Оглоеды. Рассказы

Шобону снились такие родные ему стены наркологички, но потом он выяснил, что это был не сон.

Шобон почувствовал, как едет на собственной заднице по полу назад. Он подумал, как такое возможно, потому что никогда так не умел. А оказалось, что он это и не умеет, просто кто-то его волочит по полу, зацепив за шиворот.

Шобон стал некультурно выражаться матом:

— ПУСТИЫЫЫЫТЕЭЭЭЭ!!! ССУУУУКИЫЫЫЫ!!!

И тут вышел белый и мятый. Белому хотелось спать, потому что он громко зевал.

Тот, кто тащил Шобона, был весь в синем.

Синий переглянулся с белым. Синий сказал белому:

— От ещо один!..

Белый сказал:

— Я рад…

Белый зевнул и спросил:

— Откуда тело?..

Синий промолчал.

Шобон счастливо улыбнулся, пукнул и подумал: «Про меня говорят!.. Хорошо!.. Пущай трындят!..»

Белый с удовольствием почесал зад и сказал:

— В «обсирацию» его тащи!..

Белый надрывно зевнул.

«Обсирация» на самом деле была обсервацией, где лежали пьяные ханурики, которые там, как кроме обсираться, больше ничего не умели делать.

Таким образом, Шобон оказался в «обсирации». Уже в сотый раз, или в сто второй.

Шобону снились сны…

Вокруг Шобона лежали обмаравшиеся пьяные тела с головами, руками и ногами…

И тут Шобон понял, что это был не сон, так как у него были открыты глаза. У тех пьяных обмаравшихся тварей, которые якобы ему снились, тоже были открыты глаза.

Шобону хотелось закрыть свои открытые глаза, но ему было интересно взирать в чужие открытые глаза.

Вдруг один из обладателей чужих открытых глаз открыл ещё и рот и вроде как спросил:

— Ты хто?..

— Пёоотр, — ответил Шобон, вдруг вспомнив давным-давно забытое своё имя. — А ты хто?..

— Валеррра…

Они замолчали. Молчали долго. Наверное, полночи молчали. Совсем недолго.

Внезапно под утро, поодаль, ну где-то возле ноги, зашуршало очередное туловище и выдавило из себя:

— А я Витаааля…

— Валеррра, — произнёс Валера.

— Пёоотр, — произнёс Шобон и уснул.

Шобону снились сны…

Пели птицы. Было тепло, никак не холодно. Светило солнце, может потому, что было утро.

Шобон понял, что проснулся.

Окно. В окне — голубое небо.

Валеры не было. И куда-то делся Виталя.

Шобон потянулся — ему было хорошо.

Шобон вышел из обсервации новым, выспавшимся человеком. В коридоре он встретил врача. Тот, аппетитно чавкая, жевал вкусный бутерброд и запивал вкусный бутерброд горячим горьким кофе. И при этом врач разглядывал очередное, обоссанное, пьяное, бесчувственное, почти бездыханное, привезённое, беззаботно брошенное на пол тело.

Шобон заглянул в сытые глаза врача и поклонился ему до пола. А врач как ел, так и ел, как пил, так и пил.

Шобон направился к выходу.

— …Ты, эта-мол-как-его, не теряйся!! — воскликнул ему в спину врач с набитым ртом.

Шобону не хотелось возвращаться к Марфе. Его терзало обида на Васю Кишку и чувство вины.

Шобон шёл, не знай куда, не знай зачем, не знай почему.

Шобон пришёл к мосту, облокотился на перила, харкнул в реку, харкнул ещё раз и с удовольствием посмотрел вдаль.

На пляже, в отличие от Шобона, купались дети.

Шобон стоял, харкался в реку и таращил глаза. О чём-то думал, о чём-то не думал.

Вдруг под ним со стороны реки раздался пронзительный мальчишеский крик:

— СЮДЫ!!! СЮДЫ!!! САНЬКА ТОНЕТ!!! ПАМАГИТЕ!!!

