получалось не расстраиваться из-за того, что она нечасто его навещала, особенно в последний его год. Она хотела быть ближе к отцу и проводить больше времени вместе, но что-то внутри нее заставляло ее держаться поодаль, может, дальше, чем следовало. Однако это казалось важным, и как будто так было надо – оставаться в большом мире без него, как если бы повторялись требования прошлого, когда она пыталась держаться на расстоянии, иначе рисковала навсегда провалиться в колодец на двоих. Он согласился, что хочет того же – чтобы она жила в большом мире без него. Оба они хотели одного и того же – чтобы другой жил своей собственной жизнью, – но они также хотели быть рядом и жить одну жизнь.
В тот последний год она обнаружила, что ей трудно быть рядом с ним. У них обоих на глазах были шоры, никто из них не хотел видеть приближающийся конец. Ему было неловко желать, чтобы она осталась, и сразу же – чтобы она вернулась, а она чувствовала себя виноватой из-за того, что хотела уйти. Но она приносила ему всё, что находила в мире хорошего, карамельки в серебряно-синих фантиках. Но она не всегда возвращалась с подарками, боясь стать ему женой. Ей нравилось чувство, существовавшее между ними, когда она была маленькой девочкой и он рассказывал ей истории о трех взрослых братьях: они отправились в мир, и каждый из них искал свое сокровище, и каждый возвратился домой с чем-то особенным, что они нашли как бы отвечая на загадку, которую загадал им отец, – каждый по-своему. Что же это была за загадка, ради ответа на которую Мира была послана в мир? Может быть,
Потом все эти воспоминания вызвали у Миры чувство усталости, похожее на то, что она испытывала в год, когда умирал ее отец. Она сидела с отцом у него дома, и будто какой-то странный наркотик разливался по ее венам, погружая ее в глубокий сон, заставляя зевать, один зевок за другим – самый тяжелый наркотик, какой она знала. Мира сидела, беседуя с отцом, на диване, и тяжелый год давил на нее всем своим весом, удушающий, как сам сон. «Почему бы тебе не прилечь и вздремнуть на диване?» – спрашивал ее отец, а она отказывалась, ведь ей нужно было идти домой. Она не могла позволить себе уснуть у него на диване в этом доме смерти и умирания, хотя однажды все-таки уснула, а когда проснулась, в ее сердце было светло, как в сердце невинного ребенка. Отец смотрел телевизор в наушниках. Было так здорово проснуться рядом с ним у него дома.
Такова была их жизнь во всей ее полноте в первом черновике их совместного существования.
Она вспомнила, как он махал ей рукой на прощание, стоя на крыльце, и не поворачивался спиной, чтобы зайти в дом, пока она не проходила половину квартала и не скрывалась от его слабеющих глаз, а может, еще чуть-чуть дольше.
Исхудалая спина ее отца, одетого в трехцветную трикотажную кофту и штаны цвета хаки. Его худоба, выпуклые кости спины под ее ладонями – когда она его обнимала, чувствовался каждый позвонок, – царапающая щетина на его плохо выбритой щеке, куда она целовала его при встрече. И когда она сняла висевшую над телевизором картину, убирая дом через месяц после его смерти, квадрат стены под картиной слегка пульсировал в форме сердца, как будто дом действительно любил ее из-за того, как сильно любил ее отец, который подолгу сидел перед этой стеной своей гостиной, любя дочь каждый день своей жизни.
Поделиться книгой: