Заговор профессоров. От Ленина до Брежнева

И исходит вдохновение это от Льва Давидовича Троцкого, чьи идеи посильнее, чем идеи «Национального центра». Под обаяние Троцкого скорее всего и попал Кольцов. Как попали под него профессора — члены «Национального центра», о чем говорил в своих записках из тюрьмы ВЧК профессор Котляревский еще в феврале 1920 года1. И еще одно свидетельство авторитета Троцкого у некоторых интеллигентов — свидетельство известных писателей того времени Бориса Пильняка и Евгения Замятина, выделявших из большевистских вождей только Троцкого и Луначарского, «видя в них людей образованных», понимающих, «что одного мнения еще недостаточно, нужно умение, а оно есть только у тех, у кого культура»2.

Чем же Троцкий, глава Реввоенсовета в то время, так зацепил Кольцова? Да все тем же — формулируемыми смыслами, философией изменения человека. У Троцкого в том же 1923 году выходит в издательстве «Красная новь» книга «Литература и революция», в которой он рассматривает тему с симптоматичным названием «Переплавка человека». Уж она очень созвучна устремлениям Кольцова. Вот что пишет Троцкий:

«Человеческий род, застывший homo sapiens, снова поступит в радикальную переработку и станет — под собственными пальцами — объектом сложнейших методов искусственного отбора и психофизической тренировки. Это целиком лежит на линии развития… Наконец, в наиболее глубоком и темном углу бессознательного, стихийного, подпочвенного затаилась природа самого человека. Не ясно ли, что сюда будут направлены величайшие усилия исследующей мысли и творческой инициативы? Не для того же род человеческий перестанет ползать на карачках перед богом, царями и капиталом, чтобы покорно склониться перед темными законами наследственности и слепого полового отбора!.. Человек поставит себе целью овладеть собственными чувствами, поднять инстинкты на вершину сознательности, сделать их прозрачными, протянуть провода воли в подспудное и подпольное и тем самым поднять себя на новую ступень — создать более высокий общественно-биологический тип, если угодно — сверхчеловека»3.

«Создать более высокий общественно-биологический тип, если угодно — сверхчеловека», создать методом «искусственного отбора», изменяя темные законы наследственности и слепого полового отбора, — разве такая цель, которая столь прозрачно обозначена в сочинении Троцкого, не могла вдохновить биолога? Читая тексты того и другого, понимаешь, что язык Троцкого и Кольцова здесь идентичен.

И Кольцов делает попытку обосновать гипотезу, что человек может стать объектом генетического эксперимента. Он уверен, что методы отбора, подбора и скрещивания, с помощью которых селекционеры создают новые породы животных и новые сорта растений, вполне приложимы в создании высшей расы людей4. Он формулирует задачу: «В начале ХХ в. возникает мысль о возможности научно влиять на размножение человека с целью предохранить человеческий род от возможности вырождения и путем отбора наиболее ценных производителей улучшить человеческую породу так же, как улучшаются путем искусственного отбора породы домашних животных и культурных растений»5.

Но оппоненты поправляют Кольцова. Они говорят, что если бы селекционер животных или растений не производил бы выбраковки, то есть не уничтожал бы физически или не пускал бы в размножение подавляющего, громадного количества особей, вовлеченных в его эксперимент, «то он никогда бы не добился результатов». Но ведь евгеника и предлагала методы селекции для улучшения породы людей, создания их «высшей расы». Увлекательная идея. Но антигуманна, антагонистична она по отношению к человеку. Но в данном случае исследователь в Кольцове побеждает гуманиста.

Но исследованиям хода не дают. Ученая критика без всяких партийных напутствий рубит намерения евгеников. В 1929 году закрывается Русское евгеническое общество, которое Кольцов возглавлял почти восемь лет. Закрывается и «Русский евгенический журнал», редактором и соредактором которого он был с 1922 года, и выпустил семь томов этого журнала. В нем он опубликовал свои самые яркие статьи о евгенике: «Улучшение человеческой породы», потом она вышла отдельным изданием, «Родословные наших выдвиженцев», «О потомстве великих людей»6.

Закат евгеники в советской России очевиден. Официальный приговор исходит от научной энциклопедии. В 23-м томе первого издания Большой советской энциклопедии под редакцией академика О.Ю. Шмидта, вышедшем в 1931 году, появляется статья, осуждающая евгенику и первого евгеника в СССР Кольцова:

«В СССР Н.К. Кольцов пытался перенести в советскую практику выводы фашистской евгеники. Организовав вскоре после Октябрьской революции Русское евгеническое общество, руководя им и издавая специальный орган “Русский евгенический журнал”, Кольцов, а отчасти и Филипченко солидаризировались с фашистской программой Ленца, пытаясь приспособить их политические выводы к условиям советской действительности… Характерна… попытка создания т.н. “социалистической” евгеники представителями меньшевиствующего идеализма (Серебровский, Левит). В полном отрыве теории от практики, подменив диалектический материализм в биологии некритически воспринятыми буржуазными учениями, они пытались объявить “социалистическую” евгенику актуальнейшей задачей социалистического строительства, считая социально-гигиенические мероприятия далеко недостаточными для того, чтобы обеспечить необходимые условия оздоровления трудящегося населения… Меньшинствующие творцы “социалистической” евгеники с достаточной полнотой отразили аргументацию своих буржуазных коллег».

