Русские земли в XIII–XIV веках: пути политического развития

В XIV столетии великие князья владимирские начинают именоваться «великими князьями всея Руси». Первым владимирским князем, по отношению к кому этот титул встречается в источниках, является Михаил Ярославич Тверской (великий князь владимирский в 1305–1317 гг.[379]). Далее так титулуются (хотя и относительно нечасто) великие князья владимирские из московского дома, начиная с Ивана Калиты[380].

По-видимому, определение «всея Руси» появилось как подражание митрополичьему титулу — «митрополит всея Руси»[381]. Но этот последний титул отражал главенство митрополита над всей русской церковной организацией. Власть же владимирского великого князя распространялась лишь на Северную Русь. Почти одновременно с появлением у него титула «великий князь всея Руси», со второй четверти XIV в., начинает прослеживаться употребление в северо-восточных и новгородских источниках понятия «вся земля Русская» в качестве обозначения только северорусских земель[382]. Таким образом, собственно «Русской землей» начинает признаваться территория, находящаяся под властью великого князя владимирского. Можно отметить еще одно хронологическое совпадение: титулование главы Северо-Восточной Руси «великим князем всея Руси» появилось вскоре после перенесения туда места пребывания митрополита; митрополит Максим пришел из Киева во Владимир в 1299 г., первый «великий князь всея Руси» Михаил Ярославич вокняжился во Владимире в 1305 г. Очевидно, с переездом во Владимир митрополита можно связывать завершение перехода статуса «общерусской столицы» от Киева к Владимиру. Первый шаг к этому был сделан в 1252 г., когда Александр Невский, признанный в Орде «старейшим» среди русских князей, предпочел номинально высшему, но фактически ничего не дающему политически киевскому княжению стол во Владимире. С рубежа XIII–XIV вв. Владимир приобрел и другой атрибут общерусской столицы — стал местом пребывания митрополита. Это позволило великому князю владимирскому именоваться «великим князем всея Руси»[383], а такое титулование, в свою очередь, дало основания считать «Русской землей» территорию, сувереном которой является главный русский князь, занимающий стол в общерусской столице. В то же время такое употребление термина «Русская земля» не означало, что великие князья владимирские отказывались от расширения своей власти на другие территории напротив, титул «великий князь всея Руси» подкреплял притязания на них, проявлявшиеся на протяжении всего XIV столетия[384].

С конца 20-х годов XIV века перевес в борьбе за владимирский великокняжеский стол переходит к московским князьям: Ивану Даниловичу Калите (1328–1340 гг.), Семену Ивановичу (1340–1353 гг.), его брату Ивану Ивановичу (1354–1359). После этого только однажды Москва утрачивала контроль над великим княжением: в 1360–1362 гг. по ханскому ярлыку великии князем владимирским был суздальский князь Дмитрий Константинович. Если в этом случае Москве удалось вернуть великокняжеский стол главным образом дипломатическими средствами, то в 1370, 1371 и 1375 гг., когда ярлык на великое княжение владимирское получал у правителя Золотой Орды Мамая тверской князь Михаил Александрович, политический и военный перевес Москвы в Северо-Восточной Руси был уже столь велик, что признание Михаила великим князем владимирским оставалось номинальным; в конце концов в 1375 г он был приведен к покорности военной силой и признал себя «молодший братом» московского князя Дмитрия Ивановича[385]. В 1382 г (после успешного похода Тохтамыше на Москву) Михаил Тверской отправился в Орду, надеясь вновь получить ярлык на великое княжение владимирское, но Тохтамыш предпочел оставить его за Дмитрием Донским[386]. Вероятно, здесь сыграли роль не только богатые дары и обещания дани[387], но и желание Тохтамыше ввиду предстоящей войны с Тимуром[388] иметь сильнейшего русского князя союзником, а не врагом. Со времени великого княжения Дмитрия Донского территория великого княжества Владимирского сливается с территорией Московского княжества[389]. В московско-литовском (1372 г.) и московско-тверском (1375 г.) договорах великое княжение признается «отчиной» Дмитрия Ивановича, в своем завещании (1389 г.) он передал его сыну Василию как «отчину», без санкции Орды[390]. Уже с начала (а особенно — с середины) XIV столетия московские князья начали стремиться распространить свой сюзеренитет, помимо Новгородской земли, на Смоленскую и Черниговскую земли (в борьбе с Великим княжеством Литовским)[391].

В целом в XIV веке в Северо-Восточной Руси сочетались два процесса: центростремительный, связанный в первую очередь с Тверским и Московским княжествами, и процесс углубления феодального дробления, протекавший в основном в мелких княжества[392]. Со второй половины столетия процесс консолидации северо-восточных русских земель с центром в Москве начинает брать верх и становиться необратимым. В течение XIV в. в территорию Великого княжества Владимирского были включены (помимо выморочных Переяславского и Юрьевского) удельные княжества в конце 20-х или начале 30-х годов — Углицкое, в конце 50-х — начале 60-х — Галицкое и Дмитровское, в 80-х — Белозерское, в 1392 г. — Нижегородское. К концу XIV столетия в большей или меньшей степени самостоятельными княжествами в Северо-Восточной Руси оставались Тверское, Ростовское, Ярославское, Моложское (отделившееся от Ярославского в 60-е или 70-е годы) и Стародубское[393].

Новгородская земля

Политическое развитие Новгородской земли во второй половине XIII–XIV веках характеризуется укреплением республиканских форм правления. Когда в период великого княжения Александра Невского Новгород стал признавать над собой сюзеренитет великого князя владимирского (князья других ветвей, кроме суздальских Юрьевичей, в эпоху после нашествия Батыя в Новгороде уже не появлялись), князья в Новгороде еще обладали реальной исполнительной властью: в компетенцию князя входило утверждение судебных актов, поземельных и имущественных сделок, документов, регулирующих торговые конфликты. Но в конце XIII века происходит изъятие этих вопросов из ведения князя в пользу республиканского судопроизводства[394]. С этого времени сюзеренитет великих князей над Новгородом носил во многом номинальный характер.

В XIV веке в политике Новгорода важную роль начинают играть взаимоотношения с Литвой. И.Б. Греков считал, что правители Великого Новгорода в этом столетии постоянно лавировали между великим Владимирским княжением и великим княжеством Литовским, приглашая к себе то литовских князей, то «московско-владимирских»[395]. Однако ставить знак равенства между отношениями Новгорода к Северо-Восточной Руси и к Литве неправомерно. Литовские князья, приходившие в Новгород в XIV веке, не занимали новгородского княжеского стола: им давались новгородским боярским правительством определенные территории в «кормление» с тем, чтобы они обороняли эти земли от Ордена и Швеции[396]. Когда в 1333 году в Новгород приехал князь Наримант Гедиминович, «даша ему Ладогу, и Орѣховый, и Корѣльскыи и Корѣльскую земли, и половину Копорьи (все это пограничные со шведскими и орденскими владениями земли — А.Г.) въ отцину и в дѣдѣну, и его дѣтемъ»[397]. Вскоре Наримант оставил Новгород[398]. В 1379 г. туда приехал его сын Юрий[399] и получил, по-видимому, те же волости. В 1383 г. в Новгороде появляется князь Патрикий Наримантович, «и даша ему кормление: Орѣховъ город, Корѣльскыи город, и пол-Копорья города и Луское село»[400], т. е. земли того же региона; в следующем году новгородское правительство дало вместо Орехового и Корельского Патрикию Русу и Ладогу[401]. В 1386 г. Патрикий участвует в обороне Новгорода от войск великого князя Дмитрия Ивановича[402]. В 1389–1392 гг. в Новгороде пребывает князь Семен (Лугвень) Ольгердович[403]. Когда он появляется здесь вторично в 1407 г., «даша ему Новгородчи пригороды, которыи былѣ преже сего за ним»[404], т. е. и Семен сидел не в самом Новгороде, а в «пригородах» — городах, находящихся под новгородской властью.

Иными были отношения с князьями Северо-Восточной Руси. Великий князь владимирский, как сюзерен Новгородской республики, имел право держать своих наместников в самой ее столице. Великокняжеские «наместники» в Новгороде упоминаются в новгородском летописании XIV в. под 1304, 1312, 1314, 1315, 1316 (наместники Михаила Тверского), 1327, 1333, 1339 гг. (наместники Ивана Калиты), 1342 г. (наместник Семена Ивановича Борис), 1348 г. (наместники Семена Ивановича), 1360 (наместники Дмитрия Константиновича Суздальского, бывшего в то время великим князем владимирским), 1367 г. (наместник Дмитрия Ивановича Московского), 1375 г. (наместник Дмитрия Ивановича Иван Прокшинич), 1386 г. (наместники Дмитрия Ивановича, присланные в Новгород после заключения мира)[405]. Наместники великого князя фигурируют также в договорных грамотах Новгорода с немцами 1338, 1342, 1370/71, 1371 и 1372 гг. (причем наместник ставится в текстах договоров перед посадником и тысяцким — высшими должностными лицами Новгородской республики; раньше «наместника великого князя» упоминается лишь архиепископ)[406].

Безусловно, правящие круги Великого княжества Литовского рассматривали Новгородскую землю как объект своей возможной экспансии, а новгородская верхушка могла видеть в Литве противовес великим князьям владимирским во время конфликтов с ними (недаром появление служилых литовских князей в Новгороде по времени совпадало с конфликтами с владимирскими великими князьями)[407]. Но эти конфликты не ставили под сомнение тесную политическую связь Новгорода с Северо-Восточной Русью Новгородское правительство могло сталкиваться с великим князем по конкретным политическим вопросам[408], могло даже предпочитать одних претендентов на великокняжеский стол другим[409], но сюзеренитет великих князей владимирских над Новгородом при этом под сомнение не ставился. Список новгородских князей в XIV веке называет (и следовательно, считает новгородскими князьями) только князей, занимавших (последовательно) великокняжеский владимирский стол: Андрея Александровича Городецкого, Михаила Ярославича Тверского, Юрия Даниловича Московского, Дмитрия Михайловича Тверского, Александра Михайловича Тверского, Ивана Даниловича Калиту, Семена Ивановича, Ивана Ивановича, Дмитрия Константиновича Суздальского, Дмитрия Ивановича Донского, Василия Дмитриевича[410].

В XIV столетии только однажды, около 1398 г., в условиях особенно острого конфликта с Москвой из-за Двинской земли[411], новгородское правительство, видимо, решило признать сюзеренитет над Новгородом великого князя литовского Витовта, но быстро отказалось от такого шага, что видно из грамоты, присланной Витовтом в Новгород в 1399 г.: «Князь Витовтъ Литовьскыи Кестутьевич присла в Новъгород възметную грамоту, рекъ тако: "обеществовалѣ мя есте, что было вам за меня нятися, а мнѣ было вам княземъ великымъ быти, а вас мнѣ было боронити, и вы за мене не ялися; и новгородци князю Витовту от себе грамоту възметную отослаша"»[412], т. е. не признали его претензий.

Разное отношение Новгорода к великим княжествам Владимирскому и Литовскому видно и в титулатуре их правителей, применяемой в новгородском летописании. Владимирские князья XIV в. именуются «великими» гораздо последовательнее, чем литовские: Михаил Ярославич — 1 раз (из трех упоминаний его в период великого княжения), Юрий Данилович — 5 (из 11), Дмитрий Михайлович — 0 (2), Александр Михайлович — 0 (2), Иван Данилович — 16 (20), Семен Иванович — 5 (9), Иван Иванович — 0 (0 — упомянуто лишь о получении им великого княжения в Орде), Дмитрий Константинович — 1 (1), Дмитрий Иванович — 19 (20), Василий Дмитриевич (учитываются только упоминания XIV в.) — 25 (25)[413]; в то же время Гедимин назван великим князем 2 раза (из 4), Явнут — 1 (1), Ольгерд (в период его великого княжения) — 0 (2), Кейстут — 1 (1), Ягайло — 0 (1), Витовт (учитываются упоминания XIV в.) — 1 (13)[414].

Таким образом, тесная политическая связь между Новгородом и Северо-Восточной Русью, установившаяся еще накануне Батыева нашествия и приобретшая форму сюзеренитета великого князя владимирского над Новгородом при Александре Невском, сохранялась на протяжении второй половины XIII–XIV веков.

В центре Новгородской земли, где в домонгольское время иногда существовал особый княжеский стол — Торжке — в период после нашествия собственный князь упомянут только один раз: это Ярослав Владимирович (из Ростиславичей), находившийся там в 1245 г. (в новгородское княжение Александра Невского)[415].

Псковская земля

В Пскове во второй половине XIII–XIV в. сложилась феодальная республика, по форме правления сходная с Новгородской[416].

Вместе с Новгородом Псков, по-видимому, признавал сюзеренитет великого князя владимирского во второй половине XIII[417] и в начале XIV в.[418] Затем положение изменилось. В 1322–1323 гг., в ходе войны Пскова с Орденом, псковское боярское правительство заключило союз с Литвой[419]. В 1328 г. лишившийся великого княжения владимирского князь Александр Михайлович Тверской нашел убежище в Пскове; будучи вынужден в следующем году бежать в Литву, он в 1331 г. вернулся и сел на псковское княжение (где пребывал до 1337 г.) «из литовъскыя рукы»[420], т. е. как вассал великого князя литовского Гедимина. Позже сюзеренитет великого князя владимирского над Псковом был, вероятно, восстановлен, но в 1341 г., в условиях войны с Орденом, «предашася плесковици Литвѣ, отвергъшеся Новаграда и великого князя»; в Пскове сел сын Ольгерда Андрей, прокняживший там до 1348 г.[421] К концу XIV столетия великокняжеский сюзеренитет над Псковом был вновь восстановлен: с рубежа XIV–XV в. появляются прямые известия о получении псковичами князей-наместников от великого князя Василия Дмитриевича Московского[422].

Рязанская земля

Рязанская земля во второй половине XIII–XIV вв. сохраняла относительную независимость, хотя находилась в сложном политико-географическом положении, будучи зажата между Золотой Ордой, с чьей территорией она непосредственно граничила, и Северо-Восточной Русью, а со второй половины XIV в. — и подступившим с Запада Великим княжеством Литовским. Столица княжества во второй половине XIII в. переместилась из разоренной Старой Рязани выше по Оке в Переяславль-Рязанский. Сведений о внутриполитической жизни княжества сохранилось мало. Достоверно известно лишь о том. что продолжал существовать особый стол в Пронске[423].

В конце XIV — начале XV в. рязанские князья признавали великих князей московских «старейшими братьями»[424].

Не выяснен в историографии вопрос, когда рязанские князья начинают именоваться «великими». А.Е. Пресняков предполагал, что этот титул первым присвоил Иван Иванович Коротопол (ум. 1343 г.)[425]; А.Г. Кузьмин отнес появление великокняжеского титула ко второй половине XIII века[426]. В. Водов полагает, что нет оснований говорить о наличии этого титула у рязанских князей ранее времени правления Олега Ивановича[427].

Последнее мнение представляется наиболее обоснованным: надежные сведения о великокняжеском титуле у рязанского правителя имеются только начиная с Олега. Он именуется «великим» в грамотах своего времени[428]. Более ранние известия о великокняжеском титуле рязанских князей не позволяют говорить о том, что он утвердился за ними прежде второй половины XIV века. Жалованная грамота Олега Ингваревича 1257 г. (в списке XVIII в.), где он назван «великим князем», скорее всего, поддельна (либо, во всяком случае, имеет подновления текста)[429]. Титулованию вдовы Романа Ольговиче «великой княгиней» в приписке к Рязанской Кормчей 1284 г. не сопутствует применение великокняжеского титула к кому-либо из названных рядом ее сыновей — Ярослава и Федора[430]. Грамота рубежа XIII–XIV в с именованием «великим князем» Михаила Ярославича сохранилась в выписке[431], титулатура здесь могла быть подновлена Нельзя доверять и «ретроспекции» великокняжеского титула на рязанских князей середины XIII — первой половины XIV в., наблюдающейся в ряде грамот Олега Ивановича и его преемников[432].

В московско-литовской докончании 1372 г. «великим князем» назван и пронский князь Владимир (ум. 1372 г.). Этот титул носил и его сын Иван[433]. Таким образом, в Рязанской земле со второй половины XIV в. существовало два великих княжения[434].

Муромская земля

Сведений о Муромском княжестве за вторую половину XIII–XIV вв. крайне мало[435]. В 50-е годы XIV в. оно, по-видимому, стало зависеть от великого княжества Московского[436]. Позже (в 80-е годы) Муром, возможно, стал склоняться к союзу с Рязанью. В 1385 г. Дмитрий Донской посылает войска как на Рязань, так и на Муром[437]. В начале 90-х годов XIV в. Муромское княжество непосредственно входит во владения московских князей[438].

Полоцкая земля

В Полоцке в конце 30-х годов XIII века княжил представитель местной ветви Изяславичей Брячислав: в 1239 г. на его дочери женился Александр Ярославич (будущий Невский)[439]. Возможно, этот брак стоит в связи с действиями отца Александра, Ярослава: в конце 1239 г. он, напомним, успешно воевал с Литвой и возвел своего ставленника на смоленский стол[440]. В 1245 г. на княжении в Витебске, расположенном между Смоленском и Полоцком, видим сына Александра[441] (по-видимому, старшего — Василия). Очевидно, он получил этот стол благодаря родству по матери с полоцкими Изяславичами. Не исключено, что в 1239 г. был установлен сюзеренитет Ярослава Всеволодиче над Смоленском и Полоцком (вместе с Витебском), скрепленный, в частности, браком Александра с полоцкой княжной и последующим вокняжением Александровича в Витебске[442]. Под 1245 г. в НIЛ говорится, что Александр во время похода против напавших на Торжок и Торопец литовцев «поима сына своего из Витебьска»[443]. После вокняжения Александра во Владимире (1252 г.) Василий был им посажен на новгородский стол: очевидно, известие 1245 г. надо понимать так, что Василий был выведен отцом из Витебска и позже там не княжил: вряд ли речь может идти о вызове сына с полком на подмогу, т. к. Василию тогда не могло быть более 5 лет и он не был способен участвовать в походе.

В начале 60-х годов в Полоцке княжит литовский князь Товтивил[444]. В 1263 г. он был убит своим братом Тройнатом, вокняжившимся после убийства Миндовга в Литве[445]. В грамоте ливонскому магистру и г. Риге 1263 или 1264 г. от лица Полоцка и Витебска выступает литовский князь Гердень[446]. Из этого документа следует, что некоторое время назад полоцким князем (или вассалом полоцкого князя?) был некий Константин[447]. Неясно, может ли он быть отождествлен с князем полоцким Константином Безруким, о котором говорится в «Наказании тверского епископа Симеона»[448], и с князем Константином, зятем Александра Невского, упоминаемом НIЛ среди участников похода на Юрьев 1262 г. (этот последний Константин во всяком случае не полоцкий князь — в качестве такового выступает Товтивил, также участвовавший в этом походе)[449].

В 1265 г., после вокняжения в Литве Воишелка Миндовговича, в грамоте ливонскому магистру и г. Риге полоцким и витебским князем выступает Изяслав (судя по имени, вновь представитель местной династии); Воишелк является его сюзереном («а воли есми Божии и въ Молшелгове»)[450]. Позднее (примерно в 70-е — 80-е гг.) в Полоцке, очевидно, княжил Константин Безрукий[451]; к какой ветви он принадлежал, остается неясным[452]. В начале XIV в. Полоцк окончательно переходит в руки литовских князей: в грамоте полоцкого епископа Якова рижскому епископскому наместнику и г. Риге (около 1309 г.) как сюзерен Полоцка упомянут только правитель Литвы Витень; под 1326 г. в НIЛ полоцким князем назван брат Гедимина Воинь[453].

Что касается Витебска, то в первой половине 90-х гг. XIII в. он входил в сферу влияния Смоленского княжества: именно смоленскому князю Федору Ростиславичу жалуется архиепископ Риги на витеблян[454]. Из его письма может сложиться впечатление, что своего князя в Витебске не было. В 1298 г., однако, видим в Витебске князя Михаила Константиновича[455] (сын Константина Безрукого?). Возможно, по смерти Константина Полоцко-Витебское княжество было поделено на сферы влияния между Литвой и Смоленском: Полоцк достался Витеню, а витебский князь Михаил Константинович стал вассалом Смоленска. В приписке к Хронике Быховца говорится, что в 1318 г. Ольгерд Гедиминович женился на дочери последнего витебского князя из Рюриковичей Ярослава Васильевича и после его смерти в 1320 г. стал витебским князем[456].

О других бывших вассальных княжениях в составе Полоцкой земли сведения немногочисленны. В НIЛ под 1326 г. упомянут князь Василий Минский он выступает вассалом Гедимина[457]. Зимой 1339–1340 гг. в походе на Смоленск, возглавляемом послом хана Узбека Товлубием и великим князем владимирским Иваном Калитой, в числе многих других князей участвовал Иван «Друцкий»[458]. Поход был связан с признанием Смоленском сюзеренитета великого князя литовского Гедимина[459], следовательно, можно полагать, что Друцкое княжество, расположенное на юго-востоке Полоцкой земли, в это время Литве не починялось. В духовной грамоте великого князя московского и владимирского Семена Ивановича (1353 г.) упоминается «село в Дмитровѣ, что есмь купил оу Ивана у Дрюцьского»[460]. Вероятно, князь Иван Друцкий после неудачи смоленского похода был вынужден оставить свой стол и нашел убежище в Северо-Восточной Руси[461]. Следующее упоминание Друцкого князя относится к 1372 г., и он выступает как литовский вассал: Дмитрий Друцкий участвует в походе на Северо-Восточную Русь, возглавляемом Кейстутом Гедиминовичем[462]. В жалованной грамоте полоцкого князя Андрея Ольгердовиче (80-е годы XIV в.) в качестве свидетеля выступает князь Василий Друцкий[463]. Принадлежали друцкие князья к ветви полоцких Изяславичей или к иной, судить трудно[464].

* * *

С 30-х годов XIII века известны князья в т. н. «Черной Руси» (территория в верховьях р. Неман, заключенная между Литвой с севера, Полоцкой землей с востока, Турово-Пинской с юго-востока и Волынской с юго-запада). В усобице середины 30-х годов участвует Изяслав «Новгородский», т. е. князь Новгородка «Литовского» (нынешнего Новогрудка) — будучи союзником Даниила, он вместе с Миндовгом нападает на Конрада Мазовецкого[465]. Позже упоминаются князья Глеб Волковыский, Изяслав Свичлочский, Василько Слонимский[466]. Судя по набору имен, чернорусские князья относились к ветви полоцких Изяславичей (имена Изяслав, Глеб и Василий в этой ветви встречаются по 3 раза). Самостоятельной роли они не играли: Черная Русь в середине XIII в. является ареной борьбы между галицко-волынскими и литовскими князьями и к концу XIII столетия закрепляется за Литвой[467].

Турово-Пинская земля

В Турово-Пинской земле во второй половине XIII века известны пинские князья Федор, Демид и Юрий. Они упомянуты в Ипатьевской летописи под 1262 г.[468], а два последних — и под 1292 г., причем в последнем случае их отцом назван Владимир[469]. Возможно, это Владимир Пинский, упоминаемый в конце первого десятилетия XIII в. и под 1229 г.[470] Кроме того, в конце XIII века существовал княжеский стол в Степени — городе на юго-западе Турово-Пинской земли. Здесь упоминается князь Иван, сын Глеба, и его сын Владимир[471].

Турово-Пинское княжество было слабым политическим образованием и в середине — второй половине XIII в находилось под сильным влиянием Галицко-Волынской Руси и Литвы[472]. Последний раз пинские князья из потомства Ярослава Святополчича упомянуты под 1292 г., а в период между 1315–1333 г. в Пинске вокняжился сын великого князя литовского Гедимина Наримант[473]. Очевидно, Турово-Пинская земля полностью перешла под литовскую власть в первой четверти XIV века[474].

Переяславская земля

Территория бывшего Переяславского княжества после Батыева нашествия оказалась под непосредственным управлением Орды[475]. Возможно, в первой половине XIV в. в Переяславле Южном какое-то время княжили представители ветви Ольговичей[476]. В 60-е годы XIV столетия Переяславская земля вместе с Черниговской вошла в состав Великого княжества Литовского[477].

Глава 3

Пути развития русских земель во второй половине XIII–XIV веках: факторы и итоги

Итак, после монголо-татарского нашествия судьбы русских земель существенно расходятся. Из четырех сильнейших в первой половине XIII в. княжеств три (Черниговское, Галицко-Волынское и Смоленское) в XIV веке прекращают свое существование в качестве суверенных государств, их территории оказываются в составе иноэтничных в основе государственных образований. На территории четвертого — Владимиро-Суздальского — начинает складываться новое единое Русское государство. Какими факторами обусловлено различие путей развития русских земель в этот период?

На первом месте стоит, естественно, вопрос о роли иноземного нашествия и ига в судьбах Руси. Он издавна принадлежит к числу дискуссионных. Можно условно выделить три группы исследователей. Во-первых, это те, кто признает очень значительное воздействие завоевателей на развитие Руси, выразившееся в создании благодаря им единого Русского (Московского) государства. Основоположником такой точки зрения был Н.М. Карамзин[478]. С аксиологической точки зрения исследователи этой группы рассматривали влияние монголо-татар как в значительной мере позитивное, хотя встречались и неоднозначные оценки[479].

Другие историки оценивали воздействие завоевателей на внутреннюю жизнь древнерусского общества как крайне незначительное, полагая, что все процессы, шедшие во второй половине XIII–XIV вв., либо органически вытекают из тенденций предшествующего периода, либо возникают независимо от Орды[480].

Наконец, для многих исследователей характерна как бы «промежуточная» позиция, при которой влияние завоевателей расценивается как заметное, но не определяющее для развития страны. Такая точка зрения преобладала в отечественной историографии советского периода. Воздействие монголо-татар рассматривалось исключительно как негативное, тормозящее развитие Руси, в т. ч. объединительные процессы; создание единого государства произошло не благодаря, а вопреки Орде[481].

Не касаясь в настоящей работе проблемы воздействия монголо-татарского нашествия и ига на все сферы жизнедеятельности древнерусского общества — экономику, социальные отношения, политику, культуру — остановимся на вопросе о том, внесло ли нашествие Батыя деструктивные изменения в существовавшую на Руси политическую структуру, построенную на сочетании «родовых» и «общерусских» земель-княжений, или разные пути и судьбы земель были следствием исключительно внутренних процессов.

Для рассмотрения этой проблемы полезно выяснить, как менялась в периоды до и после нашествия количество информации в летописании одной из русских земель о других русских землях Возьмем такой показатель, как упоминание городов тех или иных земель Руси в северо-восточном, новгородском и галицко-волынском летописании (летописание других земель XIII–XIV вв. в виде цельных сводов не сохранилось) в первой половине XIII века (до нашествия), в 1241–1300 гг. и в XIV в. Материал северо-восточного летописания до 1305 г. берем из Лаврентьевской летописи[482], после, а также за выпавшие в Лаврентьевской периоды с 1264 по 1283 г. и с 1288 по 1294 г. — из Симеоновской[483], новгородского летописания за XIII век до 1272 г. — из НIЛ старшего извода[484], а с 1273 г. — из НIЛ младшего извода[485] (старший извод доводит изложение до 1352 г., но в нем существует лакуна за 1273–1298 гг., а материал по XIV в. неполон), галицко-волынского летописания — из вошедшей в Ипатьевский свод Галицко-Волынской летописи, начинающей изложение с событий 1205 г. и заканчивающейся на 1292 годе[486].

Конечные грани в XIV в. определяются для каждой из земель временем ее вхождения в состав Великого княжества Литовского или Польского королевства: для Галицко-Волынской земли — 1352 г., Киевской — 1362 г., Черниговской — 1360 г. (условно; время овладения великим князем литовским Ольгердом Северской частью Черниговской земли датируется 60-ми — 70-ми гг. XIV века), Смоленской — 1395 г. Подчинение Литвой Полоцкой и Турово-Пинской земель произошло в конце XIII — начале XIV в.; поэтому за условную грань принимаем рубеж этих веков. Для Северо-Восточной Руси, Новгородской, Рязанской и Муромской земель (сохранивших русскую государственность) условной гранью берем 1380 г., год Куликовской битвы, окончательно определившей политическое лидерство Москвы в Северо-Восточной Руси[487].

Таблица 1. Северо-Восточное летописание.

Таблица 2. Новгородское летописание.

Таблица 3. Галицко-Волынское летописание[488].

В северо-восточном летописании до нашествия чаще всего упоминаются города Киевской земли (44 раза), далее Галицко-Волынской (23), Рязанской (17), Переяславской (16), Новгородской (14), Черниговской (10), Смоленской (5). Из отдельных городов лидируют Киев (32), Галич(17), Переяславль-Русский (16), Новгород (12), Рязань (9), Чернигов (7). Во второй половине XIII столетия резко вперед выходят по числу упоминаний города Новгородской земли — 29 (вдвое больше, чем в 1201–1236 гг., хотя летописного материала за 1241–1300 гг. почти вдвое меньше), среди отдельных городов — Новгород (21). Количество упоминаний городов иных земель (кроме Смоленской), напротив, резко падает. Из городов Киевской земли упоминается только Киев (8 раз), 7 упоминаний связаны со Смоленской землей (в том числе Смоленск — 5 раз), 6 — с Черниговской (сам Чернигов — ни разу), 5 — с Рязанской. Города Галицко-Волынской земли не упоминаются вовсе, всего однажды упомянут Переяславль-Русский. В XIV веке Новгородская земля по-прежнему бесспорный лидер — 61 упоминание ее городов, самого Новгорода — 36. 12 раз названы города Смоленской земли (11 — Смоленск), 3 — Черниговской (только Брянск). Много (17) упоминаний рязанских городов. В Киевской земле по-прежнему упоминается только Киев (7 раз). Вновь ни разу не названы галицко-волынские города.

Новгородское летописание до 1237 г. примерно в равной степени интересуется всеми крупнейшими княжествами. Северо-Восточная Русь — 29 упоминаний городов, Киевская земля — 20, Черниговская — 18, Смоленская — 13, Галицко-Волынская — 10. Из городов лидируют Киев — 18, Чернигов — 15, Переяславль-Залесский (центр княжения Ярослава Всеволодиче, тесно связанного с Новгородом) — 14, Смоленск — 8, Галич — 7, Владимир-на-Клязьме — 7. Во второй половине XIII века о городах других земель упоминаний становится очень мало, при этом о черниговских и галицко-волынских нет совсем, о городах Смоленского княжества — 4, Полоцкого — 3, Киевского — 3 (только Киев). Но города Северо-Восточной Руси называются намного чаще других — 24 раза. В XIV веке количество упоминаний городов Северо-Восточной Руси — 44 (немногим менее, чем в северо-восточном летописании этого периода о городах Новгородской земли). Среди отдельных городов лидируют теперь Москва и Тверь. О городах же других земель всего от 1 до 4 упоминаний.

В Галицко-Волынской летописи нет такой значительной разницы между первой и второй половиной XIII столетия; возможно, отчасти это связано с тем, что в отличие от северо-восточного и новгородского летописания она представляла собой не погодную хронику, а свод из нескольких цельных повествований, соединенных в период после Батыева нашествия[489]. Города других земель в Галицко-Волынской летописи упоминаются вообще редко. В тексте, освещающем период после нашествия, втрое реже, чем до 1237 г., упоминаются города Киевской и вдвое — Черниговской земель, относительно частыми становятся упоминания городов Турово-Пинского княжества. Учитывая, что в Галицко-Волынской летописи на период 1241–1292 гг. приходится в два с лишним раза больше текста, чем на 1205–1236 гг., очевидно, что тенденция к снижению интереса к другим землям прослеживается явственно и здесь.

В целом можно констатировать, что в период после нашествия Батыя резко снижается интерес летописцев к «чужим землям»[490], что отражает ослабление «межземельных» связей в этот период. Исключение составляют связи Северо-Восточной Руси с Новгородом, Смоленском и Рязанью. Ослабление связей происходит не постепенно, а резко — перелом отмечается в сравнении второй половины XIII в. с первой при том, что между второй половиной XIII и XIV веком разницы практически нет. Резкость перехода особенно хорошо видна при учете упоминаний городов за последние десять лет до нашествия и в пределах аналогичного объема летописного материала за период с 1241 г. В северо-восточном летописании за 1227–1236 гг. «чужие» города упоминаются 13 раз (Киевская земля — 5, Черниговская — 4, Переяславская — 3, Муромская — 1), за 1241–1263 гг. — 11, но 10 из этих упоминаний приходятся на Новгородскую землю (и одно на Киев). Новгородское летописание за 1227–1236 гг. упоминает города других земель 32 раза (Черниговская земля — 14, Киевская — 8, Суздальская — 5, Смоленская — 3, Галицкая — 2), за 1241–1268 гг. — 9 (Полоцкая земля — 5, Смоленская — 3, Суздальская — 1). В Галицко-Волынской летописи под 1227–1235 гг. 19 упоминаний (Киевская земля — 11, Черниговская — 6, Суздальская — 2), под 1241–1252 гг. — 10 (Турово-Пинская земля — 6, Киевская — 2, Черниговская и Переяславская — по 1). Таким образом, именно нашествие является резкой гранью, после которой можно говорить об ослаблении политических связей между различными регионами Руси[491].

Основных причин этого ослабления, вероятно, две. Во-первых, в условиях военного разорения и складывания системы ордынской эксплуатации необходимым стало сосредоточение общественного внимания на внутренних делах земель. Если перед нашествием борьба за Киев и Галич была в разгаре, то после 1240 г. Киев уже не был объектом междоусобной войны, споры за галицкий стол продолжались недолго. Верховным распорядителем обоих столов стал Батый, пожаловавший Киев Ярославу Всеволодичу (1243), а Галич — Даниилу Романовичу (1245 г., вскоре после победы Даниила над Ростиславом Михайловичем)[492]. Никто не посягал после нашествия на княжение суздальских Юрьевичей в Новгороде. Во-вторых, Батыево нашествие привело к прекращению борьбы за «общерусские» княжения, которая во многом стимулировала межземельные связи. Можно полагать, что нашествие если не стало причиной закрепления Новгорода за суздальскими, а Галича — за волынскими князьями, то во всяком случае значительно ускорило это закрепление: другие князья утратили возможность бороться за эти столы как из-за занятости внутренними делами своих земель, так и в силу перехода верховного сюзеренитета над русскими княжениями к Орде. С нашествием следует связывать и утрату интереса сильнейших князей к Киеву. В условиях, когда получение стола стало зависеть от ханской воли, естественно было стремление закрепить за собой и своими потомками «отчинные» земли, чем гоняться за «общерусскими» столами.

Итак, воздействие монголо-татарского нашествия и ордынского ига на политическую систему Руси следует признать значительным. Именно им во многом объясняется усиление обособленности русских земель, расхождение путей их развития. Но признания значительности «ордынского фактора» недостаточно для объяснения разных итогов политического развития русских земель к концу XIV столетия, для ответа на вопрос, почему именно Северо-Восточная Русь стала регионом, в котором получили преобладание центростремительные тенденции, ядром Российского государства.

В историографии издавна сложилось мнение, что Владимиро-Суздальское княжество уже в домонгольский период, еще с середины — второй половины XII века, было сильнейшим среди русских земель[493]. Однако такой взгляд во многом исходит из некритического восприятия сохранившегося летописного материала: летописи Московского государства XV–XVI вв. основаны на летописании Северо-Восточной Руси, в котором, естественно, своему княжеству и своим князьям уделено наибольшее внимание, и они выставляются в выгодном свете (в поздних сводах это стремление к возвеличиванию князей Северо-Восточной Руси — предков московских государей — еще более усилено)[494]. Если же исходить из современного уровня знаний о политической истории Руси середины XII — первой трети XIII века, картина будет несколько иной.

Юрий Владимирович «Долгорукий» (ум. 1157 г.), первый самостоятельный князь Суздальской земли, вступил в борьбу за гегемонию на Руси в 1147 году и боролся с переменным успехом со своим племянником Изяславом Мстиславичем. Юрию удалось прочно утвердиться на киевском столе только после смерти Изяслава (1154 г.). Сын Юрия Андрей Боголюбский в первые десять лет своего княжения не принимал активного участия в южнорусских делах. Он начинает претендовать на главенство среди русских князей в конце 60-х годов и не случайно именно тогда: после смерти Ростислава Мстиславича в 1167 г. Андрей остался старшим в поколении внуков Мономаха. В конце концов ему удалось одолеть своего соперника и двоюродного племянника — Мстислава Изяславича Волынского (1169 г.). Но затем из повиновения Андрея вышли сыновья Ростислава, а после убийства суздальского князя (1174 г.) в Северо-Восточной Руси вспыхнула междоусобная война. Вышедший из нее победителем к 1177 г. младший брат Андрея Всеволод до середины 90-х годов не претендовал на доминирующую роль: в лучшем случае его можно считать в это время одним из трех сильнейших русских князей — вместе с киевскими князьями-соправителями Святославом Всеволодичем (из черниговских Ольговичей) и Рюриком Ростиславичем (из смоленских Ростиславичей)[495]. В середине 90-х годов Всеволод признавался Ростиславичами «старейшим в Володимере племени» (среди потомков Мономаха — он был тогда единственным живущим среди его внуков) и активно вмешивался в их борьбу с Ольговичами[496]. Владимирский летописец изображает дело так, что в конце XII — начале XIII в. Всеволод был верховным распорядителем киевского стола: он сажает в Киеве в 1194 г. Рюрика Ростиславича после смерти Святослава Всеволодовича, он и Роман Мстиславич Галицко-Волынский сажают в Киеве в 1202 г. вместо Рюрика Ростиславича Ингваря Ярославича (хотя побежден был Рюрик одним Романом), он дает Киев вновь Рюрику в 1203 г.[497] Но вероятно, что летописец преувеличивает здесь роль «своего» князя. Из дальнейшего его изложения видно, что Всеволод не оказывал в 1205–1210 гг. решающего влияния на борьбу за Киев между Романом и Рюриком, а затем Рюриком и Всеволодом Святославичем[498]. В начале XIII века по меньшей мере не слабее Всеволода был Роман Мстиславич (после захвата им Галича в 1199 г.). После смерти Всеволода (1212 г.) никаких указаний на ведущую роль владимирских князей на Руси нет (даже в северо-восточном летописании). В качестве сильнейшего русского князя теперь выступает Мстислав Мстиславич Удатный. Он владеет Новгородом, затем Галичем, при его решающем содействии в 1212 г. садится на киевский стол Мстислав Романович, а в 1216 — на владимирский Константин Всеволодич[499]. После смерти Мстислава (1228 г.) сильнейшими политическими фигурами на Руси становятся Юрий и Ярослав Всеволодичи, Михаил Всеволодич Черниговский, Даниил Романович Волынский.

Если говорить о влиянии суздальских князей в середине XII — начале XIII в. на южнорусские дела, то окажется, что оно скорее убывает, чем усиливается: Юрий Долгорукий сам претендует на Киев, ходит на юг походами; Андрей Боголюбский стремится уже только к тому, чтобы в Киеве сидел его ставленник, сам в походы на юг не ходит, но организует их; Всеволод Большое Гнездо влияет на южнорусские дела только путем политического давления, походов не организует; его сыновья не располагают уже и средствами политического давления. Связано такое убывание суздальского влияния на Юге, впрочем, не с ослаблением Суздальской земли, а с отмиранием по мере смены поколений князей и оформлением различных ветвей потомков Мономаха принципа старейшинства «в Володимере племени» (по которому суздальские князья почти все время имели преимущество) — он еще действует при Всеволоде, но уже не работает при его сыновьях, хотя после смерти Рюрика Ростиславича в 1212 г. они остались единственными правнуками Мономаха.

Итак, факты политической истории не дают оснований для утверждения о превосходстве Владимиро-Суздальского княжества над всеми другими русскими землями в домонгольский период. Попытаемся оценить ее относительное могущество, используя такой показатель, как количество известных науке укрепленных поселений середины XII — середины XIII в.[500]

Таблица 4.

Северо-Восточная Русь по общему количеству укрепленных поселений домонгольского периода оказывается лишь на седьмом месте, по количеству крупных — на третьем. После нашествия ситуация меняется. Это хорошо видно из цифр, показывающих, сколько поселений прекратило свое существование в середине — второй половине XIII в., а на скольких после разрушения жизнь возобновилась[501].

Таблица 5.

Очевидно, что развитие Северо-Восточной Руси (и Новгородской земли) после нашествия было относительно менее неблагоприятным, чем у других крупных земель — «коэффициент восстанавливаемости» поселений здесь значительно выше. По-видимому, именно во второй половине XIII — начале XIV века начинают закладываться предпосылки относительного (в сравнении с другими землями) усиления Северо-Восточной Руси. Но нет оснований полагать, что это было обусловлено большим могуществом Владимиро-Суздальского княжества еще в домонгольскую эпоху. Напротив, из табл. 4 складывается впечатление, что Черниговская земля и Волынская вкупе с Галицкой обладали более значительным потенциалом: они превосходят Северо-Восточную Русь как по общему количеству укрепленных поселений, так и по числу крупных. Следовательно, политические причины того факта, что именно Северо-Восточная Русь стала основой для формирования нового, Российского государства[502], нужно искать в явлениях и событиях кануна нашествия и середины XIII–XIV в Необходим учет комплекса политических факторов, определявших развитие русских земель в эту эпоху.

* * *

Киевское княжество сохраняло в первой половине XIII века свое значение постольку, поскольку являлось объектом коллективного сюзеренитета сильнейших князей русского княжеского рода, владевших либо киевским столом, либо «частью» в Киевской земле, либо по меньшей мере правом на такую часть. Ни одной из ветвей не удалось закрепить Киев за собой. После Батыева разгрома черниговским, смоленским, волынским и суздальским князьям необходимо стало прежде всего позаботиться о своих родовых владениях: до Киева руки уже не доходили. Суздальские Всеволодичи, получив от монгольских ханов сюзеренитет над Киевом, не старались закрепиться там, будучи более озабочены делами своего княжества Киев утратил статус столицы Руси и (в отличие от Новгорода и Галича) не закрепился за сильной княжеской ветвью. В силу данных причин Киевская земля не могла стать ядром, вокруг которого объединились бы другие русские земли.

Черниговская земля непосредственно граничила со степью, часть ее находилась в лесостепной зоне и поэтому подвергалась частым набегам, вызывавшим перемещение населения в северном направлении, в лесные районы Политическая сила Черниговского княжества перед самым нашествием была ослаблена длительной борьбой Михаила Всеволодича за Киев и Галич По-видимому, в ходе этой борьбы часть черниговского боярства оседала на землях «общерусских» княжеств. В 1241 г Даниил Романович упрекал правившего в его отсутствие в Галиче боярина Доброслава Судьича, что он дает земли черниговским боярам, а не галицким[503]. Под 1273 г. упоминается боярин Андрей Путивлич, служивший Льву Даниловичу[504] — судя по прозвищу, выходец из Черниговщины. Отток части черниговской знати в другие земли ослаблял политическую опору князей черниговской ветви в своем княжестве[505].

В отличие от Волыни и Смоленщины, Черниговская земля была относительно сильно раздроблена: 5–7 мелких княжеств в первой половине XIII в., при том, что в Волынской земле — 5 (но ко времени нашествия оставалось 1–2 — Межибожское и возможно Каменецкое), Смоленском — 1. После нашествия дробление усилилось[506]. Переход Брянска, ставшего самым значительным центром земли, к князьям смоленской ветви (вероятно, по инициативе Орды, стремившейся не допустить дальнейшего усиления Брянского княжества), как бы «отрезал» южную Черниговщину (с номинальной теперь столицей) от северной (верховских княжеств). Брянск стал уделом смоленских Ростиславичей и не мог в силу этого претендовать на то, чтобы занять место Чернигова в качестве столицы и объединить княжества «своей» земли (подобно тому, как в Северо-Восточной Руси Москва заняла место Владимира и стала объединительным центром). Власть черниговского князя стала, по-видимому, номинальной: крупного «столичного» княжества, подобно великому княжеству Владимирскому, в Черниговской земле не сложилось: главный стол так и не закрепился за определенной «субветвью» черниговской Ольговичей. В конце XIII и в XIV столетии их представители, возможно, занимали какое-то время киевский стол, но обладание им уже не давало никаких политических выгод.

Определенную роль в ослаблении Черниговской земли сыграл и литовский натиск с северо-запада, обозначившийся уже во второй половине XIII в. и усилившийся в XIV столетии.

В Юго-Западной Руси после укрепления Даниила Романовича в Галичине сложились благоприятные условия для того, чтобы Галицко-Волынское княжество превратилось в центр объединения русских земель, и можно согласиться с мнением, что оно являлось таким потенциальным очагом централизации[507]. Поскольку объединились соседние княжества, их слияние не влекло за собой такого отрицательного последствия, как отрыв части боярства от «своей» земли. Потомки Даниила и Василька Романовичей практически не воевали друг с другом (в отличие от князей Северо-Восточной Руси), а при Юрии Львовиче в начале XIV в. Галицко-Волынская земля была объединена под властью одного князя. Но международное положение княжества было крайне невыгодным. Оно располагалось между четырьмя сильными соседями — Ордой, Литвой, Польшей и Венгрией, а из русских земель граничило лишь со слабой Турово-Пинской и утерявшей свое значение Киевской. Практика «насильственного союзничества» с татарами во второй половине XIII века, во-первых, осложняла отношения с соседями — Польшей, Литвой и Венгрией, против кого направлялись ордынские походы, в которых должны были участвовать галицко-волынские князья, во-вторых, приводила к разорению татарами собственной территории княжества во время прохождения через нее[508]. Галицко-Волынская земля служила для Польши и Литвы естественным, в силу своего географического положения, заслоном от Орды[509] и одновременно становилась объектом их территориальных притязаний, приведших в конце концов к ее разделу между этими усилившимися к середине XIV века государствами.

Смоленское княжество занимало, казалось бы, очень выгодное политико-географическое положение. Оно не граничило с ордынскими владениями, относительно мало испытало разорений от военных действий татар[510]. Для Смоленской земли не было характерно столь значительное усиление политической раздробленности, как для Черниговской и Суздальской. Но уже накануне Батыева нашествия смоленские Ростиславичи выступают в ходе феодальной войны на Юге Руси как второстепенные политические фигуры. Их позиции в южнорусских землях, бывшие, казалось, очень прочными в 20-е годы (владение Киевом и Галичем), оказались утраченными. Более того, Смоленск, по-видимому, стал с середины или второй половины XIII в. признавать сюзеренитет великого князя владимирского.

Ослабление Смоленского княжества к середине XIII в. можно отчасти связывать, как и в случае с Черниговской землей, с уходом части смоленского боярства в южнорусские земли во время длительного пребывания сильнейших смоленских князей — Мстислава Мстиславича, Мстислава Романовича, Владимира Рюриковича — в Киеве и Галиче и в ходе феодальной войны 30-х годов. Вероятно также, что ослаблению смоленских князей именно накануне Батыева нашествия, в 30-е годы, способствовал мор 1230–1231 гг.: Смоленская земля пострадала от него, по-видимому, больше, чем другие — летописи говорят о 32 тыс. умерших только в Смоленске[511].

В XIV в. основной внешнеполитический фактор, воздействовавший на Смоленское княжество — натиск Литвы. И хотя выгодное политико-географическое положение Смоленской земли позволяло ей долгое время сохранять относительную независимость как по отношению к Литве, так и к великому княжению Владимирскому, лавируя между этими двумя силами, и даже расширить свои владения в южном направлении (Брянск), о претензиях Смоленска на роль объединительного центра русских земель речи идти не могло.

Новгородская земля также имела выгодное политико-географическое положение Она была отделена от Орды таким внушительным заслоном как Северо-Восточная Русь, отличалась относительным политическим единством и большими торгово-экономическими возможностями. Но прозвучавший в отечественной историографии[512] тезис о Новгороде как одном из возможных центров объединения русских земель в период после монголо-татарского нашествия нельзя признать основательным. Факты показывают, что Новгород никогда не претендовал на присоединение к себе какого-либо из русских княжеств Вся политическая система Новгородской земли не предполагала наличия общерусских объединительных тенденций. Со второй половины XIII века Новгород признавал сюзеренитет великого князя владимирского, и политических сил, которые бы стремились к достижению первенства Новгорода среди русских земель, не существовало. Новгородское боярство стремилось к другому: к максимально большей самостоятельности, независимости Новгорода от князей, к лишению их исполнительной власти в Новгороде (что и было достигнуто в конце XIII века), к тому, чтобы сюзеренитет владимирских князей над Новгородом становился все более номинальным Достаточно было у Новгорода и внешнеполитических забот — приходилось постоянно бороться с натиском Ордена, Швеции и Литвы. В этих условиях признание своего вассалитета по отношению к владимирским князьям давало возможность избегать столкновения с Ордой, поскольку отношения с ней полностью перелагались на этих последних, и привлекать военные силы князей Северо-Восточной Руси к обороне западных рубежей. Можно сказать, что Новгородская земля во второй половине XIII–XIV вв отличается ярко выраженным «сепаратизмом»[513]

Какие же политические факторы могли способствовать превращению именно Северо-Восточной Руси в объединительный центр русских земель?[514]

Во-первых, в отличие от черниговских, смоленских и волынских князей, князья Северо-Восточной Руси почти не участвовали в разорительной междоусобной войне конца 20-х — 30-х гг. XIII века. Территория Владимиро-Суздальской земли военными действиями затронута не была. Борьба Ярослава Всеволодича с Михаилом Черниговским за Новгород в 1229–1232 гг. не сопровождалась серьезными военными столкновениями Нет сведений о том, что Ярослав, находясь в Киеве в 1236–1238 гг., вел какие-либо военные действия. Не принес ему, по-видимому, серьезных потерь и удачный поход на юг зимой 1239–1240 гг.

Во-вторых следует назвать утверждение владимирскими князьями к середине XIII в. своего влияния в Новгороде[515]. Политика установления контроля над новгородским княжением была начата еще Всеволодом Юрьевичем Большое Гнездо, когда в 1187 году он направил в Новгород из Владимира своего подручного князя, «свояка» Ярослава Владимировича. Ярослав с небольшим перерывом пробыл в Новгороде до 1199 г., когда Всеволод заменил его своим сыном Святославом[516]. Отправление Всеволодом в Новгород в 1205 г. своего старшего сына, Константина, описано во владимирской летописи с необычайной пышностью, как утверждение некоего нового, незыблемого порядка[517]. Во втором десятилетии XIII в. права Всеволодичей на Новгород не без успеха оспаривались сильнейшим из Ростиславичей — Мстиславом Мстиславичем Удатным, в 20-е годы такую попытку предпринял сильнейший из Ольговичей — Михаил Всеволодич, но с 1230 г. в Новгороде княжат только представители суздальской княжеской ветви. Новгород, с его обширной подвластной территорией, выходом к морю и большими торговыми связями, оказывался в перспективе более выгодным «общерусским» (в прошлом) столом, чем Галич, лежавший на пограничье со степью, занятой теперь монголо-татарами, и тем более чем Киев, от реального владения которым владимирские князья предусмотрительно отказались к 50-м годам XIII века.

Кроме того, новгородское боярское правительство не поощряло получение боярами и дворянами сидевших в Новгороде князей владений на территории Новгородской земли. В договорных грамотах Новгорода с великими князьями владимирскими второй половины XIII–XIV вв. (наиболее ранняя грамота датируется 1264 г.) содержатся нормы, запрещающие князьям «держать» новгородские волости «своими мужи» и препятствующие приобретению их боярами и дворянами «сел» на новгородской территории[518]. Благодаря этому у знати Северо-Восточной Руси (в отличие от черниговской и смоленской) были очень ограниченные возможности оседать на «чужой» земле, ослабляя тем самым свое княжество.

В отличие от Волыни, непосредственно граничившей с Литвой, и Смоленской и Черниговской земель, к границам которых литовские владения вышли после подчинения во второй половине XIII в. Полоцкого княжества, Северо-Восточная Русь до второй половины XIV столетия непосредственно литовского натиска не испытывала. Лишь в 60-е годы, после овладения Ольгердом Черниговской землей, границы Великого княжества Литовского соприкоснулись с юго-западными пределами Северо-Восточной Руси Но вплоть до конца XIV — начала XV в. между ними оставался своеобразный «буфер» в виде Смоленского княжества. Лишь после ликвидации его самостоятельности границы Литвы и Северо-Восточной Руси соприкоснулись на значительном протяжении. Но это уже было время, когда окрепло Московское великое княжество и процесс объединения им северо-восточных русских земель стал приобретать необратимый характер. До второй же половины XIV столетия единственную реальную внешнюю опасность для Северо-Восточной Руси представляла Орда.