Помоги проекту - поделись книгой:
Наверное, безупречно прекрасно и просто мы можем отдавать только в момент нашей смерти, потому что только такой дар не требует ничего взамен. Умерев, ты больше не можешь ничего принять, но при жизни всегда существует надежда, что тебе что-то дадут взамен. Отец Миры хотел давать ей при жизни точно так же, как сумел дать при смерти, настолько же бескорыстно. И он отдавал, отдавал. И не мог дать, не мог.
Возможно, поэтому Мире не нравилось любить людей. Возможно, поэтому ей не нравилось, когда ее любят. Неужели это должно нравиться только на том основании, что это любовь? Неужели нужно желать этого вечно, просто потому что это любовь? Может, у Миры нет сердца. Может, оно появляется и исчезает. Может быть, ее сердце защищает ее от боли. Возможно, оно заработает когда-нибудь потом. Возможно, ее сердце устало давным-давно, упало и осталось лежать на обочине. Может быть, однажды оно снова начнет чувствовать. Может быть, у него кончились чувства. Всё когда-нибудь заканчивается. У мысли могут кончиться слова.
Последнее дело – судить свое собственное сердце, но это первое, чем все начинают заниматься. Сердце спешит осудить само себя. У сердца должны быть дела поважнее. Но их нет.
На следующий день после того, как умер ее отец, Мира обнаружила, что может запросто бросить всю свою жизнь, оставить ее позади – и это не будет иметь значения. Отец бросил свою жизнь, значит, и она может бросить свою. Она осознала, наблюдая, как умирает ее отец, что нет причин чего-либо бояться. Теперь она могла не бояться ни жизни, ни смерти. А ее отец, на самом деле любивший свою жизнь, сказал ей на смертном одре: «Это всё не важно».
Делал ли он что-то для своей смерти? Он, казалось, соскользнул в нее, словно погрузился в водоем, медленно, но решительно, зная, что поступает правильно. Именно там он хотел оказаться в определенный момент, поэтому он туда отправился, соскальзывал прямо туда, пока полностью не погрузился и больше не мог подняться на поверхность. Она знала, что однажды смерть найдет ее так же, как нашла его, – но тут нечего бояться и не о чем печалиться, потому что тебя всегда будет держать на руках нечто большее, что-то даже большее, чем любящая дочь. Тебя будут держать руки вселенной, но также и ты сама
Она, наконец, почувствовала покой, лежа в его кровати и обнимая его. Если бы он не умирал, этого никогда бы не произошло: она бы не лежала рядом с ним в одной кровати, согревая в своих объятиях. Все сложности современной психологии не давали ей этого сделать и даже подумать, что она могла бы этого желать. Ее отец был одинок, и у него не было другой женщины, кроме Миры.
Потом она стала скучать по тому, как находилась рядом с ним, пока он лежал умирая. По звуку его трудного дыхания, по тому, как держала его худую лоснящуюся кисть. Лежа рядом с ним на кровати в те последние дни, она заставляла себя прочувствовать, каково быть рядом с отцом, пока он еще живой, потому что она знала, что этому ощущению навсегда приходит конец.
Она хотела бы оставаться рядом с ним недели и месяцы. В те дни она оставила всех остальных людей и все вещи, которые для нее что-то значили. Она думала, что они больше никогда не будут иметь значение.
Всё, что она была призвана делать, – это лежать рядом с отцом, и это было самое важное дело на свете. Она была просто телом рядом с другим телом. При его жизни это дело не казалось важным. Как же она упустила эту истину?
Затем наступает новый день, а это значит, что за ним придет еще один. Однако ее жизнь стала казаться одним днем, днем, в котором у нее одновременно и есть отец, и его нет. Некому позвонить, хотя она по сто раз на дню думает: «Мне очень нужно ему позвонить». Не к кому поехать в гости, не для кого что-то сделать.
Быть дочерью – значит полагаться, быть половиной. Больше не быть ею – значит стать целой вещью, сферой. Изнутри ее сферы другие люди виделись ей яснее, чем раньше. Теперь они казались ей более нежными. Не потому, что теперь она понимает, что они умрут, а потому что теперь у нее есть время и способность разглядеть их, чего она раньше не делала, когда была дочерью и у нее был отец, и она смотрела на людей изнутри их общей сферы. Другие люди всегда были фоном для ее отца. Они не были такими же важными, как он. Они не нуждались в ней так же, как нуждался он. Теперь, когда она осталась без него, она видит других людей как будто впервые. Они не просто
Она неделями лежала в постели, час за часом, просто играя в головоломку «Самоцветы» на телефоне. Игра была простая и красочная, и Мире казалось, что она очень хорошо с ней справляется. Каждый новый раунд она думала: «Сейчас сыграешь, а потом отложишь телефон и займешься чем-нибудь другим», – но так и не откладывала телефон и не бралась за другие занятия. Она продолжала играть в «Самоцветы». Она думала: «Это ничего, не переживай, ты же не будешь играть в „Самоцветы“ вечно». А что, если она
Она думала обо всей своей жизни, выстраивая самоцветы рядами. Она думала о своей жизни очень медленно. По ощущениям, ее мозг стал очень медленным, ясным и сосредоточенным. Упорядочивание разноцветных камушков помогало справляться с тревожной частью ее мозга и заменяло тревогу приятным чувством хорошо выполненной работы по уборке самоцветов. Ей казалось, что она наводит порядок во вселенной, заставляя самоцветы «сгорать». Удаляя самоцветы, она размышляла: «Не пора ли самой стать частью мира?»
Однажды вечером она перестала плакать и ответила на телефонный звонок, села и поговорила со своим дядей полчаса. Большая собака ее соседки по квартире спала на диване, и Мира только что лежала на ней. Повесив трубку, она снова откинулась на собаку, положила щеку псу на спину и с удивлением обнаружила, что его шерсть вся мокрая от ее слез.
Она не знает, почему провела такую большую часть своей жизни, думая о пустяках или просматривая интернет-сайты, когда сразу за ее окном было небо – вовсе не пустячная штука. Было ли ошибкой то, что она не понимала, что небо было ценнее страницы в интернете? Когда-то люди ценили небо, но только потому, что у них не было ничего получше – у них ведь не было интернет-сайтов. Трудно сказать, что правильно: небо ли ценнее сайта, или сайт ценнее неба. Если сложить всё то время, что она провела, просматривая страницы в интернете, а потом время, которое она провела, глядя на небо, тогда ее жизнь дала бы ответ на вопрос, что важнее – для нее.
Они с отцом больше не сядут вместе перед киноэкраном, и мысль о том, что им никогда больше не пойти вместе в кино, вызывает в ней невыносимую тоску по отцу, будто они только и делали, что ходили вместе в кино, будто это было их любимым совместным занятием. А было ли? Возможно.
Она этого не понимала тогда, но теперь совершенно ясно: это
Прежде ей казалось, что когда кто-то умрет, это будет похоже на то, как если бы он вышел в другую комнату. Она не знала, что сама жизнь превращается в другую комнату и ты оказываешься запертой в ней, отрезанной от умершего.
Она хотела, чтобы ее отец знал, как ей плохо. Ей не хотелось справляться с болью. У нее не было сил, чтобы примириться с ней. Она не понимала, ради чего ей примиряться с чем-то в мире, где нет никаких указателей, никаких направлений, никакого смысла. Ради кого ей примиряться с этим?
Той зимой, гуляя по соседству с домом, она видела красные, зеленые, синие, фиолетовые и желтые огоньки, рассеянные по верандам, рождественские гирлянды, протянутые между деревьями в палисадниках почти всех их соседей. Огоньки мерцали, как самые прекрасные звезды, просто отдавая свой кроткий свет, их шнуры извивались и путались, лампочки были из пластика – очевидно, – но мерцали они, словно души миллионов давно умерших людей. То, что людям вздумалось украсить дерево огоньками к Рождеству, навело ее на мысль, что нас еще не совсем покинула чувствительность к иному миру, что человеческие существа всё еще чувствуют что-то, и всё еще есть нечто, что стоит чтить. Через эти глупые украшения люди хотели возвыситься сами и увлечь за собой своих соседей, – и для нее той зимой, когда умер ее отец, это было чрезвычайно важно. Она гуляла по округе, и у нее в горле вставал комок от чувства благодарности за все эти крошечные светящиеся души, украсившие собой деревья и покосившиеся веранды. Люди знали! Они помнили! Эти огоньки напоминали нам об ином мире, о мире по ту сторону нашего мира, о духовном мире. Никто о нем не думал, но тем не менее о нем знали. Люди не утратили самого прекрасного: нашего очень маленького и робкого чувства тайного, величественного, божественного. Никто его не проговаривал, но все хранили его глубоко в сердце.
Эти огоньки, протянутые между деревьями повсюду, были тому доказательством. Мы так мало знали о том, кто мы и что мы здесь делаем, но этот маленький жест так много говорил о нашем незнании, нашей надежде, нашем чувстве причастности к чему-то общечеловеческому – этому нашему незнанию, такому величественному и головокружительно глубокому. Это было ее самым надежным утешением в те зимние месяцы, когда ее сердце было обнажено. Это было единственное, что ее согревало. «Они всегда казались мне дешевкой», – сказала одна женщина на вечеринке. «Да, конечно, – ответила Мира. – Мне тоже». Однако ей хотелось объяснить, что, в конце концов, она поняла их и сквозь их внешнюю дешевизну смогла увидеть глубинную красоту. Но как ей сказать, что она имела в виду? Что люди повсюду, на каждом дереве и на каждом крыльце развешивали яркие, сверкающие, разноцветные души, обнадеживая ее в том, что им известно, что вокруг нас везде, в воздухе и на деревьях, находятся разноцветные, сверкающие души умерших. Яркие мерцающие огоньки, светящиеся из темноты, – это все их предки, и теперь ее собственный отец, и все когда-либо жившие и умершие люди. Мы развешиваем символы их душ на своих домах, потому что знаем, что они жили и умерли, и находим утешение в том, что они мерцают здесь, рядом с нами навсегда.
Лишь однажды в жизни, лежа на кровати со своим умирающим отцом, она была именно там, где действительно находилась, и не воображала себя где-то еще, где бы ей больше хотелось быть. Мгновение, когда дух ее отца вошел в нее, она ощутила как единственный свой истинный опыт жизни, поскольку это было не что-то ею выдуманное или желанное.
И она знала, что если бы ей пришлось проживать одно мгновение целую вечность, то она выбрала бы именно этот момент, а все остальные могли исчезнуть.
3
Несколькими десятилетиями ранее одним прекрасным летним днем Мира сидела с отцом на старом топляке и грелась в лучах солнца. Что она надеялась найти, вернувшись на то же место? Она лишь хотела ощутить покой в сердце. Ей хотелось бы знать, вернет ли ее к жизни пребывание в том самом месте, но пока она там сидела, ни одно из их прежних теплых чувств не вернулось к ней, только горечь оттого, что не получилось ничего между ними исправить.
Она выбросила свое сердце. Она выбросила свой мозг, руки, волосы, стопы, она бросила всю себя в воду в надежде, что озеро ее поймает, спасет и вернет на берег обновленной. Но этого не произошло.
Она спустилась к кромке воды, сняла всю одежду и вошла в воду. Было холодно. Когда-то она боялась плавать в озере. В детстве им говорили, что вода грязная. Но потом, когда они подросли, взрослые сказали: нет, вода не грязная и никогда такой не была.
Должно быть, она перевоплотилась, пока солнечный свет падал на землю, словно золотой шар, или, может, приливы выбросили ее обратно на берег, под ветку дерева, где какая-то часть ее поднялась выше, выше, выше и попала в лист на дереве.
Однажды озеро затопит весь город из-за таяния полярных льдов, и весь город исчезнет под водой, и с ним все, кого она когда-то звала друзьями, и то дерево, и этот лист, всё-всё.
Ее затянуло в лист на дереве, что стояло у озера рядом еще с несколькими деревьями на краю песчаной отмели. Бревно у его подножия когда-то отломило бурей и выбросило на берег – очень старое, вымоченное в воде и наконец высохшее, оно долгие годы служило скамейкой множеству людей.
Вот на этом бревне она сидела с отцом, которого, наверное, любила больше всех. Они сидели и смотрели на озеро, наблюдали, как строят две жилых многоэтажки. Но когда они сидели здесь впервые, многоэтажек не было и в помине. Тогда, много лет назад, здесь не было ничего, кроме водорослей и жестяных банок, прибившихся к песчаному берегу.
Как только она оказалась в листе, она поняла, что совершила ошибку. Она хотела оказаться в месте получше, но ее дух застрял в листе. То, что он поместился в листе, заставило ее удивиться, каким маленьким оказался ее дух, тогда как в жизни она была совершенно уверена, что ее дух огромен.
Она застряла в листе, осознавая нутром, что что-то пошло не так. Там, внизу, прогуливались люди, и они не поднимали голов, чтобы посмотреть на лист. Даже если они и смотрели наверх, смогла бы она передать им послание? Она не могла общаться с другими листьями. В них тоже застряли чьи-то души? Как же одиноко ей было в листе – гораздо больше, чем когда она была человеком, где бы она ни находилась.
Вскоре она уже не могла вспомнить, какие проблемы занимали ее при жизни. Почему она была так печальна и переполнена чувством вины, что единственным решением было обернуться листом? Потом появилась досада от отсутствия ног, а значит, и возможности уйти из этой новой жизни, этого места во вселенной. Теперь она только и могла, что превращать солнечный свет в пищу, и даже это не особо радовало.
Чтобы оказаться там, где тебе хочется, нужно иметь сокровенное желание. У Миры тоже было сокровенное желание, но оно было настолько тайным, что она не знала, как облечь его в слова, она лишь знала, как оно ощущается. Сокровенное желание заключалось в листе. Всё, чего она желала, сводилось к листу, и она об этом даже не догадывалась.
Став листом, она, наконец, узнала свои настоящие размеры и достаточно быстро привыкла к ним так, как никогда не могла привыкнуть к своим размерам в жизни. В жизни она всегда хотела быть больше, но не знала как; это было проблемой. Она не могла приспособиться к своим настоящим размерам. Она даже не знала, какие они, ее настоящие размеры. Но там, в золотом солнечном свете, она, наконец, их узнала: это были размеры древесного листочка. Если бы ей сказали об этом, когда она была ребенком, она бы смогла к ним привыкнуть, и жить простой жизнью без особых устремлений, и быть счастливой вместо пустых надежд и учебы в университете. Однако любовь к отцу заставила ее думать, что она велика, огромна, как сама вселенная, и что другие люди должны об этом узнать. Что она сделала при всех своих амбициях, чтобы доказать, что его представления на ее счет были верны?
Вместо всего этого она могла бы довольствоваться тем, чтобы выбрать для любви одного человека и жить с ним без затей, кого-то тоже размером с листок, а не с берег. Может быть, в этом заключалась ее первоочередная ошибка: полагать, что она могла быть размером с берег, и позволять своему отцу надеяться на это, вместо того чтобы сказать ему: «Нет». Он был так восторжен, так поддерживал ее, будучи уверенным, что она и есть размером с берег или могла стать таковой. Он тратил на нее много энергии, и что это дало ему взамен? Она ушла в большой мир без него, думая, что сможет этого добиться, но всё, чего она добилась, – это странная дистанция с тем самым человеком, которого она любила. Если бы она знала, что на самом деле она размером с лист, она бы не утруждала себя такими притязаниями. Она бы изо всех сил старалась остаться маленькой.
Она не знала, что растения – благодарные преемники всякого сознания, не только человеческого, но и сознания улиток и белок, солнца и дождя, что именно эта отзывчивость делает их такими пышными и зелеными, цвета самого радушия. Каждое ли дерево усеяно сознаниями улиток и белок, людей и пчел? И что с ней станет, когда наступит осень? Вот тогда-то она умрет по-настоящему? Нет, наверное, тогда она отступит глубже в ствол дерева. Может, поэтому деревья такие величественные: какими бы отзывчивыми и принимающими ни были их листья, ствол еще более принимающий. Он принимает всех и каждого. Затем, весной, пробудившееся дерево позволит ей вновь выскользнуть наружу по веткам. Но что если дерево срубят? Может быть, она переселится в следующее дерево, потом в следующее, и так далее – пока не окажется в почве или что там еще может остаться; частицах далекого солнца.
А ее отец тоже в этом листе? То есть его дух – он тоже здесь с ней? Они с отцом находятся в листе вместе или она совсем одна? Проникнув в ее тело со смертью отца, его дух соединился с ней навеки или покинул ее тело вскоре после того, как вселился?
Может ли она обнаружить своего отца в этом листе? Да, может. «Отец, ты здесь? Если ты здесь, можешь мне ответить?»
Ее отец отвечает: да, он здесь. Но он не хочет говорить. Его покой глубже, чем ее. Покой не терпит никакой болтовни. Разве он не хочет вернуться к жизни? Она ему нравилась, он любил жизнь, она закончилась, всё в порядке. Он не хочет возвращаться к жизни. Больше нет ничего, ради чего он мог бы жить. Ему здесь нравится – в этой тишине. Его жизнь в теле человека была полна тревог, как и любая человеческая жизнь, – тревог тела и людей, которые как кость в горле. Кому это нужно? Ей нужно. Она считает, что ей по-прежнему нужно. «Отец, ты вернешься со мной?» Ее отец ласков, но он не хочет. Он желает ей добра, если это то, чего она хочет. Хочет ли она? Да. Она хочет возобновить человеческую жизнь. Она хочет начать всё сначала. Она хочет стать чьим-то ребенком.
Ее отец говорит, что так не бывает. Если только ребенок не родится под деревом. А что, если ребенка везут в коляске под деревом, пока он спит? Тогда она сможет перейти в ребенка? «Ах да, – отвечает отец, – я думаю, сможешь. Но не стоит этого делать».
Она знает, что не стоит.
«Не переходи в ребенка», – имеет в виду ее отец. Она знает, что он прав.
Чтобы быть мертвым, требуется определенная дисциплинированность. Дисциплинированности ей всегда не хватало. Ее отец, находясь в листе, демонстрирует исключительную дисциплинированность, а может, он просто не хочет возвращаться.
«Отец, тебе правда нужно, чтобы я была в этом листе с тобой?»
Он говорит, что не нужно.
«Тогда почему я здесь оказалась? Почему я это сделала?»
Он не отвечает. Он был мертв, когда она это сделала. Это не он заставил ее это сделать.
Поначалу ее отец хотел оставаться в молчании, просто, стойко и отдельно. Они находились в одном листе, вот и всё. Они обнаружили присутствие друг друга, но это открытие ни к чему не привело. Это было просто присутствие, скука и ощущение, что другой рядом. Оно признавалось, но о нем не говорили.
В жизни нужно было что-то сделать, чтобы заверить близость между двумя людьми. Но внутри листа не стоял вопрос предательства, так что и вопрос доверия тоже не возникал. Они просто были там, день за днем, вместе в листе.
Поскольку Мира была более беспокойной, она пыталась вести разговоры. Сначала он их не поддерживал. Он произносил какую-то одну фразу в своей неподвижности, и в его голосе не было никаких модуляций, никакой перемены тона. Это не был молодой голос ее отца, каким она его помнила, а что-то гораздо более похожее на шелест листьев.
