Помоги проекту - поделись книгой:
— Колян!
— Чё?..
— Я тут услышал одну странную вещь, братан! Якобы к те мусорок здешний захаживал!
— Да, было дело!..
— Зачем?
— Подрался я…
— Вижу, как те прописали!
— А те кто сказал?..
— Сорока на хвосте принесла! — хмыкнул Жора.
Банда вслед за ним издала смешки.
— Ты чё-т ему разбазарил? О планах наших? О делишках наших?
— Не… нет, правда, я ему ничего не говорил…
— Коля, не нада мне ля-ля! Судя по твоей роже, ты ему чё-то наплёл! И так заебись наплёл! Я прав? Я прав! Так что, Коля, не обессудь! Всё в этой жизни бывает! Ты ж знаешь расклад?!
И неожиданно Каланча вонзил в живот Заяшлову длинное лезвие свинокола. Вынул и вонзил ещё раз. Провернул.
Заяшлов скорчил гримасу боли и заскрипел зубами. Его ноги подогнулись, и он осел на колени.
Перерезав Коле шею, Каланча вместе с кодлой вошёл в избу.
Через три секунды раздался душераздирающий женский визг.
Не дождавшись звонка от Заяшлова, Борисов позвонил ему сам, но телефон не отвечал. Он матюгнулся и закурил.
Вдруг его душу заполнила тревога.
— Что-то мне не по себе как-то, — сообщил он Табакову. — Поеду я. К Кольке съезжу.
— А вдруг оне щас прийдут! А тя нет!.. Я один-то не справлюсь! Одного-двух может и отоварю. А вот остальных… Хрен его знает!
— Да не будет их, по ходу. Надули нас как пацанов!
— Ссука! Бля!.. Этого Заяшлова расстрелять мало!
Борисов покинул двор Табаковых, добрался до своего «бобика», сел, завёл двигатель и поехал к Заяшловым разбираться.
Не доезжая до Коли, он заметил, как из проулка мгновенно вынырнул грузовой «УАЗ» со спальником, нездешний, кузов крытый тентом.
Что-то ему подсказывало, что это и есть те самые злоумышленники. Он погнался за ними.
Когда грузовик прибавил газу, сомнений не осталось: это были они.
Мясники свернули на Молодёжную улицу, а там уж рукой подать и до большака. Но Борисов не отставал, упрямо гнал за ними на всех скоростях.
Молодёжная улица заканчивалась, вскоре показался большак. Участковый вдавил педаль акселератора в пол и поравнялся с грузовиком. Он резко крутанул «бобик» в их сторону и бортанул о кабину. Они же в свою очередь задели его, упёрлись в корпус и выбили с дороги.
«Бобик» участкового слетел с большака, сбив на обочине сугроб, и угодил в кювет, опрокинувшись на бок.
Мясники резко дали по тормозам. Они, недолго думая, выбрались из кабины машины и не спеша побежали к кювету.
Борисов, придя в себя, вылез через дверь из покорёженного автомобиля, свалился в снег лицом. У него гудела голова. Его нижняя часть лица была мокрой от крови, так как он сломал себе переносицу. Нашарил мокрыми дрожащими пальцами кобуру, вытащил пистолет.
Злоумышленники спускались к нему.
Борисов, тяжело дыша, попятился, проваливаясь в снег.
— Стоять, бля!.. — прохрипел он. — Не двигаться!.. Перестреляю к ебеням матери!..
Между ними сохранялась приличная дистанция. Мужские фигуры освещали зажжённые фонари «бобика».
Жора Каланча подал голос, ехидно оскалив свою сухопарую физиономию:
— Ты вляпался, мусор! Я знаю, кто ты, что ты и чем ты дышишь!
Борисову не понравилась его блатная менторская интонация, поэтому снял оружие с предохранителя и передёрнул затвор.
— А ну заткнулся быстра!.. Не напугаешь!..
Каланча вальяжно жевал что-то зубами и взирал на участкового как-то свысока, как будто всё знал наперёд.
— Ну чё теперь?! Арестуешь нас?! А?!
Кто-то из мясников смачно харкнул.
— Арестую!.. — Борисов протёр лицо от тающего снега.
— Край те, мусор! Не на тех напал!
И пока Каланча отвлекал Борисова, один из мясников, который был ближе всех к участковому, оказался более ловким, будто всю жизнь занимался этим. В его руке мигом материализовалось вострое лезвие свинокола, которое в мгновение ока, пробив бушлат и форму, проникло в бок Борисова.
Он даже не успел ничего сообразить. Только посмотрел в решительные глаза своего душегуба. Он даже забыл про пистолет, лишь одна мысль застила ему разум: «Какой же я мудак! Парней надо было позвать!.. Мужиков!.. Теперь всё!».
Вот только о жене не успел подумать. Молодчик пырнул его ещё два раза и отступил, чтобы не запачкаться кровью.
Борисов схватился за бок. Ему было больно, и он почувствовал свою тёплую кровь на своей ладони.
И тут мясник вонзил нож ему в шею. Потом ещё раз. И ещё.
Борисов, захлёбываясь, рухнул на колени.
Под ногами мясников скрипел снег, предвещая о конце.
Каланча, довольно улыбаясь, вырвал из его руки пистолет, присел на корточки и ядовито прошептал:
— Зря ты всё это затеял! Не нада было! Мудак!
Борисов, понимая, что скоро умрёт, заглянул в глаза Каланчи, хищные до предела, колючие, как вся жизнь.
Жора ухмыльнулся, поднялся и приставил дуло пистолета к голове Борисова.
— Так нада! Бывает и хуже! — заявил Каланча, держа палец на скобе спускового курка.
Борисов, возможно, хотел что-то сказать, да не смог, смерть его настигла в одно мгновение…
…Участкового нашли лишь рано утром, когда собаки слизывали его мозги со снега. Его простреленная голова едва отходила от шеи. Он окоченел за ночь. А его лицо деформировалось в застывшую маску недопонимания.
Чёрный стяг
Таков Махно, многообразный, как природа.
Махно этой ночью сочинял стихи. Возможно, последние в этой жизни. Ни сегодня завтра придётся вступить в решительную схватку с красными.
Измождённый Нестор Иванович склонился над клочком бумаги, стиснув пальцами короткий карандаш. Чадивший, изредка потрескивающий огонёк свечи, подрагивал от тяжких вздохов, выхватывал из тьмы его лицо, высушенное от изнурительных битв и участившихся в последнее время поражений.
Оный огонёк отражался в его чёрных, не выспавшихся глазах.
Махно испытывал невыносимую тревогу не за себя, а за свой народ (а он никогда не щадил себя, куда ему смертнику туберкулёзному деваться!). Он вёл их за собой к Воле, но не справился со своей задачей, вот это его и беспокоило, от этого щемило в груди, а к горлу подкатывал комок, да такой, что не сглотнёшь.
Давно он не сочинял стихи. Всё стремился прийти к благополучию своего народа через убийства и насилие. А пришёл к краху собственных иллюзий.
«Беда!» — вздохнул Махно и закусил зубами свой кулак, чтобы не разрыдаться от отчаяния. А ведь он никогда не плакал. Держался стоически, даже когда хоронил своих братьев, матушку свою.
«Не дождутся! Хрен этим жыдам пархатым!» — подумал он и немножко аж развеселился. Но результаты прошедшей недавно резни вновь его привели к унынию и разочарованию. Редело его войско, да и боекомплект истощён. Всего один пулемёт «Maxim», да и тот уже на пределе, того и гляди в руках развалится. «М-да, красиво нас потрепали краснопузые!» — тяжко выдохнул Махно.
Хорошо лишь одно — многие ещё не разочаровались в надежде о великом светлом будущем, когда не будет ни красных, ни белых, ни зелёных, ни чёрных, а лишь вольные люди, дело которых всеобщий труд, всеобщее благо. Устали его бойцы, но не иссяк до конца дух к анархической идее.
Он принёс им правду. Он дал им то, что не мог дать никто, ни интервенты, ни шляхи, ни царёк, ни большевики. Он привёл их к Воле. Он создал именно тот коммунизм, о котором так судачил Ленин, о котором мечтали Бакунин и Кропоткин. Но большевики всё разрушили. Большевики ненавидят конкуренцию.
Нестор Иванович смотрел в окно, где сумерки жевали прошедший день.
В тот момент, когда Нестор Иванович терзался мыслями, махновец, юноша лет эдак двадцати, по имени Гринька, стоял на задворках и любовался люто-красным закатом, лениво разлившимся по горизонту в своей незаурядной красоте.
«Ветрено завтре будет!» — подумал хлопец.
Он вдруг почувствовал на своём лице мягкое дуновение, и вспомнилась его возлюбленная Окся, образ которой затерялся в пылу этой братоубийственной войны. Не забыл её губы — такие же мягкие-премягкие, когда она пылко и жадно целовала его лицо.
Нагрянули в памяти минувшие годы, в которых он остался бравым пацанёнком. А теперь в нём не осталось от того пацанёнка ничего существенного. Всё, что было, ушло. И грустно стало на душе.
Он подумал о Несторе Ивановиче, об этом сильном духом человеке.
Вспомнил Гринька: только он оперился, над губой показались первые поросли усов, и вдруг Махно появился в Гуляй-Поле после долгого заключения, с колючими глазами и суровым выражением лица, живой, непобедимый, познавший, но не поправший смерть. И тогда словно вся природа кричала: «Махно вернулся! Махно вернулся!» А он, этот великий человек, шёл навстречу гуляйпольцам, — такой маленький, такой щупленький, — громким шагом ступая по родной земле.
Гриньке, этому несмышлёнышу, у которого ещё молоко на губах не обсохло, тогда показалось, что Нестор Иванович знал, что будет — и во что всё это выльется.
В сумерках тонул закат. А Гринька стоял и думал о Махно.
Звёздная ночь насмехалась над ним, словно прыщавый подросток.
«Чо этой ночи от меня нады? — встревожено подумал Махно и протёр глаза пальцами, провонявшими порохом. — Вон как смеётся, шельма! Прям хохочет! Надрывается! Будто знает всё…»
Он заглянул в клочок бумаги…
Поделиться книгой: