Чистый цвет

Любить своего ребенка просто. Нет ничего проще на земле. Отец зачастую испытывает к дочери особую любовь. Желание посвятить ребенку весь свой интерес и гордость естественно. Просто любить собственное творение. Но это долг, который ребенок никогда не сможет отдать, – быть тем, кому отдали всю любовь и заботу. Кажется, в этом нет никакого равновесия.

В жизни есть некоторая безжалостность. Кажется, в ней нет равновесия – и в частностях это так. Никто из нас не способен отступить от жизни достаточно далеко, чтобы увидеть равновесие, которое в ней все-таки есть. Ребенок никогда не будет тем, кем хотят его видеть родители, да и не должен быть. Даже если дочь усвоит уроки отца, она превратится в совершенно неожиданное для него создание. Но это совершенно необходимо. Так меняется мир, так развиваются и меняются ценности и критика. Ребенок должен следовать правилам своего собственного бытия. Родитель никогда не сможет по-настоящему понять, что это за ценности или правила. Ребенок – чужой для родителя, что родителя немного ранит. Вся жизнь ребенка может казаться предательством. Но жизнь – это не предательство жизни.

Родителю не стоит чувствовать себя преданным, но в свой короткий век он не может этого избежать. Дочь может чувствовать вину за то, что живет по своим законам, но жизнь заставит ее жить по ним. Так же было и с ее родителем; она думает, что она первая, кто так страдает, но это не так. Не каждый родитель заранее знает, что быть родителем значит в конце концов испытать эту боль; что то, что ты считаешь самым важным, не будет самым важным для твоего ребенка. От этого иногда страдает и ребенок.

Родитель считает, что ребенок должен что-то сделать, чтобы это исправить, но это против законов жизни, поэтому ребенок не может ничего поделать. Ребенок от этого тоже страдает. Не дочь выдумала правила жизни, у жизни свои законы, как и у ее родителя, да и у самой дочери. Например то, что дочь должна покинуть отца и отправиться в большой мир. Не дочь это выдумала. Это само происходит в ее теле. Тело становится женщиной, и оно не может свернуть с пути.

* * *

Мира чувствовала, что ее отец хотел бы на ней жениться. Но даже если бы она сама того хотела, она не могла так поступить. Это один из самых важных запретов, которые налагает жизнь. Может, потому что этого хочет родитель. Вот жизнь и не позволяет.

Должен ли ребенок чувствовать вину за то, чего не позволяет жизнь? Нет, ребенок естественным образом сонастроен с жизнью вопреки желаниям родителя, а значит, у дочери больше власти, и поэтому она чувствует вину за то, что у нее больше власти. Кажется, что будет более правильно, если всё будет наоборот.

Что же такого противоестественного натворила Мира, чтобы отобрать так много власти у своего отца? Ничего. Это было естественным ходом вещей, угодным жизни, и поэтому она заставила ее это сделать, нашептывая: «Иди в большой мир и найди кого-нибудь еще для любви. Пока твой отец плачет в одиночестве. Перестань всё время думать о своем отце, плачущем дома в одиночестве».

Может быть, теперь, когда он умер, она может выйти замуж за своего отца. У Миры сама собой возникла эта мысль, когда она вошла внутрь листа. Потом ее оттуда вытащила Энни.

7

Энни переехала в маленький городок, чтобы работать с группами людей, помогая им избавиться от их коллективных заблуждений. До Миры дошли слухи, и она растерялась и расстроилась, узнав, что Энни занимается именно этим. Уже прошло некоторое время с их последней встречи, когда Энни вытянула Миру из листа, но Мира по-прежнему часто о ней думала. Когда Мира ощутила мудрость окружавшей ее вселенной, она узнала, что быть семейным советником – неправильно, и ей казалось важным сообщить об этом Энни. Мира не думала, что Энни постигнет наказание за то, что она стала семейным советником, но ей не хотелось, чтобы она тратила свою жизнь попусту.

Мире казалось, что она понимает, чего Энни надеялась достичь, работая семейным советником в том маленьком городке: люди приглашали советников, потому что не могли больше терпеть. У семейных советников имелись собственные представления об отношениях, о психике и о мире людей, о том, что значит быть частью семьи и какие семьи считать извращенными. Они выдумывали истории, вмешивались в структуру, данную людям, древнюю, как дерево. Семейные советники были садовниками семьи, подрезая ее ветви. Но нужен ли семье садовник, чтобы придавать ей форму?

* * *

Человеку присуще желание исправлять положение вещей, но если мы думаем, что, став советниками, действительно сможем что-то исправить, то заблуждаемся. Если кто-то вмешается в творение, Бог вернет всё как было. Любое изменение, которое вселяет надежду и кажется улучшением, – если его внес человек – вскоре будет обращено вспять Богом, ревниво отстаивающим свое право вносить изменения.

Энни выросла в приюте для сирот, поэтому, возможно, она этого не знала. Ей нужна была помощь родного человека. Кто был роднёй Энни? Мира думала: «Я».

Поэтому она решила поехать навестить Энни в ее новом доме.

* * *

Стоял погожий осенний день, когда Мира выехала из города с коробками, куда сложила все свои вещи. Пока она вела машину, в каком бы направлении она ни посмотрела, ей встречались то пылающе красное дерево, то задумчиво желтое, а еще было много жизнерадостно зеленых деревьев, у других же листья были ярко-оранжевые, и ни один листок еще не упал на землю, не засох и не сломался. Опавших листьев цвета асфальта не было видно. В той части света, где жила Мира, уже три месяца стояла медленная, самая роскошная осень, и ничто не спешило к зиме. Зима настанет в свое время. Мира знала, что листья были одной из главных причин, по которым существовали деревья. Она ехала мимо миллиардов листьев, триллионов, целой вселенной листьев, листьев было больше, чем когда-либо было рождено людей. Она мчалась мимо них на своей маленькой желтой машинке.

* * *

За рулем ей вспомнился один из первых случаев, когда она была тронута до глубины души, стоя перед «Ростком спаржи» Мане. Всё дело было в простоте его выразительных средств, легкости его мазка, приглушенности его красок, в том, какая ничтожная вещь – спаржа, в том, как имя художника напоминало красивый листок в уголке. Всё дело было в идеальном балансе старания и небрежности и в том, что он вложил в каждую линию свое нежное и скромное сердце. Она знала, что теперь ее всегда будут притягивать его картины – в каком бы музее мира она ни была.

Мира знала, что люди творят, потому что были созданы по образу и подобию Божьему – это не значит, что мы выглядим как Бог, это значит, что нам нравится делать то же, что нравится Богу. Творить жизнь, как и творить искусство, – значит придавать форму духу.

* * *

И тут ей пришло в голову: «А что если, когда Мане умирал, жизнь, покинув его тело, перешла в поросенка, которого вели по улице? А что, если часть духа Мане вошла в доктора, стоявшего у кровати?» Смогут ли эти части души посредством некоего магнетизма когда-нибудь снова найти друг друга? Есть ли в духе, когда-то населявшем тело, что-то, что, даже если его расщепить на тысячу кусочков и отделить их друг от друга на сто лет, если содержащие их тела окажутся рядом, сможет притянуть эти тела друг к другу?

Что если часть духа, который был в Мане, путешествовала через поросят, растения и людей, пока не оказалась в Мире, и именно поэтому ее так притягивали его работы – ведь дух притягивает свои родственные части, как сироты ищут родственников?

Дух побуждает художника творить искусство, создавать произведение, которое будет, точно звуковой или световой сигнал, звать, призывать родственные души приблизиться. Вот почему художнику не надоедает его работа. Птице трудно сосредоточить свое внимание на одном человеке, и вот почему: потому что у нее есть отчаянная потребность – создать эстетическую плоскость, чтобы отделить себя от мира, сделать дух единым целым. Так как же нам ждать от птицы любви, если она каждый день направляет свою любовь на эту плоскость? В то же время медведю не нужно любить через плоскость: он устанавливает контакт с другими существами гораздо более непосредственно.

А какова любовь для рыбы? Вот о чем с тревогой гадала Мира, на большой скорости приближаясь в своей желтой машинке к городку, где теперь жила Энни.

* * *

Мира притаилась в саду под окнами помещения в задней части дома Энни, где Энни проводила встречу с двадцатью сидевшими на полу и на стульях людьми, будто у них был сеанс групповой терапии или собрание профсоюза. Мире был виден только затылок Энни.

Помещение, должно быть, когда-то использовали в качестве оранжереи: оно полностью состояло из окон, и даже остроконечная крыша была сделана из стекла и металла. Внутри стояли три статуи, каждая размером с высокого худощавого ребенка: рыба, птица и медведь. Они были вытесаны из голубовато-серого мрамора с черными прожилками.

Мира спряталась, ее ступни крепко застряли в ветвях и колючих плетях плюща, в который она наступила. Энни выступала перед группой, смотревшей на нее тихо и пристально. Они сидели кругом на подушках, на полу или на плетеных стульях вдоль стен, иногда кто-то один из них говорил, но в основном они слушали Энни. Мира тихо наблюдала за ними, пока встреча не кончилась и жители городка не направились по коридору к выходу. Когда из помещения вслед за последним участником вышла Энни, Мира выбралась из колючих кустов, чертыхаясь, – она поранила палец об одну из плетей.

Проходя вдоль боковой стены дома ко входу, она заглянула почти в каждое окно. У Энни был очень милый дом. Свет лился в него со всех сторон, и повсюду были растения, разноцветные диванные подушки и плетеные коврики на деревянном полу. Он был красив и совершенно не похож на Энни. Жители того маленького городка, наверное, были благодарны, что Энни приехала им помочь, и верили в то, что она правда может это сделать, поэтому они отдали ей этот изысканный дом и даже написали ее имя на деревянной табличке и воткнули ее на лужайке перед домом.

* * *

Проходя мимо открытого мусорного бака, Мира заглянула внутрь. Рядом с прозрачным пакетом она заметила несколько баночек из-под таблетированного кофеина. Мира знала, что это значит. Люди жаловались на утомление и истощение, не осознавая, что те даны им для того, чтобы они не делали так много всего. Такие люди – те, кто стремился всё исправить, – бунтовали против своей усталости. Чтобы их остановить, боги изматывали их. Самые обессиленные люди – это те, кого они больше всего ограничивают. Это самые опасные люди, они бы изменили мир, если б могли. То, какими усталыми они постоянно себя чувствуют, дает нам понять, что такие люди – угроза для богов. Тем, кто не может внести так много исправлений, не дается столько усталости. Если ты всё время чувствуешь себя усталой, значит, боги считают тебя опасной.

* * *

Когда Энни открыла перед Мирой дверь в тот вечер, Мира подумала, что Энни выглядит не так, как все предшествующие годы. На ней была своего рода униформа цвета гниющей рыбы, кожа на лице была сухой и шелушилась чешуйками, а карие глаза стали еще темнее: черный в золотую крапинку камень.

Мира стояла у нее на пороге, и ее тянуло к Энни так же, как раньше. Энни пригласила ее в дом, они прошли внутрь и сели за кухонный стол, и Энни налила чай – слишком крепкий для Миры.

* * *

Мира стала рассказывать Энни то, что знала: что мы здесь для того, чтобы с верой следовать семейным традициям и чтобы люди следовали традициям, важно не допускать в семью советников. Что семья – это структура, данная людям, древняя, как дерево, в то время как семейные советники, как бесцеремонные садовники, отпиливают ее ветви.

Энни с холодным как мрамор лицом вежливо ее выслушала. Потом она сказала Мире, что Мира всё поняла неверно: Мире бы не удалось получить вселенскую мудрость, если бы, когда это произошло, она находилась в листе со своим отцом. Тогда бы это была мудрость ее отца или мудрость вселенной, преломленная сознанием отца, и нужно помнить, что ее отец был медведем. «Мне кажется, ты путаешь слово „родной“ со словом „близкий“. Мы оказались на этой земле, чтобы найти близких нам людей, и они могут быть членами нашей семьи, а могут ими не быть. Это к близким людям мы должны обращаться, – но осторожно, а не со слепой верой».

Услышав такие слова, Мира ощутила тупой удар в грудь. То, что говорила Энни, не могло быть яснее. Энни, которая была рыбой, всех людей считала близкими, никого не выделяя. Для Энни Мира была одной из многих приходивших к ней в дом. Но Энни с самого начала была уникально близкой для Миры, и эта близость ощущалась как нечто особенное. Энни выделялась на фоне остальных, освещалась особой красотой. Но как Мире объяснить это Энни?

Надеясь и стараясь растрогать Энни, Мира сказала: «Я просто хочу помочь тебе, потому что считаю тебя родной». Она робко протянула через стол руку.

Вместо того, чтобы вздохнуть или заплакать, Энни нахмурилась. «Люди должны заботиться о других, потому что они близкие – потому что они такие же люди, – а не потому, что они родные».

Мира затихла. Возможно, Энни была права. Мира думала, что любила отца, потому что он – ее родня. Но это была медвежья логика рассуждений! Она не думала, что любит его потому, что он тоже человек. Или, может, потому что его дух казался ей красивым? Ей нельзя было отвлекаться.

– Я всё равно думаю, что быть семейным советником – неправильно, – сказала она.

– Легко тебе говорить! Ты-то в жизни ничего не пыталась исправить!

* * *

Они проговорили так, всё с бо́льшим трудом, до самой полуночи, когда птичка в часах с кукушкой выпрыгнула как сумасшедшая из-за своей коричневой деревянной дверки. Тогда Энни сказала, что устала, хотя она не выглядела такой уж уставшей, но, может быть, она устала от Миры.

Мира ушла с уверенностью, что она в этот вечер не справилась. Чего ей действительно хотелось, как ей стало ясно теперь, так это чтобы Энни призналась, что любит ее. Идея о том, что Мира приехала отговорить Энни быть семейным советником, была лишь предлогом. Она обманывала себя в машине и потому не была честной с Энни, и потому весь их разговор прошел неудачно. Весь этот вечер был ошибкой.

* * *

Во второй половине своей жизни Мира так много времени посвятила мыслям о людях из первой половины – об отце и об Энни, – которых, как ей казалось, ей не следовало покидать никогда. И всё же ни один драгоценный камень, искрившийся в прошлом, она не смогла пронести с собой через время. Она не могла отпустить прошлое! Для чего еще нужны эти срединные годы жизни – с их ленцой и взглядом издалека, – кроме как для того, чтобы сгрести все сверкающие драгоценности прошлого в кучу и держать их теперь при себе? Теперь она ясно видела, что было этими драгоценными камнями. Они так ярко искрились на фоне темной ночи ее истории, что их никак нельзя было отрицать.

* * *

Если бы Мира вернулась на землю через целый миллион лет, ей нужно было бы не забыть крепко прижать к себе эти драгоценные камни из первой половины ее жизни, чтобы ей не пришлось тратить вторую половину на то, чтобы их отыскать.

Было ли это обещанием помнить – или обещанием забыть? Ведь человек никогда не будет искриться во второй части жизни так, как он искрился на твоих глазах в первой. Потому что если боги-наблюдатели покинут его тело, они никогда больше в него не вернутся, чтобы наблюдать за тем, за кем наблюдали раньше. А ведь именно их наблюдение создает искру, значение, встраивается в разум. Совместная жизнь уже не будет такой, какой была в присутствии тех божков-наблюдателей, собиравших информацию для следующей версии мира.

Когда Мира повстречала Энни во второй половине жизни, часы, которые они проводили в обществе друг друга, уже не были материалом для создания мира будущего. Просто два человека проводили время вместе – что тоже неплохо само по себе.

* * *

Возвращаясь в арендованный ею бунгало в первые часы нового дня, Мира вдруг поняла, что его крыша дымится. По стенам ползли оранжевые языки пламени, а рядом остановилась пожарная машина. На улице стояли соседи, и, кружась, мигал сине-красный маячок полицейской машины. Один из пожарных спросил Миру, перед тем, как зайти в домик, было ли там что-то, что нужно спасти. У Миры в голове наступила абсолютная пустота. Что у нее вообще было? Она ответила: «Не думаю, что там что-то есть». И пожарный вошел внутрь.

Когда пожарные, наконец, показались снаружи, тот, который говорил с Мирой, подошел к ней и объяснил, что полы теперь мокрые – смола, трение и что-то еще вызвали искры между проводами под крышей, и теперь всё будет пахнуть дымом: ее одежда, кровать и все постельные принадлежности. Пожарный сказал, что ей нужно заселиться в отель и вернуться за вещами наутро. Поэтому она зашла внутрь забрать свою пижаму и зубную щетку. Она пробиралась по темному и задымленному дому и видела огромные грязные следы ног в резиновых сапогах. Потом она заметила продавленную картонную коробку. Она оставила ее на полу нераспакованной. Один из пожарных на нее наступил. Когда Мира склонилась, чтобы открыть ее, она обнаружила свою лампу, разбитую вдребезги. Она пропустила сквозь пальцы горсть красных и зеленых стеклянных камушков.

Ну конечно же она хотела бы спасти свою лампу! Но когда ее спросили, что бы ей хотелось спасти, она обо всем позабыла. Если бы всё остальное пропало, она бы расстроилась не так сильно, но ее лампа была единственной ценной вещью – и потому самой лучшей. Теперь Мира ощутила тоску по ней прежней. Ну почему она не распаковала ее в первую очередь с величайшим почтением и осторожностью? Потому что, как только она прибыла в город, где жила Энни, она немедленно отправилась встретиться с Энни. Как она могла так сглупить? Она и на минуту не задумалась об этой драгоценной вещи. Как она вообще могла забыть, что лампа была лучше всего?

* * *

Наверное, будет не так уж плохо, если мы все погибнем в один момент, когда наступит время второй версии мира; может быть, это будет не так уж грустно. Здесь, в первой версии мироздания, мы созданы, чтобы умирать по одному – и в этом вся боль и тоска. И в этом – красота.

* * *

С чернильно-черного неба стал падать снег, и над городом разлился запах свежего снежного воздуха. Низкая луна спряталась за несколькими облаками. Мира стояла в поле за придорожной гостиницей, куда она переехала в ночь, когда случился пожар. Она выглядывала из-под опушки из искусственного меха на капюшоне, ей было плохо видно, потому что капюшон был слишком велик и всё падал ей на глаза. В это время Бог выслушивал ее жалобы. «У меня слишком большой капюшон, он всё время падает на глаза». А эта куртка стоила ей слишком много денег! «И эта куртка слишком дорогая. Почему я так бестолково трачу деньги?» В следующей версии мироздания не будет никаких курток и никаких денег. Столько наших жалоб относятся только к этой версии мира, где погода и стыд таковы, что нам нужно столько одежды. Вовсе не обязательно, что в следующей версии мироздания всё будет так же. Но мы не знали, будет ли следующая версия отличаться от прежней или останется такой же, так что направляли Богу все наши жалобы.

Мире хотелось бы видеть красоту холодного пышного хлопка, падавшего с неба, и ветвей, опустившихся под тяжестью мокрого снега. И она видела, но гораздо больше досадовала из-за капюшона и того, что она, очевидно, совершила неудачную покупку. Почему она не дождалась, когда ей встретится куртка получше? Потому что она ненавидела думать о куртках. Потому что ненавидела ходить за покупками. Но человек в этой версии мира сталкивается с необходимостью приобретения одежды. Бог знает, что это у многих вызывает досаду, и, выслушивая жалобы Миры, он убедился в этом снова. Мира прошла через автостоянку, зашла в холл гостиницы и поднялась в свой номер, где повесила свою мокрую куртку в шкаф и сняла зимние ботинки у входной двери. Потом она вступила в лужицу растаявшего снега, и у нее промок носок. Теперь у нее была жалоба из-за этого носка! Ну почему она здесь? Зачем она вообще существует? Чтобы жаловаться Создателю из-за носков? Ну почему Бог не уничтожит этот черновик и не начнет уже творить следующий? Что еще он хочет услышать?

* * *

Мира лежала на кровати и прокручивала в голове их разговор с Энни и все сцены из их юности: как они сидели на полу у Энни в квартире, арахисовый суп, их поцелуй на улице. Она видела себя и Энни – двух девушек далеко внизу – как будто даже когда она проживала тот опыт, она была высоко в небе. Почему, задавала себе вопрос Мира, когда она обращалась внутренним взором в прошлое, она всегда вспоминала произошедшее не собственными глазами, а будто с какой-то более высокой и дальней точки наблюдения далеко за собственной спиной и над своей головой, – точки, до которой невозможно добраться, если только не парить в воздухе? Наверное, потому, что самый важный взгляд, наблюдавший за ее жизнью, никогда вовсе не принадлежал ей.

Миру всерьез расстраивало, что самая выгодная точка обзора должна принадлежать Богу, а не людям. Разве не жестоко заставлять чувствительные создания просто служить твоим собственным целям здесь, в первой версии мироздания? Ведь даже в следующей версии мы по-прежнему будем служить воле Божьей как благодарные зрители его прекрасного спектакля. Так возможно ли вообще создавать существ, которые бы служили собственным целям, или твои цели всегда будут ограничивать их свободу, раз уж ты их создал?

Мира никогда не хотела того, что Бог или ее отец больше всего хотели от нее, и это причинило ей очень много боли. Она была неспособна ответить взаимностью на теплую любовь медведя. И она терпеть не могла быть критиком. Она просто хотела ощущать те же счастье, благодарность и красоту, что ощущала, когда в нее вселился дух ее отца. И даже само это чувство – желание что-то исправить – было чувством и желанием, исходящим от критика.

* * *

Как может человек ослушаться Господа своего, того Самого, что сотворил его? И что произойдет, если ослушаешься? Наверное, Бог тут же поразит тебя насмерть. А что, если твой Господь умрет раньше тебя? Тогда уже можно не слушаться? И можно ли считать ослушанием, если рядом больше нет никого, кто имеет хоть малейшее представление о том, что для тебя значит «ослушаться»? Почему кажется, что единственный способ жить – это не слушаться?

* * *

Пусть на нее падет любой позор. Она будет носить костюм листа. Она не будет одеваться в жемчуга и атлас. Лист одевают лишь снег и дожди. Она не будет высказывать свое мнение ни по какому поводу. Она не будет совершать никаких деяний, будет оставаться на одном месте, как лист, и когда она умрет, то упадет на землю. Лист остается на ветке, где рос, и не пытается менять мир, в котором живет. Она не выйдет в окружающий мир, чтобы критиковать или исправлять его. Если ее осмеют за костюм, она не станет пытаться исправить людей, которые ее осмеяли. Она не считала, что все должны быть как лист. Она не считала, что никто не должен. Она оденется листом не для того, чтобы выразить протест против того, как живут другие. Она это сделает не для того, чтобы быть самым лучшим человеком или же самым худшим.

Конечно же, вся эта затея была глупостью! Не нужно ей доказывать никому свою правоту. Но листом ей и не пришлось бы этого делать. Никто не станет призывать лист выступать перед судьями. Естественно, ее костюм не поможет ей чего-то достигнуть, но разве кто-то ждет от листа достижений? Лучшее, что может делать лист, – это выпустить в воздух капельку кислорода.

* * *

Мира купила зеленой ткани, зеленую нитку и серебристую иголку и начала шить свой костюм. Она смешала зеленую краску со своим кремом для лица и снова вернулась к шитью листа. Он был широким посередине и зауженным с обоих концов, с прожилками, которые она нарисовала коричневой краской, и центральной жилкой от верха до низа. Одна сторона костюма прикрывала перед, а вторая – спину, а сверху оставалось отверстие для головы. Костюм обрел жесткость, когда она набила его тряпьем. Она надела его и просунула руки в отверстия по обеим сторонам. Потом она отправилась на поиски коричневого трико и черных кроссовок и надела их.

Она будет смотреть на мир только для того, чтобы его любить, – и Бог, Творец сущего, будет ее ненавидеть.

* * *

Энни открыла Мире дверь и увидела ее стоящей на пороге в костюме листа. Сияло солнце, за спиной Миры голубело чистое небо. Энни впустила ее в дом, заметила ее зеленые руки и очень быстро проговорила: «Пожалуйста, ничего не трогай». Наверное, Мира ошиблась, полюбив Энни. Но выбирать, любить Энни или не любить, было не в ее власти.

Мира последовала за Энни в дальнюю комнату и села на деревянный пол оранжереи, чтобы не запачкать красивую обивку стульев или подушки. И заплакала. Несколько зеленых слез сбежали по ее щекам и капнули на костюм. Она вытерла глаза, и глаза защипало от зеленой краски, которую она нанесла на руки, и от боли они заслезились еще больше. Она решила, что завтра пойдет и купит зеленые перчатки вместо того, чтобы красить руки зеленой краской.

– Уверена, тебе не хотелось бы, чтобы тебя увидели рядом со мной в таком виде на твоих важных встречах!

– Конечно, не хотелось бы, Мира.

У Миры заколотилось сердце. Она всегда это знала. Она знала это с того самого дня, когда они познакомились там, в старой квартире Энни, но всегда отметала эти мысли. Энни не создана, чтобы любить ее. Мире было сложно теперь встать с пола, ведь она не хотела запачкать его зелеными руками. На миг она стала коленопреклоненным листом. Потом ей удалось встать на ноги в этом ужасно неудобном костюме.

Сможет ли Энни терпеть Миру в виде листа? Конечно нет. У Миры нет никакого здравого смысла и рассудительности. Никогда не было! Она просто была глупой птицей, одни инстинкты да полеты. Энни проводила ее до входной двери, открыла ее и стояла на пороге, пока Мира выходила на улицу. Мира по-прежнему любила Энни, и так же она любила мир – больше, чем это вообще имело смысл. Ей не хотелось ничего в нем критиковать.

Энни окликнула ее: «Тебе нужно перемениться!»

«Она имеет в виду, что мне нужно изменить то, кто я, – подумала Мира, – или сменить мой костюм листа на обычную одежду?»

* * *

Мира побрела обратно, опустив голову. Она должна была предвидеть, что у нее заберут любовь Энни. Любой помощи рано или поздно приходит конец. Мира должна была предвидеть, что у нее заберут отца. Всё, от чего ты зависишь, будет изъято, потому что, когда боги приходят сорвать с тебя лишнее, они хотят оставить тебя ни с чем.