Я всё никак не могу представить себе квантовую запутанность. Знаешь, как описывают это явление? Нет. Две частицы каким-то образом связаны, и они – ах да. Даже на расстоянии. И одна из них меняется, вслед за ней меняется и вторая. Мгновенно. Как это возможно? Это какая-то бессмыслица. Как информация проходит между ними? Я думаю, должно существовать другое измерение, измерение разума или сознания, которому они обе принадлежат. Погоди, при чем тут разум? Не знаю, а при чем тут могут быть умы? Ни при чем, ведь при возникновении вселенной не было никаких умов. Мы этого не знаем. Сознание – огромная загадка, и никто не может объяснить, как сознание возникает в мозгу. Разве? Да, мы знаем, что мозг существует как факт, а вот как происходит прыжок из мозга, который поддерживает сердцебиение, к самосознанию – этого люди не могут понять. То, что они не могут этого понять, не значит, что это сложно. Я и не говорю, что это сложно, я говорю, что это загадка. Ну, я не думаю, что это такая уж важная загадка. Это потому что тебе это неинтересно, а меня больше интересует загадка сознания, чем первые несколько мгновений зарождения мира. Правда? Но ведь животные обладают сознанием, сознание есть у собаки. Да, и это для меня тоже часть загадки сознания. Да даже у червяка оно есть. Точно, он же принимает решение, куда ему повернуть: направо или налево. Даже у клеток есть что-то вроде свободной воли, и у одноклеточных организмов, им ведь тоже приходится принимать решение, в каком направлении двигаться. Точно. А еще есть макрофаги и разные штуки в теле, которые тоже принимают решения, и они могут принять решение прекратить твою жизнедеятельность. Верно, есть некое тщеславие в том, чтобы полагать, что ты один принимаешь решения или что, принимая правильные решения, ты продлишь себе жизнь, ведь твои клетки тоже решают. Конечно, я думаю, людям следует наслаждаться жизнью вместо того, чтобы переживать о том, доживут ли они до своих девяносто одного или девяносто двух. Да уж, какая разница. Моя основная посылка состоит в том, что при жизни ты живешь вечно, потому что как только ты умираешь, ты уже не осознаешь, что умер, поэтому ты как бы всегда жив, так что штука в том, чтобы не переживать по поводу себя. Переживать стоит только о тех, кто останется без тебя и кому ты был нужен. Верно, если есть маленькие дети или что-то вроде того. Ну а с другой стороны? Я о том, что каждый день в мире умирают сто пятьдесят тысяч человек. Это огромная цифра, а жизнь продолжается. Невелика беда, поэтому и переживать не стоит. Точно, и я хочу сказать, какова альтернатива? Ну, нет никакой альтернативы. Вот я об этом и говорю, какова альтернатива? Что там хотят сделать эти программисты? Загрузить твой мозг в компьютер, чтобы можно было стать программой? А потом они придут и вырубят тебя, или что? Знаю, звучит как ужастик. Не верю, что это именно то, чего на самом деле хотят люди. Ну, это потому что они не понимают, что мы живем вечно и когда умираем, то не жалеем об этом. Ты не будешь сидеть в могиле и сокрушаться: «Вот блин, если б только я мог пойти на матч, ну почему я не могу пойти на матч». Верно, это нелепо. А они говорят, что христианство решило этот вопрос, потому что ты можешь жить вечно, но можешь и навечно попасть в ад, – безумие какое-то. И как что-то может продолжаться вечно? Кому это надо? Кому бы хотелось проживать одно и то же снова и снова или застрять в теле фермера на тысячу лет? Что значит, застрять в теле фермера на тысячу лет? Ну, представь, что можно было бы прожить тысячу лет. Но почему сразу фермера? Ну, вот станешь ты фермером, да не важно – учителем, механиком, поваром. Зачем им вообще жить вечно? Чтобы смотреть на фото того, что к ним вообще никак не относится? Кому это надо? Или чтобы дружить с двумя сотнями людей? И проматывать в ленте сотню или две новых постов каждый день? Это что за жизнь такая на тысячу лет?
Потом она услышала его голос таким, каким слышала при его жизни, с естественной веселостью, свойственной ее моложавому и любящему отцу. Она его разговорила! В первые дни или недели их совместного пребывания в листе ее в этом останавливала робость. Он напустил на себя какое-то величие или торжественность оттого, что умер раньше нее. Теперь он был связан с чем-то большим, тогда как раньше он был связан преимущественно с ней.
По тому, сколько времени ей понадобилось, чтобы разговорить его, она поняла, что он с легкостью принял смертный покой и у него не осталось иных желаний.
Затем радостное удовольствие от того, что она снова с ним рядом, пробудило его от упокоения.
Внутри листа разговоры происходят, минуя рот. Вам не нужны два разных тела, чтобы вести беседу. Можно говорить друг с другом из одной жилки, из одной плоти. В одном листе могут поместиться два сознания и две точки зрения.
Как вызволить отца из вечного покоя? Она просто болтала обо всех глупостях, беспокоивших его в их человеческой жизни. Он не мог стерпеть, как она говорит о вещах, которые когда-то казались ему такими нерациональными. Так она заставила его позабыть свой идеальный покой и наполовину вытащила его обратно в жизнь.
Потому что знаешь, если бы мы вдруг перенеслись на две тысячи лет назад, мы бы ничего не смогли сделать, чтобы всё ускорить. Я не знаю, как сделать паровой двигатель. От нас не было бы большого проку в роли путешественников во времени. Мы были бы бесполезны. Знаю, знаю. Поэтому все должны учиться, чтобы знать достаточно и смочь ускорить историю, если выпадет отправиться на тысячу лет назад. Было бы очень печально вернуться в прошлое без полезных навыков. Я не особо разбираюсь в химии, я ни в чем особо не разбираюсь, у меня бы не получилось построить самолет или автомобиль. Почти никто не смог бы этого сделать. Да? Никто из нас не смог бы. Да уж, ну, некоторые бы смогли. Я понятия не имею, как выплавить железо. Как вообще найти железо? Как построить плавильную печь? Этим занимались две тысячи, три тысячи лет до нашей эры. Первым металлом была медь. Просто плавишь ее – и готово. Потом была бронза, это смесь меди и олова, если вдруг тебе интересно. А знаешь, где нашли олово? В Англии. Так что, если я отправлюсь на тысячу лет назад, я просто поеду в Англию и найду там олово. Потом Крит стал великой державой, потому что люди додумались, как делать бронзу. А что такого классного в бронзе? Это гораздо более прочный металл, поэтому из него можно делать более смертоносное оружие. Ясно, ясно, это, наверное, был бронзовый век. Потом наступил железный век, когда нашли железо и научились его плавить, для чего требовалась более высокая температура. Интересно, знали ли люди, что жили в железном веке. Ну, они же не называли свой век бронзовым, они называли его «наше время». Я знаю, что они не называли свой век бронзовым. Человек должен находить пропитание, строить укрытие, изготавливать одежду. Это не так-то просто, если нет инструментов. Приятно не иметь рук, не правда ли? Да уж, такое облегчение. Когда есть руки, ты чувствуешь, что обязан всё время что-то ими делать. Вот что чувствуешь, когда у тебя две руки. А не имея рук, приятно не чувствовать это долженствование. Тебе нравится? Да, нравится. Мне не приходило в голову, что именно тело рождает в нас позывы. Когда у тебя есть части тела, они заставляют тебя хотеть их использовать. Какая часть нашего тела заставляет нас любить того, кто не любит нас в ответ? Не надо в это погружаться. А во что мне тогда погружаться? В то, что вероятность нахождения рядом любого человека – один к триллиону, так что шансы того, что мы оказались рядом, почти равны нулю. Но на самом деле у тебя есть, скажем, восемь миллиардов людей, и все эти восемь миллиардов выиграли в лотерею. И самое ужасное, что никто этого не осознаёт! Они не понимают, какая редкая им выпала возможность наблюдать эту вселенную, а ведь это удивительная вселенная, и если бы люди не эволюционировали до этой стадии, они бы не знали, в каком прекрасном месте живут. Знаешь, что ученые нашли бактерию, которая увеличивает продолжительность жизни на двадцать пять процентов? Вау! Они провернули это на мышах. На мышах? Почему мышам так везет?! Почему чуть что – сразу мыши?! Никогда этого не пойму.
Вся поверхность озера была похожа на гигантское влажное глазное яблоко, вбиравшее в себя небо, и облака, и всех людей, прогуливавшихся по дощатому променаду и вдоль берега у воды. Но люди позабыли, что озеро – это открытый глаз. Мира видела, что они приходили сюда в поисках уединения, но забывали, что на них глядело озеро.
Ах, чудные деньки, когда они с отцом были в листе! Сонная безмятежность озера по ночам, утешавшая и убаюкивавшая их своими снами; и сны, что она видела в листе, были не похожи на те, что снились ей человеком, ведь они приходили и возвращались в дерево, путешествуя по его прожилкам.
А книги на полках у нее и у отца? Она помнит, что у них были книги, но не помнит их названий. Они столько читали, надеясь, что книги перенесут их в другую реальность, и перенос этот, наконец, случился со смертью. Смерть подарила им, наконец, перенос, который они надеялись совершить через чтение и которого боялись под видом смерти – хотя и желали его во время чтения!
Можешь философствовать о Боге сколько душе угодно, от этого он реальней не станет. Знаю, я просто хочу сказать, что, если хочешь представить его истинный образ, следует признать, что никакого истинного образа у него быть не может. Ну конечно! Ну конечно, не может быть никакого истинного образа того, чего не существует. Но если бы ты
Потом посидеть под деревом пришла Энни. Мира не знала, как она его нашла. Возможно, ее притянули к нему силы природы, а может, ее привела сюда Мира. Наверное, это место показалось ей умиротворяющим, осененным любовью Миры и любовью всех тех, кто находился в дереве.
Мира была так взволнована, увидев Энни под деревом! Она хотела поведать ей всё, что узнала. Что-то чудовищное, а потом? Что-то великое. О вечеринке, которая на самом деле не вечеринка, о растениях, которые вовсе не растения. И растения всё поглотят, пробьются сквозь бетон и обовьют стены. Побеги растений, травы и лозы затянут пустые бассейны, их бетонные борта осыплются, образуется почва, пробьется зелень, а сверху прольются дожди, и все здания станут рушиться. Именно для того чтобы зеленые растения могли жить, столь многим нашим постройкам придется погибнуть. Растения будут повсюду во второй версии жизни, и они будут существовать в блаженной медлительности, в счастливом покое. Безжалостные растения проложат путь нежным, и ни одно живое существо во второй версии жизни не будет так жестоко. Растения украсят землю, и все обвалившиеся здания, и всё сущее. Пурпурные цветы со сладким запахом, розы и желтые цветы, и желтые розы, и белые. Вся земля станет пышным садом, открывающимся с восходом солнца и закрывающимся с появлением луны, и растения не вспомнят, как мы срезали их в первом черновике. Овощи не расскажут историй. Они не вспомнят горшков или как их собирали и ели. Они будут пребывать в счастливой нетронутости, какой не знают растения в первой версии жизни.
В ландшафте космоса растения занимают места в первом ряду. Бог в восторге от того, что зрительскую аудиторию творения в основном составляют представители мира растений: кусты и деревья, цветы и ягоды рассаживаются, предвкушая зрелище, а в антракте говорят: «Во дает!»
Но для нас немыслимо даже представить себя на их месте; нам, людям, не хотелось бы так жить: жизнь как вечность созерцания пьес! А вот растения научились за миллионы лет быть зрителями творения. Они знают, как приятно быть открытой благосклонной публикой, какой никогда не смогут быть люди, которые этого даже не поймут, ведь наше предназначение проистекает из того, что мы критики.
Вид зрительного зала, полного растений, просто сидящих на местах, человеку кажется проклятьем и никчемностью. А ведь быть зрителем творения – это чудесно. Какая честь иметь возможность сидеть и наблюдать за ним! Преисполниться красотой жизни! Это честь – занять места в первом ряду. Но растениям было не просто научиться на них сидеть.
Ради чего на них возложили миссию быть зрителями творения? Ой, да просто так. Ну, потому что Бог – эгоист. Потому что он художник. Потому что даже пусть его творение не без изъянов, Бог втайне гордится им и ему нравится, когда его работу замечают.
Вот
Поделиться книгой: