Оглоеды. Рассказы

Если я вам хоть слово солгал,

Вспоминайте меня, вспоминайте,

Я за правду, за вас воевал 1 …

Из его глаз слёзы так и брызнули — не справился он с самим собой, размяк как тюря. И тут же покаялся в своей несдержанности, смахнул рукавом потрёпанного мундира солёные капли.

Он затушил пальцами фитиль свечи, и его обдало с ног до головы темнотой, такой жуткой и такой мертвенно-тихой.

Нестор Иванович встал и, скрипя половицами, вышел в сени, нашарил возле двери свои сапоги, натянул на голые ноги. Прихрамывая, вышел на крыльцо. Осмотрелся.

Тишина, грозная, словно перед бурей. В воздухе отдавало сыростью. Горло сцепила режущая боль. Сглатывать было невыносимо. Тут ещё раненая нога-злодейка так по-дьявольски заныла, спасу на неё нет. Звёздами усеяно всё небо. На фоне иссиня-чёрного мрака сильно выделялись тёмные силуэты хат.

Нестор Иванович вдруг уловил чьи-то неторопливые шаги. Всмотревшись во мглу, он заметил человеческую фигуру и мгновенно потянулся рукой к «Mauser» в деревянной кобуре.

— Кто это там?! — проговорил Махно, резко, дерзко.

— Эт я, Нестор Иваныч, — тут же отозвался молодой, крепкий и знакомый голос.

— Кто «эт я», а? Ты давай там назовись! А то стрельну счас — дырка будет!

— Гринька я!

Махно одёрнул руку от кобуры и небыстро спустился с крыльца. Гринька подошёл ближе, и Нестор Иванович смог его узнать.

— Чо, не спиться?

— На задах был! Закат страшно красный! Завтре ветрено будет!

— Ничо, в степи без ветра никуда! Пойди усни! Сны посмотри!.. Пойди-пойди!

— Схожу, батько! А то дремота какая-та накатывает!

— Устал ты, паря?

— Да не так, штоб…

— Пойди-пойди…

Гринька озарил Махно доброй улыбкой и растворился в чёрном мареве ночи.

На душе Махно отлегло.

«Пущай им хоть сны-то приснятся! Пущай поспят!» — подумал он и тронулся к горизонту. В степь.

А там звонкая тишина, что уши закладывает.

Ветрено. Пасмурно.

Махно с заиндевевшим от ненависти лицом, глядя волчьим взором сквозь щиток пулемёта «Maxim», вжал спусковой рычаг, поливая свинцовым огнём супостатов. Он словно слился воедино с оружием, отправляя на тот свет тех, кто находился по ту сторону его прицела.

Большевики неслись под красным знаменем, пытались растоптать кучку махновцев подкованными копытами, да пошинковать их саблями вострыми. Но сражённые пулей красноармейцы падали, кувыркались вместе с лошадьми по степной земле, придавливая стелющийся волос ковыля своими расстрелянными телами.

Конный небольшой отряд махновцев, — всё, что осталось! — выжидал в отдалении, будто специально желал, чтобы Махно позабавился в своё удовольствие, насладился, разнося в клочья эту красную шушеру.

Отступили большевики. А он им вдогонку резанул свинцом…

И вдруг пулемёт захлебнулся в холостом щелчке — иссякла пулемётная лента.

Махно приказал перезарядить. Но сопливый зарядчик жалобно сообщил, что кончился весь боекомплект.

И проклял Махно небеса таким матом, чтобы богу стало тошно.

Нестор Иванович потребовал своего коня, легко взобрался в седло при его-то малом росте и раненой ноге, выхватил шашку из ножен и блаженно завопил:

— На смерть идём, хлопцы! За правду! За волю! А этих паскуд — в труху, в капусту! Никого не жалеть, никого не бояться! Я сказал!!

И это громогласное «я сказал» поддержали все безудержным одобряющим гвалтом.

— Воля або смерть!! И только!! — взвизгнул Махно и погнал вороного галопом на вражье войско, низко согнувшись над гривой, выставив в сторону шашку.

И вся оставшаяся махновская рать бросилась за батькой.

Затряслась под копытами земля. Затрепетали небеса, глядь, вот-вот рухнут, низвергнутся со всей мощью на эти две борющиеся силы.

И люди сошлись в смертельной схватке. Падали бойцы обезглавленные. Ниспадали со вспоротыми животами. Расползались, расчленённые надвое. Звенела сталь. Душераздирающе визжали лошади. Порывистый ветер носился то тут, то там, поглощая яростную матерщину и предсмертные крики боли. Разило кровью людской, мужским потом, духом лошадиным.

Гринька, низко припав к гриве саврасой кобылы, одному выпустил требуху вострой шашкой, другому снёс полголовы, третьему отсёк руку, у четвёртого подранил лошадь, отчего она завалилась вперёд, выбросив вперёд седока. Он слышал, как угрожающе звенит сталь над головой, как вражьи клинки врубаются в берданку, которая висит за его спиной.

И вдруг кто-то мощным ударом выбил его из седла. Он полетел на землю, в объятия ковылей, ушибся лицом, прикусил до крови губу, отбил лёгкие.

Он еле оторвал от земли гудящую голову и почувствовал, что не может вдохнуть и не выдохнуть. В глазах всё помутилось, не разобрать ничего. В ушах стоял зловещий гул.

Когда полегчало, Гринька кое-как приподнялся на пружинистые ноги, его шатало, словно подсолнух на ветру. Решил найти свою савраску, чтобы снова броситься в схватку, но не видать кобылы в поле зрения. Рядом лежала его шашка, заляпанная чужой кровью, потянулся к ней, стиснул рукоятку.

На него мчался всадник. В будёновке как витязь. Даже лицо его высмотрел, вытянутая, загорелая, истерзанная злобой маска смерти. Будёновец взмахнул своей саблей, но рассёк лишь воздух, так как Гринька быстро среагировал, повалился наземь и откатился в сторону от подкованных копыт.

— Аат сука! Бога душу мать! — надсадно возопил красноармеец, решил не тратить своё время на Гриньку и ворвался в драку.

И тут глаза Гриньки наткнулись на такую картину: Лёва Задов и ещё какой-то махновец силком пытались затащить Махно в тачанку. Уговаривали. Но тот ни в какую не поддавался на их уговоры. Истерично орал, брыкался, пинался ногами, рвался в сечу. Не получалось у него справиться с двумя могучими дядями, маленький, худющий, раненый, не смог. Его лицо залито кровью, как и серый штопанный-перештопанный мундир. С буйной косматой головы батьки полетела папаха, и про неё забыли. Шашки при нём не было, только пустые ножны. «Mauser» тоже отсутствовал, пропал в пылу сражения. Совладали с лютым озлобленным батькой, загрузили его в тачанку, утихомирили. Туда Лёва Задов прыгнул, а махновец на облучок. И кони понесли.

Гринька всё это видел — и смешанные чувства нахлынули на него. Он сам не понимал, что с ним сталось вдруг. Уши заложило бушующей кровью. То ли он был рад, что Нестор Иванович спасся. Но в какой-то степени ему было обидно, что они остались погибать без его поддержки.

И тут откуда-то сверху пришёлся сабельный удар. Аккуратно, помимо берданки, ему разрубили шейные позвонки. Его убийца, красноармеец в кожанке и фуражке с красной звездой, комиссар, проскакал мимо.

Через секунды две кровь пошла ртом. Гринька в последний раз посмотрел на облако пыли, оставшееся от тачанки. Его буйная голова отвалилась от тела и покатилась по жёлто-зелёной траве.

Когда они проехали версты три, Махно успокоился. Только слёзы сочились из глаз.

Лёва Задов отвернулся от него, словно затаил обиду, задумался о чём-то своём и смотрел на землю, стелющуюся под скрипучими деревянными колёсами.

Махновец Никита гнал лошадей, стегал их нагайкой по крупам и осыпал крепкими бранными словцами.

Махно бросил ненавистный взор на серое небо, мысленно взывая к богу: «Эй, Господи! Слышишь меня?! Не слышишь! Не дано тебе слышать меня!.. Не ту ль хвалу я тебе дарил?! Не тех ль людей я освободил?! А, Боже, чо ты молчишь? Чо ты не разговариваешь со мной? Не люб я тебе! Ну, молчи, молчи, обижайся! Не нужон и ты мне!.. Всё, баста!».

Нестор Иванович сквозь бельмо слёз таращился в удаляющуюся юдоль.

А где-то в степи, на поле брани, среди изувеченных окровавленных тел единого народа, накренившись чуть в бок, на посечённом древке колыхался на ветру волною чёрной истерзанный шашками и продырявленный пулями чёрный стяг — символ неудавшейся Воли…

2016

На задворках фонарного света

Энцефалопатический рассказ

Когда-то жил Шобон. Этот Шобон любил пить, и он пил. Без выпивки он не мог. Однажды он целый день не пил. Но ему стало тошно, и он выпил.

Шобон не помнил свою жизнь, скорей всего, она когда-то у него была.

Шобон не знал, откуда пришёл. Да и куда пришёл, он не знал.

Шобон поселился в одном притоне, у алкашки Марфы.

Алкашка Марфа была так себе алкашка. На то она и Марфа.

А с Марфой жил Вася Кишка, пацан. Но вроде не пацан. Но на пацана был похож. Одним словом, Вася. Одним словом, Кишка.

Однажды, когда Шобон лежал на Марфе, а Марфа лежала под Шобоном, Вася Кишка невесть откуда приволок целый пакет фанфуриков. Когда Шобон, облизываясь, спросил Васю, где он достал ЭТО, Вася с чувством достоинства ответил, что ЭТО купил. Тогда Шобон спросил Васю, что он, мол, наверное, ЭТО украл, но Кишка твёрдо сказал, что ЭТО купил. Шобон опять не поверил и сказал, что Вася всё-таки украл ЭТО. Но Вася, едва не заплакав, ответил, что купил ЭТО. Тогда Шобон подумал: «Врёт! Украл!» и сел с Марфой и Васей бухать.

Шобон отчётливо помнил, как выпил сначала один фанфурик. Потом второй. Потянулся к третьему. После четвёртого флакона Шобон помнил всё. Но очень смутно. Он помнил, как начал ругаться матом. Ещё он помнил, как кого-то посылал в жопу, посылал кого-то из троих. Но, честно говоря, себя Шобон в жопу послать никак не мог, а вот Марфу и Васю Кишку запросто мог.

Иногда Шобон видел тьму и слышал какой-то гул, какое-то причмокивание и какое-то чавканье.

Потом Шобон обнаружил, что стоит на полу ногами и держит Васю за чуб. Вася Кишка кривил гримасу на роже и шипел от боли, выговаривая Шобону, какой же он гад. А Марфа сидела задницей на стуле за столом, подперев кулаком пьяную, кислую, с квёлыми глазами морду, и ей было на всё до фени. Одним словом, это её обычное состояние.

Шобон помнил, как он кричал Ваське:

— УРРРОООД!!! НУ, УРРРОООД!!!

А потом последовал удар.

Кто бил его, Шобону было неизвестно. Но когда он летел к обшарпанной стене, он догадался, что его ударил Вася, и он обиделся на него.

— УРРРОООД!!! НУ, УРРРОООД!!! — взвыл Шобон и поднялся.

В его руке непонятным образом материализовалась вилка.

Шобон сделал выпад.

— Хех!.. — хехнул Шобон.

Шобон понял, что кольнул Васю Кишку, а, может быть, и не Васю, но кого-то он всё же кольнул.

Не разбирая дверей, посылая всех куда подальше, обидевшись на всех, Шобон побежал. Куда? Неизвестно.

На улице вроде была ночь, а вроде утро. Но светил один-единственный фонарь. Тускло так светил. Одним словом, светил как один-единственный фонарь.

Далеко Шобон убежать не смог, так как он, обмаравшись в портки, решил с часок покемарить.

Шобон брякнулся под лавку, а, может быть, и не под лавку, но всё-таки он куда-то и под что-то брякнулся.

И Шобон захрапел.

Шобону снились сны…

Шобон проснулся и увидел два гигантских пятна в синем. Шобон сначала подумал, что это пришельцы. «Но какие здесь могут быть пришельцы? — подумал Шобон. — Вот херня!»

И вот счастье — он услышал русскую речь.

Шобон обрадовался: «Свои!».

Он попытался культурно попросить их, чтобы они ушли, но попросить культурно у него не получилось. Потому что культурно просить Шобон не умел. Поэтому сумел как умел. Тогда те два пятна в синем достойно и некультурно ответили ему, что он некультурно себя ведёт и поэтому сейчас получит по щам.

И чтобы не получить по щам, Шобон не стал связываться с двумя гигантскими пятнами в синем и опять захрапел.

Шобону снились сны…