Заговор профессоров. От Ленина до Брежнева

Эта книга, как и чаяновская, тоже имеет программный характер, но язык ее не схож с художественно-публицистическим языком книги Чаянова. Гимн крестьянскому хозяйству и крестьянству, как ведущей силе социальных преобразований, сочиненный Чаяновым, Маслов переводит на язык политического анализа, оценок и действий. Познакомимся с принципиальными положениями из книги Маслова, развивающими «крестьянскую» концепцию Чаянова. Сначала о ведущей роли крестьянства в общественном устройстве.

«Новое миросозерцание, исходя из сказанного, не считает правильным растворять в понятии «трудового народа» рабочих и крестьян. Обе группы представляются классово-особными. Не одинаково их положение при распределении материальных ценностей. Еще более отлично оно в их отношении к производству: основную грань здесь кладет характер их хозяйственного труда; у пролетариата он почти исключительно исполнительный, у крестьянства он совмещает все три вида хозяйственной энергии — инициативную, организационную и исполнительную.

Из трех пластов, на которые четко раскалывается современное общество (буржуазия, пролетариат и крестьянство), сторонники нового миросозерцания ищут свою опору в трудовом слое крестьянства. Идеологические основания для такого выбора дает ряд соображений, связанных с изложенными основами общественного миросозерцания и с формулированными основными задачами в России.

Все трудовое крестьянство по характеру своего участия в общественном распределении материальных ценностей и в производственных процессах народного хозяйства находится в одинаковом положении. Оно классово однородно внутри себя. Одновременно оно классово особно по отношению к пролетариату и буржуазии. Его классовая особность от буржуазии обусловливается и исключительно трудовой природой его дохода, и характером его труда — буржуазия, как правило, является носительницей организационного и инициативного труда, крестьянин сверх того вкладывает в хозяйственную жизнь страны и труд исполнительный»5.

Далее Маслов выделяет крестьянство как силу, способную разбудить общественную самодеятельность и творчество.

«Как ни высоко оценивает складывающаяся идеология значение государства, общественный прогресс она не связывает, конечно, только с усилиями государства.

Низовое общественное творчество населения, предоставляющее бесконечно более богатые возможности для появления организаторов и руководителей и для практики самодеятельности, чем государственная жизнь, является поэтому необходимым условием будущей жизни. Особенно широким полем для общественно-творческой работы обладает крестьянство. Представителям новой идеологии поэтому совершенно чуждо воззрение так называемых «государственников», по которому творческие способности населения должны быть всеми мерами направлены в русло работы публично-правовых учреждений. По этому воззрению, мельница, поставленная волостным земством, представляет гораздо большую общественную ценность, чем мельница, поставленная сельским кооперативом. Носители передаваемой идеологии думают наоборот: кооператив сильнее вызывает самодеятельность населения, он гибче, подвижней, в нем вернее возбуждается заинтересованность членов и последняя в кооперативе имеет больше возможностей для своего проявления. А практика самодеятельности, попытки самостоятельного творчества со стороны населения требуются в усиленной степени. Только через них войдет в жизнь и станет фактом новое свободное общество, ибо новая и лучшая общественная жизнь требует новых и лучших людей»6.

И наконец, Маслов ставит вопрос о политическом объединении крестьянства, превращении его в мощную общественную силу, способную руководить государством.

«Как же деревня может добиться своих прав? Ответ на этот вопрос совершенно отчетлив: широким и крепким политическим объединением крестьянства в мощную общественную силу, которая будет руководить государственной жизнью. Для этого необходима новая политическая партия, часто называемая союзом, которая вобрала бы в себя все крестьянство — и бедное, и среднее, и зажиточное. Партия нужна новая, своя, крестьянская. Прежние не удовлетворяют: они далеки, чужды, а главное, они не крестьянские. Главному по значению пласту России они уделяют только часть своих сил и забот. А неужели же крестьянство в земледельческой России не достойно стать объектом исключительного внимания партии! Или оно не достаточно сильно, чтобы дать социальную опору для влиятельной деятельности партии земледельческого труда!..»7

Говоря о возрождении России после падения советской власти, Маслов на первое место ставит задачу общего подъема духовной культуры прежде всего среди крестьянства, а рост производительных сил он связывает прежде всего с интенсификацией сельского хозяйства, с крестьянским хозяйством, с развивающейся сельскохозяйственной кооперацией.

«Возрождение России после падения советской власти по мнению сторонников нового миросозерцания требует, чтобы были осуществлены следующие задачи:

1) Общий подъем духовной культуры среди населения, особенно среди крестьянства;

2) Установление в стране прочного правового порядка с твердыми гарантиями публичных и гражданских прав личности;

3) Восстановление прочного государственного единства России (без Польши и Финляндии), возможного в сложившейся обстановке лишь при создании в ней устойчивой государственной власти, демократического строя, основанного на принципах народовластия, на областной автономии и на федеративной связи с некоторыми из входивших и входящих в состав России народов и племен;

4) Рост производительных сил народного хозяйства, требующий: а) интенсификации сельского хозяйства на базе использования крестьянским хозяйством всех земельных ресурсов страны и развивающейся сельскохозяйственной кооперации, б) энергичного восстановления разрушенной промышленности, транспорта, торговли и денежно-кредитных отношений с предоставлением свободы для всех социально-различных видов хозяйственной энергии, в) восстановления нормального государственного хозяйства с его отделением от хозяйства народного и с переходом от системы неограниченных эмиссий к системе налогов…»8

Строки эти написаны Масловым в начале 1922 года, а уже в конце этого же года он создает зарубежную группу «Крестьянская Россия» для строительства здесь, на Западе, крестьянской партии, чтобы впоследствии ее ячейки появились в России.

Это время его наивысшей активности, которая связана с консолидацией антибольшевистских сил. В декабре 1923 года в Праге проходит съезд, где «Крестьянская Россия» и другие партийно-политические группы действий объединяются в Республиканско-демократический союз.

Крестьянская партия Маслова под контролем ОГПУ прокладывает дорогу в СССР

Пражская резидентура советской разведки информирует Иностранный отдел ОГПУ, а тот в свою очередь ЦК партии большевиков: «левые кадеты и правые социалисты-революционеры образовали в Париже Республиканско-Демократическое Объединение, целью которого является “работа” в России и борьба с монархическими настроениями среди самих белых эмигрантов. В пустой надежде побороть рабоче-крестьянскую власть, бело-кадеты и соглашатели поставили ставку на наличие внутри России республиканских течений, которых, как они сами хорошо знают, на территории СССР нет. В РД объединение вошли левые кадеты с Милюковым во главе, правые эсеры во главе с Чайковским, пражская группа эсэр “Крестьянская Россия” (бывшая группа Савинкова) и мелкие левые группировки эмиграции… РДО, во главе которого стоит Милюков… принимает меры для установления сношений с социалистическими несоветскими организациями внутри России и для получения от них представителей. Для этой работы РДО, не располагая собственным аппаратом, решило… восстановить аппараты родственных организаций, а именно бывшей Савинковской, “Крестьянской России” и существовавшей с 1921 г. организации “Центра Действий”…»9

Надо отдать должное политической изворотливости Маслова — он строит работу с «Крестьянской Россией» как внутри Республиканско-демократического союза, так и вне его, развивая и укрепляя свою крестьянскую протопартию. Этому служит прежде всего издательская деятельность. Усилиями Маслова при поддержке чехословаков издаются журналы «Вестник “Крестьянской России”», «Русское слово», публикуются доклады и выступления, выходят бюллетени и сборники работ, проводятся собрания и конференции сторонников партии.

А в декабре 1927 года дело было доведено до конца — первый съезд «Крестьянской России» сказал: «Крестьянская партия есть!». И в 9-м параграфе ее тактической платформы есть указание на возможность «применения всех форм революционной борьбы».

И здесь наступает время конспиративной организации под названием «Опус» (от испанского — «дело»), созданной стараниями Маслова и «пражских» кадетов. Дело «Опуса» — проложить крестьянской партии дорогу в Россию. В обращении к единомышленникам, что редактировал Маслов, говорится: «Самой важной частью деятельности Р.Д. Союза была его работа, направленная на Россию, работа по активной борьбе с Советской Властью. Здесь не место вдаваться в подробности относительно этой работы. Мы никогда не шумели своим активизмом… Но мы работали, и работаем, и будем работать над свержением большевицкой диктатуры такими путями и способами, которые мы для данного момента считаем наиболее целесообразными». И далее: «Созвучные нам элементы на нашей родине уже откликнулись на наш призыв. Поэтому нашей очередной задачей в настоящее время является оказание всяческой помощи нашим друзьям в России в их тяжелой борьбе с властью. Мы, однако, убеждены, что дело оказания помощи требует сложения демократических сил. Поэтому, оставаясь на позициях Р.Д. Союза, мы призываем всех истинных демократов к совместной практической работе. Отсюда — “Опус”»10.