Сердце Шобона сжалось также как очко. Только очко сжалось сильнее. Шобон увидел захлёбывающегося мальчишку…

Шобон бежал ногами, спотыкался, но бежал.

Шобон, вспенивая воду, ворвался в реку с истошным хриплым визгом:

— ПАЦАААН!!! Я ЩАААС!!! ПАЦАААН!!! Я ЩАААС!!! НЕ ТОНИЫЫЫ ТОКА!!! НЕ ТОНИЫЫЫ, ПАЦАААН!!!

Когда-то жил Шобон…

2016

Пасян

Вид в окне не менялся вот уже тысячи лет, но Пасян этого и не ждал. Его физиономия не выражала эмоций, она вообще ничего не выражала. Лишь глаза, в которых таилась безысходность. Его безликость была одним из свойств его маргинальности.

Кроме него, маргинальность находилось во всём, что его окружало. В его бытовой обстановке. В его стуле, на котором он часто сидел. В его дешёвых сигаретах, которые он курил. В полных и опорожненных бутылках суррогатной водки, которую он чрезмерно употреблял. В пакетике с насваем. Она олицетворялась в его частых и старательных плевках. В его унылом взгляде. В его недееспособности быть человеком.

Маргинальность выражалась даже в оконном пейзаже, где изображалась городская окраина.

Давно Пасян сидел на стуле, отсиживал свою тощую задницу до немоты.

Он не смотрел телевизор, потому что у него не было телевизора, пропил, одним словом.

Он не читал книги, потому что не любил читать, да и не старался любить это дело. Его книгой было окно, грязное, мутное.

Он мало ел, посему мало нуждался в туалете.

Он потерялся во времени и старался потеряться в нём до конца. Хотя он не понимал, что такое время, и что значит — потеряться.

Он не был философом, да и умным человеком он не слыл.

Он был Пасян, отрыжка человечества, шанкр на теле мира.

Он за свою 24-летнюю жизнь не сделал ничего хорошего. Когда в его помощи нуждались, он просто отворачивался, не желая подать руку. Он был трусливым, лицемерным, бездушным, тупым дегенератом.

Пасян сидел на стуле и видел в окне маргинальную часть этого серого города. В окне благоухала серая жизнь, тащилась себе медленно, незаметно, неизменчиво.

Прокопчённое осенью небо врезалось в унылые строения жилых зданий, где влачили свою жизнь такие же пасяны, как и он. Их унылое бремя сдавливало им плечи и тянуло к земле. Голые деревья костлявыми ветвями царапали брюхо небес и дистрофично качались от холодного порывистого ветра. Стёкла дрожали от дуновения, трезвоня в деревянных обшарпанных рамах.

Родителей у Пасяна не имелось. Выпивали они. По своей безалаберности и скопытились. А Пасян был тем яблоком, которое недалеко от той яблони упало.

Пасян потянулся к гранёному стакану и бутылке, налил водки до краёв, запрокинул резко голову, хлобыстнул в себя весь стакан. Занюхал вонючим рукавом олимпийки, повертелся отёкшей задницей на стуле, извлёк из пачки сигарету, вставил в беззубый рот, поджёг спичкой, потушил спичку быстрым движением руки в воздухе и затянулся.

Не нравилась Пасяну его жизнь, да и сам он себе не нравился. Он боялся всех и вся вокруг, посему безвылазно сидел дома. Редко, когда у него заканчивалась пенсия по инвалидности, он выходил в магазин, чтобы там поклянчить денежку у местного населения. Изредка, не поскупившись, ему отсыпали мелочь. Но часто его ненавистно подтрунивали: «Руки-ноги есть! Иди вкалывай, соплец!»

Пасян отмалчивался. А внутри всем желал плохого.

В окне люди. Они ходят туда-сюда. Косолапят, шатаются пьяными, хромают, спотыкаются, бегут, шаркают, оборачиваются всё время ради какой-то неожиданности. Пасян смотрит на них надменно и ощущает себя божеством, которому всё подвластно. Любая мелкая пешка видит себя ферзём.