Мира уехала из того городка, лишившись надежды наконец завести с Энни хорошие и долговечные отношения, которую так долго лелеяла. Она еще немного походила в своем костюме листа. Казалось, он никому не нравился, но никто не сказал ей этого в лицо. Она носила его, пока он не стал слишком грязным, и тогда она поняла, что не знает, как его стирать. Поэтому она повесила его в шкаф.

8

Одним прохладным и облачным вечером Мира вернулась к озеру, куда ходила после смерти отца. Гуляя по берегу, она увидела в песке ракушку, которая, казалось, звала ее. Ее поверхность была бугристая и серо-зеленая, как панцирь древней черепахи, что плавала в море целый миллион лет, а потом выползла на берег.

Она подняла ее с земли, и ракушка будто заговорила с ней: «У тебя впереди еще столько лет жизни, и годы унесут тебя прочь от этих времен, где тебе так плохо, и время покроет всё коркой. С тобой еще столько всего случится! И пусть сейчас у тебя нет ничего, кроме настоящего, когда-нибудь оно окажется далеко в прошлом, чем-то из другой эпохи, как всё, через что прошла я, древняя ракушка. Я уж и не помню своей юности, – или ты думаешь, что помню? – и что я делала, когда была новой и блестящей. Теперь я старая оболочка, какой и ты станешь однажды, поэтому возьми меня с собой как напоминание, что этот момент однажды минет и все его тревоги будут погребены в толще жизни».

Мира взяла говорящую раковину и опустила ее в карман. Потом она вернулась домой, где положила ее на туалетный столик рядом с украшениями и косметикой.

* * *

Позже, когда бы Мира на нее ни взглянула, она уверяла себя, что лишь ее воображение и стремление слушаться вызывали у нее такие сильные угрызения совести, проистекавшие из ее веры в то, что всё может быть лучше, чем есть на самом деле, – как будто то, что она не смогла довести свою любовь к Энни до какого-то прекрасного завершения, или то, что не смогла установить правильную дистанцию с отцом, были единственными ее провалами; как будто жизнь не состояла из постоянного невыполнения множества задач, которые Бог, другие люди и даже мы сами поставили перед собой.

Какое заблуждение полагать, что она создала мир и всё в нем; что она придумала его правила и всегда была виновата. Откуда взялась эта идея? Или все отчасти чувствовали то же самое, потому что на самом деле это чувствовал Бог – Бог, который на самом деле создал мир, в то время как мы переняли его стыд за то, что он сотворил мир в некоторых отношениях неудачно, и ошибочно приняли его чувство ответственности за наше собственное.

Вот почему ей нужна была та уродливая старая раковина: она представляла контур и форму ее нутра. Она служила напоминанием о том, что есть человеческое «я» и что есть жизнь: не прекрасная стеклянная лампа, только что сломанная, и не симпатичное золотое колечко с одной единственной щербинкой. Нет, это видавшая виды старая раковина, формировавшаяся на протяжении миллионов лет, созданная для того, чтобы превозмогать.

* * *

Потом Мира стала просто жить дальше: покупать пакет груш в овощной лавке, оставлять масло в масленке на кухонном столе, чтобы оно было мягким, когда она станет намазывать им свой тост. А зимой или в сыром после дождя лесу она спускалась с крутых холмов, развернув стопы в стороны, как научил ее отец.

9

Энни и Мира встретились снова, на этот раз иначе. В этот раз умирала Мира, а Энни пришла к ней и принесла всё необходимое, и приходила она не только домой к Мире, а в дома всех страждущих. Она удивилась, обнаружив Миру на полу. Ее удивил не вид женщины, лежащей на полу, и не то, что кому-то постель показалась слишком горячей, а сам факт того, что это была Мира.

Иногда именно сироты, рыбы, которые были посланы плавать в одиночестве в холодных водах мира, видят общую картину наиболее ясно. У них нет родителей, загораживающих им обзор, и, плавая, как плавают рыбы, под водой, они видят всё невероятно четко, если только им не страшно открыть глаза.