Имя Троцкого здесь не упоминается, да и не должно было упоминаться. Он уже стал проклятой фигурой для Сталина — вождя партии и государства. Но научная публика безымянное присутствие Троцкого прочитывала в этом тексте.

Был ли Кольцов прообразом профессора Преображенского из повести «Собачье сердце»?

Самым убийственным критиком Кольцова, как и Троцкого, в случае с евгеникой, была не советская энциклопедия. Им стал еще раньше советский писатель Михаил Булгаков. Это он своей повестью «Собачье сердце» тряхнул евгеников. Повесть была написана в январе—марте 1925 года. Цензура ее зарезала. Но сочинение ходило по рукам. Его читали в издательствах, редакциях журналов, литературных объединениях, на квартирах в интеллигентских компаниях. Научная и литературная публика знала эту повесть. И знание это не миновало Кольцова.

«Собачье сердце» — фантастика и сатира. Главный герой профессор Филипп Филиппович Преображенский заботится о евгенике, пытается улучшить человеческую породу. И попадает в дрянную историю.

Пересадка собаке гипофиза убитого в пьяной драке балалаечника из московского трактира «Стоп-сигнал» привела не столько к омоложению этого милейшего пса, сколько превратила его «в такую мразь, что волосы дыбом встают».

Самомнение профессора, научная наглость его, двигавшая скальпелем во имя улучшения человеческой породы, во имя создания «нового» человека, обернулись жестоким провалом. Профессор сотворил гомункула «без всякой реторты Фауста». Насильственно сотворил «новую человеческую единицу на самой низшей ступени развития», а потом также насильственно превратил человека в собаку.

И как при этом был вдохновлен!

Ну как здесь не вспомнить строки из «Собачьего сердца»:

«— Нож! — крикнул Филипп Филиппович.

Нож вскочил ему в руки как бы сам собой, после чего лицо Филиппа Филипповича стало страшным.

— Трепан!

…Колите! Разве мыслимо! — Лицо у него при этом стало, как у вдохновенного разбойника».

Вот он какой, оказывается, профессор Преображенский, по живому режущий, ломающий чужую жизнь и судьбу, насилующий природу и человека.

Но все же он пришел к своему покаянию. Это было как ответ Троцкому с его идеей создания «сверхчеловека»:

«Одним словом, я, Филипп Преображенский, ничего труднее не делал в своей жизни. Можно привить гипофиз Спинозы или еще какого-нибудь такого лешего и соорудить из собаки чрезвычайно высоко стоящего. Но на какого дьявола, спрашивается. Объясните мне, пожалуйста, зачем нужно искусственно фабриковать Спиноз, когда любая баба может его родить когда угодно! Ведь родила же в Холмогорах мадам Ломоносова этого своего знаменитого. …человечество само заботится об этом и в эволюционном порядке каждый год упорно, выделяя из массы всякой мрази, создает десятками выдающихся гениев, украшающих земной шар»7.

«Человечество выделяет из массы всякой мрази выдающихся гениев» — фраза очень интересная в устах профессора.

А что есть мразь? Уж не ее ли имел в виду Булгаков, когда писал сестре после Октябрьской революции в конце 1917 года: «Я видел, как серые толпы с гиканьем и гнусной руганью бьют стекла в поездах, видел, как бьют людей. Видел разрушенные и обгоревшие дома в Москве… тупые и зверские лица… Все воочию видел и понял окончательно, что произошло». Через три года академик Владимир Вернадский, да, тот самый выдающийся русский ученый, создатель теории ноосферы, выскажется в своем дневнике еще более жестче и более эмоционально: «Но с другой стороны — отвратительные черты ленивого, невежественного животного, каким является русский народ, русская интеллигенция не менее его рабья, хищническая и продажная… Ведь русская демократия это царство сытых свиней…»8

Если все это мразь, то полноценна ли она генетически, способна ли выделить из себя гениев созидания?

Примерил ли Кольцов на себя образ Преображенского, так смело вторгающегося в природу человека и разделяющего человечество на мразь и выдающихся людей?

Неизвестно это. Но Кольцов знал реальных профессоров, тоже уверенных, вдохновленных, но только разные они у него вызывали чувства. В марте 1938 года в Москве шел судебный процесс по делу «антисоветского правотроцкистского блока», где главными подсудимыми были бывший секретарь ЦК Коммунистической партии Николай Бухарин, бывший глава правительства СССР Алексей Рыков, бывший глава НКВД Генрих Ягода, а также кремлевские врачи Казаков, Левин и Плетнев, которые обвинялись в убийстве писателя Максима Горького, председателя ОГПУ Менжинского и председателя Госплана Куйбышева. В ходе процесса нарком НКВД Ежов регулярно направлял Сталину отклики профессоров и академиков на сообщение о процессе, которые составлялись по донесениям агентов. В одной из таких сводок по сему поводу есть суждение Н.К. Кольцова:

«Потрясающее сообщение. Ну, те политики, там борьба, их еще можно понять! Но врачи! Все это напоминает мне о “Бесах” Достоевского. Тогда читал и не верил, а вот сейчас оказывается, что это возможно. Казаков просто шарлатан, от него можно ожидать всего. Плетнев много ездил за границу, и кто его знает, что он там делал. Но Левин ходил такой важной персоной. Такие дела характерны для периодов, когда сменяются общественные уклады и становятся разными понятия о добре и зле. То, что для одних считается злом, для других это добро. То, что с общечеловеческой точки зрения есть зло, для некоторых кажется добром. Это длится, пока не установится новый строй, длительный, тогда вырабатывается новое, общепризнанное понятие о добре и зле»9.

Интересное суждение касательно добра и зла и поведения про­фессоров-врачей.

А ведь к этому времени Кольцов уже вошел в плотный клинч с известным «авторитетом» в биологии и агрономии, человеком из народа, Трофимом Денисовичем Лысенко, которого поддерживала власть и которому благоволил Сталин.

В противостоянии с академиком Лысенко Кольцов не отрекается от своих взглядов

Лысенко обещал за несколько лет удвоить урожаи зерна и решить продовольственную проблему в стране. За несколько лет! И это сочеталось с идеей Сталина, что если не увеличить темпы строительства индустрии, «то нас сомнут», историей нам на это строительство отпущено не более десяти лет. А тут поднимает голос авторитетный ученый Кольцов и отстаивает законы генетики, благодаря которым действительно можно вывести высокоурожайные сорта продукции, но только в течение нескольких десятков лет. А как же быть с опережающими темпами, как быть с десятилетним сроком, отпущенным историей, которая нас сомнет, если мы не уложимся в десятилетие?

В декабре 1936 года, на сессии Академии сельскохозяйственных наук, развернулась отчаянная полемика по генетике и селекции. И самым отчаянным был Кольцов, непримиримый оппонент Лысенко. После этой полемической сшибки он отправил письмо президенту академии А.И. Муралову, а копии в ЦК ВКП(б). В письме он пишет, что эта дискуссия нужна только лжецам и демагогам, и никакой пользе науке и стране от нее нет, ибо оппоненты не понимают тему и существо вопроса и озабочены лишь обоснованием своих лженаучных выводов. Как же накалены строки письма: «…великая ответственность ложится на нас… если мы в такой тяжелый поворотный момент не поднимем своего голоса в защиту науки. С нас прежде всего спросит история, почему мы не протестовали против недостойного для Советского Союза нападения на науку. Но что история! Нам и сейчас стыдно за то, что мы ничего не можем сделать против тех антинаучных тенденций, которые считаем вредными для страны… потому-то я не хочу и не могу молчать…»10

Теперь он враг для Лысенко, и не научный, а политический. В апреле 1937 года собрался партийный актив Президиума академии, который устроил единодушную обструкцию Кольцову. Но тот по-прежнему верен себе. Он взял слово и сказал: «Газеты неправильно информировали о сути происходившей дискуссии. По ним нельзя составить ясного представления о том, что говорилось. В результате положение генетиков очень тяжелое. Стало трудно преподавать генетику»11. И дальше в отчете об этом активе говорится: «Акад. Кольцов считает, что он прав, что ни одного слова из своего письма он не берет назад и что письмо и было подлинной критикой. “Я не отрекусь от того, что говорил”, — заканчивает акад. Кольцов»12. После такого заявления академики и профессора «школы» Лысенко выступили фронтом против Кольцова, где ударным аргументом против него стало увлечение евгеникой в 20-е годы. Уже через две недели газета «Правда» публикует статью наркома земледелия Я.А. Яковлева, в которой тот представляет Кольцова как «фашиствующего мракобеса… пытающегося превратить генетику в орудие реакционной политической борьбы»13.

Были и другие заявления подобного настроя. В июле 1937 года в журнале «Социалистическая реконструкция сельского хозяйства» о Кольцове пишут так: «Что же это за “законы”, на которых так усердно настаивают “ученые” сатрапы Гитлера, на которых также настаивает и Н.К. Кольцов, а равно и его сподвижники по русскому евгеническому журналу — акад. А.С. Серебровский, проф. В.В. Бунак, Т.И. Юдин, А.В. Горбунов и др.? …К сожалению, мы даже в числе академиков Академии сельскохозяйственных наук им. Ленина имеем таких академиков, как Н.К. Кольцов и А.С. Серебровский, которые немало потрудились над разработкой евгенических “теорий” фашиствующего порядка»14.

Весь 1938 год прошел в позиционной войне биологов. В ходе ее Институт экспериментальной биологии, который возглавлял Кольцов, по решению властей был передан из ведомства здравоохранения в Академию наук СССР. А в январе 1939 года в связи с выдвижением кандидатов в Академию на предстоящих выборах в той же «Правде» появляется статья под названием «Лжеученым не место в Академии наук», в которой и указаны эти лжеученые — профессор Л.С. Берг, зоогеограф, и профессор Н.К. Кольцов. После этой статьи, которую подписали академики А.Н. Бах, Б.А. Келлер и некоторые профессора, Академия назначила комиссию, чтобы разобраться с Кольцовым и его институтом. И, конечно, в комиссию включили Т.Д. Лысенко.

И настал день, когда в Институте состоялось собрание и комиссия объявила о том, что нашла. И опять был поставлен вопрос о евгенических взглядах Кольцова. С докладом об ошибочности евгеники как таковой выступил ученик Кольцова профессор Дубинин. Ученик пытался мягко осудить учителя. Но те, кто потом в прениях занимал трибуну, мягкостью не отличались. Да и как можно было, статья о евгенике в энциклопедии еще 1931 года была как приговор, ее все читали. А сколько за последние восемь лет было сказано слов, клеймящих эту теорию.

В конце, как и положено, дали слово обвиняемому. Дальнейшее потрясло всех. Кольцов заявил, что не отказывается ни от единого слова, написанного им о евгенике. Он вообще не согласился ни с одним обвинением, ни в чем не каялся. Он сказал: «Я ошибался в жизни два раза. Один раз по молодости лет и неопытности неверно определил одного паука. В другой раз такая же история вышла с еще одним представителем беспозвоночных. До 14 лет я верил в Бога, а потом понял, что Бога нет, и стал относиться к религиозным предрассудкам, как каждый грамотный биолог. Но могу ли я утверждать, что до 14 лет ошибался? Это была моя жизнь, моя дорога, и я не стану отрекаться от самого себя»15.

В воспоминаниях Дубинина об этом так: «Вначале он облек свой отказ в форму заявления, что его увлечение евгеникой — определенный этап его жизни, являющийся частью пройденного им пути, и поскольку это было его жизнью, от него отказаться невозможно. На прямой вопрос, признает ли он все-таки ошибочность евгеники, Кольцов ответил безоговорочным отказом»16. Дубинин, правда, не упоминает, что Кольцов с тех пор руки ему не подавал.

Булгаковский профессор Преображенский все же раскаялся за сотворенное. И, исправляя свою ошибку, он превратил экспериментального человека опять в пса: «Пес видел страшные дела. Руки в скользких перчатках важный человек погружал в сосуд, доставал мозги, — упорный человек, настойчивый, все чего-то добивался в них, резал рассматривал, щурился…»17

Вот и Кольцов, тоже можно сказать, был упорный, настойчивый человек в своих воззрениях. Но только в деле «Национального центра» он раскаялся, а в «евгеническом» деле раскаянья не было. Преображенский здесь не был примером. В политическом деле он лавировал, в деле научном, «евгеническом», он был тверд. Хотя дело евгеники было тупиковое.

Многие его оппоненты, научные и ненаучные недруги, которые обвиняли его в приверженности к евгенике, приравненной ими к фашистской, расистской концепции, были репрессированы, а потом и расстреляны в 1937—1938 годах. Этих убили, Кольцова не тронули. Эти мимикрировали, у них было много лиц и много позиций, дающих возможность лавировать. У Кольцова и лицо было одно, и позиция была одна, от которой он никогда не отказывался даже в своих заблуждениях. Это ставило в тупик и обвинителей, и тех, кто принимал решения.

Но что это ему стоило?

В конце ноября 1940 года он поехал в Ленинград, чтобы выступить на юбилейном заседании общества испытателей природы. Остановился в гостинице «Европейская». Там работал над текстом своего выступления, которое назвал «Химия и морфология». И здесь его настиг инфаркт. Умер он 2 декабря 1940 года.

6. Маслов, Чаянов, Кондратьев и другие в деле «Трудовой крестьянской партии»

Маслов под влиянием Чаянова создает крестьянскую партию в эмиграции

В конце 20-х годов Сталин начал борьбу с так называемыми «правыми» в партии, которые, по его словам, были против коллективизации крестьянства, против большевистских темпов развития индустрии. «Правые», к коим принадлежали председатель Совнаркома, то есть глава советского правительства, А. Рыков, секретарь ЦК Коммунистической партии Н. Бухарин, председатель Госплана Г. Пятаков, опирались в своих расчетах и концепциях на идеи «старой» интеллигенции, к которой относились известные ученые-экономисты — Алексей Чаянов, Николай Кондратьев и их соратники.

Именно тогда заместитель главы советской службы безопасности Агранов создал дело так называемой «Трудовой крестьянской партии» (ТКП), увязав ее с именами этих ученых. Перебирая данные на профессоров Чаянова и Кондратьева из наркомата земледелия, на профессора Л. Юровского — члена коллегии наркомата финансов, на статистика-экономиста В. Громана — работника Гос­плана, Агранов вспоминал дела профессоров из «Национального» и «Тактического» центров, из «Петроградской боевой организации», их стиль подпольной работы. И тем изобретательнее после этого он рисовал на бумаге впечатляющую сеть антисоветских организаций из профессоров и специалистов ведущих отраслей промышленности и плановых органов. Согласно его концепции, они объединялись в «Трудовую крестьянскую партию» под началом Кондратьева и Чаянова и в «Союзное бюро меньшевиков».

Но все-таки основания для дела так называемой «Трудовой крестьянской партии» в СССР у Агранова были. И они исходили от зарубежной «Крестьянской партии», которую создал и возглавил Сергей Семенович Маслов.