Люди идут, месят грязь. Машины ездят, обливают этой грязью людей. А Пасян забрасывает под губу насвай и сидит в отрешённости, в какой раньше-то и сидел.

Не меняется он и вокруг себя ничего не хочет менять.

2016

Мечтатели

Мы летели на небо, а нас сбили кирпичом

Короче говоря я удачно сдал вступительные экзамены в городскую шарагу на факультет «лесное дело». Хочу стать егерем. Ну просто сплю и вижу как я живу в срубном домике в лесной чаще вдали от людей. И вот я брожу по лесной опушке и радуюсь новому дню и вдыхаю свежий воздух и трогаю ветки деревьев и слушаю пение птиц и кормлю оленей с руки. Это моя мечта. Но для этой мечты мне нужно год проучиться в городской шараге и год прокантоваться в городской общаге. По слухам: жить в общаге себе дороже. Говорят там всё никак у людей. Как это «всё, никак у людей» я не понимал но надеюсь это всего лишь домыслы и враки. Я усердно верю в своё светлое будущее и конешно осознаю что эта шарага и эта общага всего лишь испытания которые необходимо я не знаю преодолеть што ли.

Набрав продукты взяв деньги на первый месяц попрощавшись с папаней и маманей я отправился в город Чистокров. Я ехал в автобусе и чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Может от того что я становлюсь взрослым. А это хорошо когда ты становишься взрослым. Я познакомился со своей группой. Сельских пацанов было мало. В основном все городские. Меня это даже несколько удивило. Наверно эти пацаны устали от шумной городской жизни и у них вдруг появилась мечта такая же как и у меня: срубная изба лесная опушка чистый воздух птицы олени. Я жал им руки и думал какие же они хорошие и смелые люди вот только волосатые почему-то и худющие. Ну ничего постригутся откормятся.

Я ознакомился с обстановкой в шараге и со всеми своими баулами попёр в общагу в которой на меня было приготовлено койко-место. Встретила меня там комендантша. Жирная усатая татарка. Она воткнув руки в боки прочитала мне инструктаж по технике безопасности сказала чего можно и чего нельзя. Практически всё не можно и всё нельзя. Вобчем: не пить никого из посторонних не водить особенно «сикушек всяких» (кем были эти сикушки всякие? я не знал) не шуметь песни не танцевать танцы не петь матом не ругаться не болеть гриппом и другими простудными заболеваниями скотину не заводить. Получив постельное бельё в прачечной а это в подвале дело было я поднялся на второй этаж. Длинный коридор. Пять дверей по разные стороны. Впереди окно. В центре коридора два холодильника. Один протекал другой гудел. В конце коридора распахнутая дверь с жирной надписью «ТОЛЧОК». Я сразу же догадался там туалет.

Я вошёл открыв дверь комнаты под номером семьдесят три. Пол в линолеуме. Два больших окна в стене. Пять тумбочек. Три из них стояли почему-то верх ногами. Стол. Шесть табуреток. Покосившийся шифонер. Десять коек. На одной из которых лежало здоровое коренастое чудовище с растрёпанными волосами. Чудовище громко шмыгало носом и читало цветной женский журнал. Увидев меня чудовище зашвырнуло журнал на подоконник и громким басом закричало: «Оба-на! Будет с кем потарахтеть!» Мы пожали друг другу руки. Его звали Саней. Я сразу понял что он обожает «потарахтеть». Не успел я разобрать свои вещи а он уже начал мне рассказывать про местный колорит да про местных жителей. Он предупредил меня чтобы я не оставлял в холодосе продукты их всё равно кто-нить схавает. Саня сказал что лучше покупать те продукты которые не портятся. Он говорил что «бомжарики» сойдут. Он предостерёг меня чтобы в толчке я не садился голой жопой на унитаз а то заработаю ещё какой-нить «гайморит». Он рассказывал как здесь постоянно меняется народ: одни приезжают другие съезжают. Он говорил что живут здесь все: студенты рабочий класс алкаши чурки из какого-то там Чуркостана какие-то педосеки и всякие там уроды.

Помимо Саньки здесь ещё проживал Димка Полугоп который был его одногруппником. Саня мне объяснил почему Полугоп был Полугопом. Этот Димка считал себя гопом. Он разводил на деньги салаг-первачей. А те кто был посильней Димки его Димку гопом не считали ему деньги не отдавали а просто его Димку мудохали. Так Димка и ходил Полугопом.

Я спросил Саньку на кого он Санька учится. Он ответил что учится в железнодорожной шараге на машиниста поезда так как он с детства мечтал быть машинистом поезда. «Ты тока представь! Закат сентябрьский вечер преддверье Бабьего Лета по сторонам хвойный лес одевается в синих сумерках и впереди железная дорога вонзается в горизонт рельсы шпалы шпалы рельсы. Красотища! Я гоню на поезде высовываюсь из окна и свежий ветер ебашит мне в едало! Ништяк вить!» У него аж глаза блестели. А потом он балакал балакал балакал. Много мне чего набалакал.

Он мне рассказал что до меня на моей койке дрых мужик один по прозвищу Горкый. Он Горкый был весёлый типок всё стучал зубами. Горкый работал слесарем и очень любил кирять. И в этом деле он преуспел. Но в пьяном состоянии он становился неадекватен всё кричал что народ на дне а мир параша и всеми руководят жыдо-рептилоеды (не понимаю что ещё за рептилоеды такие? тем более жыдо?) и хватая свой топор в одну руку обещал себе отрубить другую вереща что государству его трудовые мозоли не важны. И вот однажды с перепоя Горкый всё-таки взял и рубанул себя топором. С обрубком он метался по общаге и визжал как недорезанная свинья: «ЧО СДЕЛА-АЛ А?! ЧО СДЕЛА-АЛ?!» Прибывшей бригаде «скорой помощи» он разгневанно кричал: «ПРИШЕЙТЕ КОНОВАЛЫ!!! ПРИШЕЙТЕ СУКИ!!! РУКУ ПРИШЕЙТЕ!!!» «Скорая» его конешно забрала и больше его никто не видел. Санька так и не в курсе: пришили ему руку али нет?

Был ещё один кадр его звали Теребунь и была у него балалайка. Как и Горкый Теребунь любил выпивать а иногда они бухали вместе. Горкый возмущаясь кричал про свои бесполезные мозоли а Теребунь играл на балалайке. Да так лихо и так нежно отчево душа радовалась а иногда плакала. Теребунь был человеком искусства играл в какой-то филармонии в большом народном хоре и так нравилось ему это дело что он бы Теребунь дело своё ни на что не променял. Любил он народ веселить а иногда и слезу скупую выцыганить. И всегда ему в этом помогала его балалайка его верная подруга. И вот как-то по пьяни Теребунь возвращался вечером из филармонии в общагу шёл и играл себе в удовольствие на своей балалайке. И тут его встретила местная гопота. Санька сказал что эти козлы взяли и сломали Теребуню балалайку. Самое дорогое что у него было. Горевал Теребунь слезами горькими убивался. Не мог он жить без своей балалайки. После этого забухал Теребунь очень сильно забухал такого он не позволял себе никогда. Допился до того что его попёрли из хора. Стал он какой-то сам не свой: злой и нелюдимый. И перегаром от него таранило за километр. И вот Санька однажды средь ночи проснулся от странных вздохов. Их издавал Теребунь. Он сидел на койке спиной ко всем дрыгал правой рукой и протяжно стонал: «Ооо-о-ой!!! Ооо-о-о-ой!!!» Вначале Саньке показалось что Теребунь просто-напросто гоняет «Дуню Кулакову» что конешно на людях не прилично но не возбраняется ежели хочется. Но позже стало ясно что Теребунь играл на своём херке как на балалайке. Он «тренькал» всю ночь отчего его херок посинел. И при этом Теребунь не останавливался теребунькал как заведённый ойкал и плакал заливисто. Саньке и Полугопу стало жалко мужика. Они догадались что он Теребунь напрочь лишился рассудка. Вызвали «скорую помощь» которая и забрала Теребуня.

После недолгой паузы Санька мне поведал об одном Охотнике за задницами который тоже здесь когда-то жил. Я спросил его почему он был Охотником за задницами? А он мне ответил что он был педосеком так как мешал им с Димкой спать.

Оказалось Охотник за задницами вовсе не был Охотником за задницами. И педосеком вовсе не считался может и был но за ним это не наблюдалось так как он был Охотником за зайчиками. Работал он сварщиком и имел шестой разряд. Он был суровый молчаливый крепкого телосложения мужик. Он не пьянствовал и матом не ругался и даже не курил. Но он был странным. Он просыпался по ночам всегда в одно и то же время. Грыз зубами спинку кровати слюнявил подушку и душераздирающе хрипел: «Заяц!! Мужики вон заяц вона!! Херачьте его мужики!!! Ща убежит вить!! Убежит вить мужики!!! Удрал тварь!» Так сварщик шестого разряда стал Охотником за зайцами и превратился в Охотника за задницами потому что был педосеком которым не был так как мешал пацанам спать своими приступами сумасшествия. Но однажды ночью с ним произошёл более жуткий припадок. Ему в окне снова померещился заяц. Охотник бешено бегал по комнате что-то всё время искал с остервенением переворачивая тумбочки табуреты койки и ревел брюзжа слюной: «Я ЩА ТЯ ДОСТАНУ КУРВА УШАСТАЯ!!! Я ЩА ТЯ СКОВЫРНУ!!!» Он вдруг схватил чайник и выбил им оконное стекло. И тут на шум и гам причапала Чапаев. (Так узнал я звали коменду скорее всего из-за её усов!) Она тут же начала орать на Охотника что он мол такой-сякой как он посмел дескоть бить казённые окна кто ему дескоть дал такое право что она Чапаев мол не потерпит такого произвола. Чапаев пообещала ежели он всей же час не вставит новое стекло то она тогда его туда жопой вставит самолично. Но Охотник за задницами вдруг вытаращил зенки принял коменду за зайца и ломанулся к ней чтобы её удавить. Та видать сообразила что дело пахнет керосином взвизгнула со страху пёрнула и бросилась бежать звонить ментам. Охотник же долго ломился к ней в комнату угрожал что оборвёт ей уши покуда его не скрутил подоспевший наряд ментов. После прибыла «скорая» вкололи ему успокоительное и увезли его Охотника за задницами навсегда.

«Одним словом все кто зеся жил выбыли по болезни!» — сказал Санька.

А потом пришёл Димка Полугоп. Это был лопоухий бритый наголо длинный худющий пацан с отбитой дерзкой рожей. Походка у него была блатная на раскорячку. Он сутулился и постоянно цыкал. Санька познакомил нас. «О-па о-па! Братислава слава братьям! — приветливо воскликнул Полугоп и как-то непонятно пожал мне руку. — Значит времячко настало нам сёдня побелить! Как насчёт белила братюня?!» Санька пояснил мне что «белить» значит бухать а «белило» это водка.

И я долго не думая вынул из баула завёрнутый в газету литровый пузырь с самогонкой чистой как слеза младенца. Перед самым отъездом папаня отвёл меня в терраску и втихаря от мамани сунул мне этот пузырь в руки. «На сына держи! Эта нада! Это поможет!» — сказал он.

Увидев самогонку Полугоп радостно запрыгал и кричал: «О-па о-па! Шикарный видос! Санчоус с тебя нажористый кусман!» Мы сложились и потопали в местный магазин. Стоя у прилавка я размышлял какие же хорошие ребята мне попались так по-свойски меня приняли. Как это хорошо просто замечательно. Ещё с ребятами из группы подружиться надо — и будет всё просто зашибись. Мир вертится вокруг меня.