Это был заметный деятель — въедливый аналитик и человек бешеной энергии, не лишенный политического и организаторского таланта. Имея образование в размере шестиклассного горного училища, средней аграрной школы и неоконченного Петроградского психоневрологического института, он писал глубокие и интересные статьи и книги, на которые обращали внимание политики и ученые в России и в европейских странах. Стоит назвать такие его работы, как «Мирской человек: из жизни современной крестьянской интеллигенции» (1916), «Социализм и крестьянство» (1917), «Социалистическая партия: ее значение и политическая организация крестьянства» (1917), «Трудовые земледельческие артели, их значение, история, их организация и устав» (1918), «Пособие по кооперации» (1919) и, особенно, «Россия после четырех лет революции» (1922).

Писать такие книги ему позволял опыт сельскохозяйственной и кооперативной работы и занятия политикой.

Вот он работает агрономом в Харьковской, Полтавской и Орловской губерниях в 1907—1909 годах, одновременно занимается партийным делом в партии эсеров (социалистов-революционеров), замечен полицией, скрывается, его находят, арестовывают, ссылают, следует амнистия и начинается новая жизнь — теперь в Вологодской губернии. Снова агрономическая и кооперативная деятельность, и тут же политическая — создание организации эсеров на новой территории. Приходит Февральская революция 1917 года, которая заставляет его возглавить Временное правительство в Вологодской губернии. А потом Петроград, после Октябрьской революции, — выборы в Учредительное собрание, куда он проходит от вологодских эсеров. Он становится врагом большевиков после разгона ими Учредительного собрания. В это же время в Архангельске начинается антибольшевистский переворот и он бежит туда, становится членом местного правительства, а потом главой города. Власть для него недолгая, теперь он бежит в Сибирь. Там Колчак, но он с ним не сотрудничает. Прежнее дело увлекает его — работа в местных кооперативных союзах. В итоге — книга под названием «Пособие по кооперации». Она интересна Ленину, когда он готовит статью «О кооперации». Летом 1919 года Маслов объявляется в Москве, ЧК его арестовывает, но после вмешательства Ленина и комиссара юстиции Курского освобождает под обещание не заниматься политикой. И он снова уходит в кооперативные союзы, инструктирует, консультирует, советует. Снова ЧК его арестовывает, считая, что кооперативы для него прикрытие, и опять выпускает. А он действительно намерен заняться политикой и в наступившем 1920 году создает инициативную группу, чтобы потом преобразовать ее в «Крестьянскую партию». Понимая, что теперь не простят и не выпустят, если арестуют, он бежит из Москвы и нелегально переходит советско-польскую границу. Ныне Варшава, Прага, Париж — города его жизни под флагом строительства все той же «Крестьянской партии». В этом ему помогает президент Чехословакии Томаш Масарик, деньгами поддерживая издание сборников «Крестьянская Россия» и журнала «Вестник “Крестьянской России”». И снова он создает инициативную группу для строительства «Крестьянской партии», но теперь в Праге, а не в советской Москве. В помощь ей он возглавляет Пражский институт изучения России. И в конце концов он добивается своего — в декабре 1927 года проходит учредительный съезд «Крестьянской партии», где его, Маслова, избирают ее генеральным секретарем.

Но откуда такая настойчивость в деле создания партии, откуда фанатичная вера в ее силу и возможности? А ведь это все от знания им крестьянства, которое он получил, занимаясь агрономической и кооперативной деятельностью, от понимания им России как крестьянской страны, требующей именно крестьянской партии. И, конечно, это вера в нее укреплялась у Маслова под влиянием Александра Васильевича Чаянова.

Экономист Чаянов пишет художественную утопию о «крестьянском» социализме

Профессора Чаянова знал весь просвещенный экономический и сельскохозяйственный мир. Как ученый он был известен уже в предреволюционные годы. Закончил он Московский сельскохозяйственный институт, про который говорили, что туда идут или из-за его революционной репутации, или из-за хорошего преподавания естественно-исторических и общественных наук. Чаянова тогда прельщало скорее второе, хотя революционные настроения тоже ему были не чужды. Образование он продолжил в университетах Западной Европы. А вернувшись в Россию, посвятил себя исследованию экономики сельского хозяйства.

Не было тогда в России большего авторитета в вопросах сельскохозяйственной кооперации и организации сельского хозяйства, определения доходности крестьянских хозяйств, чем Чаянов. Он принял Февральскую революцию и сотрудничал с Временным правительством. Тогда вышла его брошюра «Что такое аграрный вопрос?», в которой он провозгласил ключевой лозунг «Земля — трудовому народу!». Когда грянула Октябрьская революция, он принял и ее, правда, после некоторого раздумья. И работая впоследствии в кооперативных организациях, сотрудничающих с советской властью, он выступает за компромисс между властью и кооперацией, при сохранении за последней самостоятельности. Правда, он терпит неудачу в переговорах с Лениным о самостоятельности Московского народного банка — банка кооперации. Банк все же национализируют, а счета переведут в Государственный банк России. Но Ленин говорит об этом открыто: «Я сказал им (кооператорам. — Э.М.), что стою за соглашение с средним крестьянством и глубоко ценю даже начало поворота от враждебности к нейтральности по отношению к большевикам со стороны кооператоров, но почва для соглашения дается лишь их согласием на полное слияние особого банка с единым банком республики… С средним крестьянством мы осуществляли и будем осуществлять политику соглашения, отсекая всякие попытки изменить линию советской власти и советского социалистического строительства»1.

Открытость вождя вселяет уверенность в кооператора Чаянова. В 1919 году, в разгар Гражданской войны, у него выходит фундаментальный научный труд «Основные идеи и формы организации крестьянской кооперации», где он обосновывает такое понятие, как «кооперативная коллективизация». Этот труд мог быть полезен любому победителю в Гражданской войне.

Но в 1920 году, когда победа уже была у красных, у Чаянова выходит книга совсем в другом жанре и с другим содержанием, нежели предыдущий научный труд. Под псевдонимом Иван Кремнев «Госиздат» выпускает его утопическую повесть «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии». Она — о будущем обществе и будущем политическом строе в России. Чаянов здесь изъясняется с читателем не столько научным языком, сколько художественными образами.

Традицию сочинительства и публикации таких произведений заложил еще большевик Александр Богданов (Малиновский) в 1909 году, сошедшийся в жесткой философской схватке с Лениным. Для того чтобы прояснить свою позицию в отношении социализма, он пишет научно-фантастический роман «Красная звезда», который выходит в 1908 году. О чем этот роман?

Герой повествования некто Леонид Н. размышляет о причинах провала революции 1905 года в России. Но за Леонидом Н. наблюдают пришельцы с Марса (с планеты «Красная звезда»), их корабли кружатся в околоземном пространстве. Марсианские исследователи изучали бои на Красной Пресне в Москве, жесткую полемику между Лениным и Плехановым и их сторонниками. У них много информации, и они понимают, куда идет дело. Ведь марсианская цивилизация более развита, чем земная. И наконец, они входят в контакт с Леонидом Н., считая, что он наиболее близок к марсианам по своим психофизиологическим данным. Изучая Леонида Н., они взвешивают, стоит ли помогать русским революционерам — социал-демократам, стоит ли давать им супер­оружие, бомбу, действующую на основе расщепления элементов радия. Насколько разумны они будут в своих действиях, получив это оружие. Чтобы прийти к окончательному мнению, они отправляют Леонида Н. на Марс, где построено социалистическое общество. Это общество высокой цивилизации, научных и технических достижений. Но самое главное в том, что тот социализм, что построен на Марсе, — идеален, никаких противоречий. Производство ведется по четкому плану, который рассчитан на специальных счетных машинах. Труд для марсиан — занятие необременительное, так как все делают машины, за которыми только нужно наблюдение, ремонт и уход. Потребности марсиан в еде и товарах удовлетворяются полностью, тем более что каждый житель Марса достаточно разумен в своих желаниях и потребностях. В сфере потребления отсутствуют какие-либо противоречия, а отсюда и конфликты. В марсианском обществе отсутствует государство со всеми его атрибутами насилия (армия, полиция, тюрьмы). В нем нет нужды, ибо все марсиане умны, толерантны, корректны. Встречающиеся иногда сумасшедшие, или психически неустойчивые особи, лечатся врачами и педагогами, которым дано право безболезненно лишать жизни неизлечимых. В свободное после работы время каждый марсианин занимается своими личными делами, в которые не принято допускать других. В марсианском обществе нет никаких противоречий, превалирует постоянная стабильность и точно выверенное равновесие. Даже почти исчезло отличие между мужской и женской особями. Для Леонида Н. все они на одно лицо. Но с каждым днем жизни на Марсе Леонида одолевает тревога. Когда он спрашивает марсиан, а не скучно ли жить в таком выверенном, непротиворечивом мире, те ему отвечают, что это в нем говорит буржуазный индивидуализм, «пережитки капитализма в его сознании». Но Леонид никак не может победить в себе этот индивидуализм. А отсюда не проходит чувство тревоги. И тогда его кладут в психиатрическую клинику и лечат с помощью химической терапии. Он на время опять обретает душевное равновесие, которое позволяет ему думать. И он приходит к выводу, что между ним и марсианским социализмом явная био­психическая несовместимость. И к этому же выводу приходят марсианские ученые. Тут он знакомится с одним теоретиком, который излагает ему перспективы марсианского социализма. Они такие. Природные ресурсы Марса истощаются и через 35 лет закончатся. Поэтому Марс должен спасти себя за счет овладения природными ресурсами других планет, прежде всего Земли. Но на Земле господствует человеческая раса, с которой договориться невозможно в силу биопсихической несовместимости, что доказал эксперимент над Леонидом Н. Поэтому выход один, отмечает теоретик: «после долгих колебаний и бесплодной мучительной растраты сил дело пришло бы неизбежно к той постановке вопроса, какую мы, существа сознательные и предвидящие ход событий, должны принять с самого начала: колонизация Земли требует полного истребления земного человечества». Это заявление настолько потрясло Леонида Н., что с ним случился припадок, во время которого он убивает этого теоретика. В конце концов марсиане пощадили и Леонида Н., и людей на Земле. А помогла свершиться этому чудо — любовь, которая вспыхнула между Леонидом Н. и марсианской девушкой по имени Нетти, его лечащим врачом. Любовь ей дала силы выступить против плана теоретика, плана уничтожения землян, за союз с цивилизацией Земли. Как она сказала: они слабее и ниже нас, но они другие, возлюбим их такими, какие они есть. Леонида Н. отправили обратно на Землю, а вслед за ним на Землю полетела и Нетти, чтобы вместе с Леонидом Н. участвовать в революции.

Так представил Богданов в своем романе учение Маркса о коммунизме. То был образ социализма по-богдановски. Но Ленин напомнил ему, что Маркс — это диалектика, и любое развитие движимо противоречиями, в том числе и социализм.

Но писатель Евгений Замятин, большевик по убеждению, корабельный инженер по специальности, строивший в Англии ледоколы для России, в холодном и голодном Петрограде начала 1920 года закончил фантастический роман «Мы», который все о том же, — каким может быть социализм в далеком будущем? В какой-то мере он продолжает тему Богданова. Он создает такой социализм, где обеспечены все материальные потребности людей и где удалось создать такое жизненное устройство, такое счастье людей, обоснованное математической формулой, которое потребовало принести в жертву свободу, индивидуальность личности, ее право на самостоятельность мышления, чувств и воли. Вот ключевая идея социализма по-замятински:

«…Что пережил я, когда сегодня утром прочитал Государственную Газету. Был страшный сон, и он кончился. А я, малодушный, я, неверующий, — я думал уже о своевольной смерти. …

На первой странице Государственной Газеты сияло:

“Радуйтесь,

Ибо отныне вы — совершенны! До сего дня ваши же детища, механизмы — были совершеннее вас.

Чем?

Каждая искра динамо — искра чистейшего разума; каждый ход поршня непорочный силлогизм. Но разве не тот же безошибочный разум и в вас?

Красота механизма — в неуклонном и точном, как маятник, ритме. Но разве вы, с детства вскормленные системой Тэйлора — не стали маятниково-точны?

И только одно:

У механизма нет фантазии.

Вы видели когда-нибудь, чтобы во время работы на физиономии у насосного цилиндра — расплывалась… бессмысленно-мечтательная улыбка?

Нет!

А у вас — краснейте! — Хранители все чаще видят эти улыбки и вздохи. И — прячьте глаза, — историки Единого Государства просят отставки, чтобы не записывать постыдных событий.

Но это не ваша вина — вы больны. Имя этой болезни: фантазия.

Это — червь, который выгрызает черные морщины на лбу. Это — лихорадка, которая гонит вас бежать все дальше — хотя бы это “дальше” начиналось там, где кончается счастье. Это — последняя баррикада на пути к счастью.

И радуйтесь: она уже взорвана.

Путь свободен.

Последнее открытие Государственной Науки: центр фантазии — жалкий мозговой узелок в области Варолиева моста. Трехкратное прижигание этого узелка Х-лучами — и вы излечены от фантазии — навсегда.

Вы совершенны, вы машиноравны, путь к стопроцентному счастью — свободен. Спешите же все — стар и млад — спешите подвергнуться Великой Операции. Спешите в аудиториумы, где производится Великая Операция. Да здравствует Великая Операция!

Да здравствует Единое Государство, да здравствует Благодетель!”

Откладывать нельзя — потому что в западных кварталах — все еще хаос, рев, трупы, звери и — к сожалению — значительное количество нумеров, изменивших разуму.

Но на поперечном, 40-м, проспекте, удалось сконструировать временную стену из высоковольтных волн. И я надеюсь — мы победим. Больше: я уверен — мы победим. Потому что разум должен победить»2.

Так заканчивается этот роман. Но и богдановский и замятинский социализм — это все фантазии о дальнем времени. Они не столь возбуждают живущих сейчас. Есть более близкое к реальности видение социализма, которое явно покушается на мнение о социализме у современников. Уж во всяком случае не оставляет их равнодушными.

Через двенадцать лет после выхода романа Богданова «Красная звезда», в сентябре 1920 года, Ленин излагает перспективы социализма в беседе с английским писателем-фантастом Гербертом Уэллсом. Вот как это изложено Уэллсом:

«Дело в том, что Ленин, который, как подлинный марксист, отвергает всех “утопистов”, в конце концов сам впал в утопию, утопию электрификации. Он делает все, что от него зависит, чтобы создать в России крупные электростанции, которые будут давать целым губерниям энергию для освещения, транспорта и промышленности. Он сказал, что в порядке опыта уже электрифицированы два района. Можно ли представить себе более дерзновенный проект в этой огромной равнинной, покрытой лесами стране, населенной неграмотными крестьянами, лишенной источников водной энергии, не имеющей технически грамотных людей, в которой почти угасли торговля и промышленность? Такие проекты электрификации осуществляются сейчас в Голландии, они обсуждаются в Англии, и можно легко представить себе, что в этих густонаселенных странах с высокоразвитой промышленностью электрификация окажется успешной, рентабельной и вообще благотворной. Но осуществление таких проектов в России можно представить только с помощью сверхфантазии. В какое бы волшебное зеркало я не глядел, я не могу увидеть эту Россию будущего, но невысокий человек в Кремле обладает таким даром. Он видит, как вместо разрушенных железных дорог появляются новые, электрифицированные, он видит, как новые шоссейные дороги прорезают всю страну, как подымается обновленная и счастливая, индустриализированная коммунистическая держава. И во время разговора со мной ему почти удалось убедить меня в реальности своего провидения.

— И вы возьметесь за все это с вашими мужиками, крепко сидящими на земле?

Будут перестроены не только города; деревня тоже изменится до неузнаваемости.

— Уже сейчас, — сказал Ленин, — у нас не всю сельскохозяйственную продукцию дает крестьянин. Кое-где существует крупное сельскохозяйственное производство. Там, где позволяют условия, правительство уже взяло в свои руки крупные поместья, в которых работают не крестьяне, а рабочие. Такая практика может расшириться, внедряясь сначала в одной губернии, потом в другой…

Может быть и трудно перестроить крестьянство в целом, но с отдельными группами крестьян справиться очень легко. Говоря о крестьянах, Ленин наклонился ко мне и перешел на конфиденциальный тон, как будто крестьяне могли его услышать.

Я спорил с ним, доказывая, что большевикам придется перестроить не только материальную организацию общества, но и образ мышления целого народа. По традициям и привычкам русские — индивидуалисты и любители поторговать; чтобы построить новый мир, нужно сперва изменить всю их психологию. Ленин спросил, что мне удалось повидать из сделанного в области просвещения. Я с похвалой отозвался о некоторых вещах. Он улыбнулся, довольный. Он безгранично верит в свое дело»3.

Это ленинское видение социализма в России на расстоянии вытянутой руки. Но в том же 1920 году профессор Чаянов, он же Кремнев, в своей фантастической повести о «Путешествии брата Алексея в страну крестьянской утопии» дает свое видение социализма на временном отрезке, близком к ленинскому, но в сути своей кардинально с ленинским видением расходящимся.

Герой повести некто Алексей Кремнев, советский деятель, весь погруженный в заботы социалистического строительства, работающий неистово, на износ, однажды засыпает крепким сном и просыпается лишь в 1984 году. Его принимают за гостя из США, ему показывают страну, объясняя те перемены, что произошли после 1921 года. Оказывается, в 1934 году большевики потерпели поражение в политической борьбе, диктатура пролетариата закончилась и к власти пришла крестьянская партия. На съезде Советов она получила большинство голосов, и с тех пор уже 50 лет у власти. За этот период она создала национально-русский, крестьянский строй, который идеально подходит для России. Индивидуальное трудовое крестьянское хозяйство становится основой всего хозяйства страны. Каждый крестьянский двор-домохозяйство имеет небольшой надел в 3—4 десятины, который эффективно возделывается. Но есть еще крупные частные крестьянские хозяйства, с которыми кооперируются крестьянские дворы-наделы. Страна живет индивидуальным частным земледелием, а промышленность обслуживает сельское хозяйство. Ведущая роль принадлежит крестьянству, а рабочий класс работает на него. Отношения между этими хозяйственными субъектами сугубо капиталистические, что поражает героя повести. Прогуливаясь по Москве и вспоминая прошлое, Алексей Кремнев так и смог найти гостиницу «Метрополь», в которой он жил в 1920 году. Она была всего в трехстах метрах от Кремля. Теперь на ее месте цветущий сквер, центром которого стала огромная колонна, сооруженная из пушечных стволов. Венчают колонну три фигуры из бронзы — Ленина, Керенского и Милюкова. А на барельефах, что на теле колонны, изображены Рыков (глава советского правительства 20-х годов), Прокопович и Коновалов (министры Временного правительства Керенского). Этот скульптурно-архитектурный образ, по замыслу автора, выражал идею партнерства, согласия, толерантности разных политических сил в России.

Таково содержание этой утопии, которая, по сути, носила программный характер. Здесь и политическая утопия (приход к власти крестьянской партии), и хозяйственно-промышленная утопия (индивидуальное крестьянское хозяйство — основа экономики, а рабочий класс обслуживает это хозяйство). А у Ленина в ответах Уэллсу основа хозяйства — индустриализация, электрификация страны, ведущая роль рабочего класса, приход его и в сельское хозяйство.

Власть откликнулась на книгу Чаянова-Кремнева рецензией Емельяна Ярославского под названием «Реакционная утопия» в газете «Правда» и статьей некоего А. Ленькова в журнале «Книга и революция»4.

Маслов пишет книгу о «крестьянской» силе в антибольшевистском сопротивлении

Но для Маслова утопическое сочинение Чаянова стало вдохновляющим произведением. Он успел прочитать эту политическую утопию еще в Москве, сразу после ее выхода в свет в начале 1920 года. Взял с собой, когда в августе бежал из Москвы. И уже в эмиграции он не раз пролистывал эту книжку. Под впечатлением ее он готовит цикл докладов, с которыми выступает в Париже и Праге. А потом на основании этих выступлений он пишет самое важное свое сочинение «Россия после четырех лет революции». Оно выходит в 1922 году в парижском издательстве «Русская печать».