Маслов теперь входит в руководящий комитет «Опуса» и определяет структуру организации. Она проста и эффективна: «члены организации делятся на две группы: 1) террористы и курьеры, поддерживающие связи между группами, находящимися в Сов. России и эмиграции — подчинены непосредственно Руккому (руководящему комитету. — Авт.); 2) занимающиеся распространением антикоммунистической литературы, переправлением этой литературы в Сов. Россию, собиранием нужных организации сведений, завязыванием связей. Приисканием приюта и т.п. — подчинены окружным уполномоченным. Для технической работы могут быть привлекаемы лица и не состоящие членами организации, таковые лица подчинены окружным уполномоченным»11.

Но что же в конечном счете должны были сделать агенты «Опуса» в России? Уж не поспособствовать ли вооруженному восстанию крестьян? Оказывается, Маслов рассматривал такую возможность все в той же своей книге «Россия после четырех лет революции»:

«Идея собственных политических организаций среди крестьянства чрезвычайно популярна, об этом мне утверждали буквально все собеседники, связанные с деревней. С точки зрения крестьянской массы основная задача организаций сводится к борьбе с советской властью и к ее свержению. Более развитая часть деревни смотрит дальше и думает, что главное значение этих организаций будет не столько в свержении власти, сколько в политической будущей России: противобольшевистская революция произойдет стихийно, ибо революций, вызываемых организованными группами еще не было, а вот строить будущую Россию придется именно политически организованным силам. Однако, и умственные “верхи” деревни считают, что антибольшевистская революция придет тем скорее, и пройдет тем спорее, чем организованнее будет крестьянство. Они не отрицают также, что создание организованных сил для вооруженной борьбы с советской властью в задачи политических организаций обязательно должно входить. В эту идею необходимости политических организаций для успешной вооруженной борьбы и уперлась крестьянская мысль. Ею можно объяснить и то затишье в вооруженной борьбе 1921 года, которое я констатировал выше»12.

Агранов, читая сочинение Маслова, не мог не подчеркнуть эти строки: «в задачи политических организаций обязательно должно входить создание организованных сил для вооруженной борьбы с советской властью». Наверное, за эти строки он и уцепился, когда посчитал Маслова теоретиком кулацких восстаний.

Но вернемся к «Опусу». Он начал действовать, и возможно что-то у него и получилось бы. Но агенты Маслова, направленные в СССР, оказались агентами ОГПУ. Николай Бояров, посланный с заданием создать контрреволюционную группу в Киеве, явился в ОГПУ и после следствия стал агентом его. Другой агент, Николай Ирманов, бывший деникинский офицер и бывший член организации Савинкова, вошел в контакт с резидентурой ОГПУ в Литве и скоро начал выполнять поручения советской разведки в отношении «Опуса». Агент «Крестьянской России», студент Пражского кооперативного института Алексей Ильин, тоже направленный в СССР, еще в 1926 году был завербован ОГПУ. Ускользнул от внимания чекистов единственный агент Маслова — Дмитрий Акимов, планируемый на роль резидента в Ленинграде. Но и он потом был выявлен и перевербован. Вся «масловская» агентура имела связи еще и с польской разведкой, и ОГПУ вело ее и по этому направлению.

Так действия Маслова по созданию ячеек крестьянской партии в России оказались под контролем ОГПУ. Но поддерживал ли Маслов связь с Чаяновым?

Маслов провоцирует Чаянова на подпольную борьбу, а тот склоняется к «профессорскому» сопротивлению

В донесениях агентов ОГПУ, действующих по линии «Опуса», информации о такой связи нет. Но определенные контакты лидеров зарубежной крестьянской партии с коллегами Чаянова — российскими профессорами были. Они происходили во время зарубежных командировок последних. Об этом говорил профессор Кондратьев, соратник Чаянова: «Имела место лишь связь с республиканско-демократическим объединением в лице его представителей Прокоповича, Керенского и Маслова Сергея. Эта связь носила характер эпизодической и взаимной информации, осуществлявшейся при поездках за границу отдельных членов нашей организации — Юровского, Рыбникова, Литошенко, Букшпана и других. Поездки этих лиц имели место в последние годы, но, главным образом, вплоть до 1929 г.»13.

О какой «нашей организации» тут вспоминает Кондратьев? Вероятно, о той, что создал в следственном деле сам Агранов — о российской «Трудовой крестьянской партии». Но слова Кондратьева о контактах в ходе зарубежных командировок — это факты не придуманные, не выбитые. Об этом косвенно свидетельствует и сам Чаянов. Вот его письмо неизвестному адресату (возможно, Е.Д. Кусковой, супруге Прокоповича), которое он отправляет в 1923 году из Гейдельберга, где он был в творческой командировке, — в Берлин.

«Если же мы хотим еще быть с Россией (а я больше всего именно этого хочу), то я должен вмешаться.

А ведь как вмешаться и чем вмешаться — эту задачу разрешить трудно.

В маленьком масштабе еще, пожалуй, можно разрешить. Под сим я разумею нашу публицистическую работу. Надо твердо и определенно разделять Россию и СССР. Надо признать живые процессы в народном хозяйстве, даже содействие этим процессам интеллигенции, работающей с советской властью. Если мы этого не сделаем, то будем выброшены и останемся навсегда в стороне от России. Наши писания будут пустозвонством, никто и нигде не будет нам верить. Нужна объективность, при которой препятствия советской власти росту народного хозяйства выявятся еще ярче, что мы и должны делать, доколе будем иметь возможность.

Для осуществления этой задачи надо уменьшить личные политические мечтания и признать, что сила “там”, а не “здесь” (Дан, например, считает, что без него все равно ничего не выйдет!). Надо создать такое внутреннее настроение, при котором можно было бы через СССР видеть Россию и ее живые силы. Надо это делать теперь же… Но все это маленький масштаб.

Он не удовлетворяет и не приближает конца.

Но как делать в большом масштабе, сказать не умею.

Вот что перед мною еще неясно мелькает. Простите, я буду писать про интервенцию, но не военную, а экономическую. Мне представляется неизбежным и в будущем проникновение в Россию иностранного капитала. Сами мы не выползем. Эта интервенция, как я упомянул выше, идет и теперь в наиболее разорительных для России формах. Эта интервенция усилится, так как при денежном хозяйстве в России давление Запада будет всегда более реальным. Ведь если будет на Запад передаваться червонец, то любой солидный банк может получить концессию — это их пригрозит и напугает. Это куда страшнее Врангеля и всяких военных походов!

Я понимаю и не отрицаю, что выгодные концессии легче получить от советской власти. Но я почти уверен в том, что эксплуатировать концессии (28—30 лет!) спокойнее и выгоднее при гражданском правопорядке. К концессиям Запада для их получателей интересно получить политические гарантии, которые могут заключаться в том, что один по одному в состав советской власти будут входить несоветские люди, но работающие с Советами.

Как все это практически осуществить? Надо договориться самим — т.е. всем тем, кто понимает, что делается в России, кто способен принять новую Россию. Надо частное воздействие на западноевропейских политических деятелей — необходим с ними сговор и некий общий фронт.

Вот какие мысли приходят в голову»14.

То есть нужны не боевые группы, не нелегальные ячейки, не террористы и организаторы подпольной борьбы по Маслову, а необходимы публицистическая работа, инвестиции иностранного капитала, включение несоветских людей в советские органы власти и, наконец, сговор для этого с западными европейскими политическими деятелями.

Также не воспринял тактику Маслова и профессор Николай Кондратьев, выпускник Петроградского университета по кафедре политэкономии и статистики, талантливый ученый, известный своей теорией экономических циклов и хорошо известный Агранову. Примечательно, что Кондратьев был секретарем Керенского по делам сельского хозяйства и незадолго до Октябрьской революции — заместителем министра продовольствия Временного правительства. Конечно, принадлежал к партии эсеров. В марте 1920 года был арестован ВЧК и проходил по делу «Союза возрождения России», которым занимался Агранов. Вон откуда знакомство! Но тогда вмешался Чаянов, в то время директор Научно-исследовательского института сельского хозяйства и член коллегии Наркомзема. Он ходатайствовал, и Кондратьева освободили. Освобожденный профессор занялся научной деятельностью, работал по протекции Чаянова в Народном комиссариате земледелия СССР, а потом в Госплане СССР. К нему-то и пожаловала в начале 1928 года агент Маслова Нина Васильевна Воленс, по советской должности — ученый специалист по экономике Якутской комиссии Академии наук СССР, что была в Институте изучения Севера в Ленинграде. Потом, уже в ходе следствия, Кондратьев заявил (записано с его слов следователем): «Мне была известна экстремистская тактика Сергея Маслова, его положительное отношение к террору и восстанию против советской власти (я же относился к этой экстремистской тактике отрицательно). Поэтому я считал отношения с Масловым бесполезными и опасными. Отсюда, несмотря на то что Пешехонов при свидании моем в Берлине в 1924 г. указал мне, что группа Маслова несомненно была бы очень довольной встречей со мной или установлением письменной связи, я уклонился от этого предложения. О Маслове мне рассказывали, кроме Пешехонова, вернувшийся из-за границы Макаров, реэмигрант Туган-Барановский и бывшая у меня в начале 1928 г. сотрудница Академии наук Воленс, с которой я был знаком со студенческих времен. По просьбе Воленс я связал ее с Саломатовым, к которому у нее было конкретное дело, если не ошибаюсь по устройству своей знакомой»15.

В свою очередь П. Саломатов, известный кооператор, заявил следователю: «Мне позвонил домой по телефону Кондратьев Н.Д., который просил меня принять его хорошую знакомую и переговорить с ней. Через несколько дней ко мне явилась неизвестная женщина, сообщившая, что она от Кондратьева с некоторыми вопросами ко мне от Сергея Маслова, находящегося за границей, где она с ним виделась. Эта женщина, как я впоследствии узнал, была Воленс. Она сообщила мне, что С. Маслов… просит сообщить ему через нее — Воленс: ведется ли в СССР какая-либо работа по созданию крестьянской партии, принимаю ли я в ней участие, чем может быть в этом направлении полезной заграничная организация Крестьянской партии СССР и буду ли я организационно связан с Масловым. Я ей никакого положительного ответа не дал, от поручения Маслова отказался по тактическим соображениям. В беседе Воленс сообщила мне о том, что за границей создан Временный комитет “Трудовой крестьянской партии”…»16

Выходит, что Маслов своей тактикой затягивал Кондратьева, а косвенно и Чаянова явно не в профессорское дело. Он их провоцировал действительно на политическую борьбу, когда посылал своих эмиссаров создавать ячейки и группы крестьянской партии в России.

Агранов, используя намерения Маслова, заводит дело на крестьянскую партию в СССР

Тактика Маслова была выгодна Агранову, который шел по его следу. И поэтому, выстраивая возможную схему появления так называемой «Трудовой крестьянской партии» (ТКП) на территории СССР, Агранов воспроизводил намерения Маслова, который пытался через «Опус» реализовать свой план. Но агенты ОГПУ, окружавшие Маслова, не давали этому случиться. А в Советском Союзе Агранов, используя намерения Маслова, завел «Следственное дело контрреволюционной “Трудовой крестьянской партии” и группировки Суханова — Громана», в котором обозначил и структуру ТКП, и ее программу, и ее главных лиц. И предпосылки к этому, как он считал, были. Такая вот закручивалась спираль.

И уже через три месяца, в сентябре 1930 года, материалы следствия по делу «советской» ТКП председатель ОГПУ Вячеслав Менжинский посылает в ЦК партии большевиков и в сопроводительном письме на имя секретаря ЦК ВКП(б) Вячеслава Молотова указывает: «ЦК ТКП имел тесные связи с белоэмигрантским “Республиканско-демократическим объединением” в лице Милюкова, Сергея Маслова, Керенского, Бруцкуса, Прокоповича и Кусковой»17. Так имя Сергея Маслова, лидера зарубежной «Крестьянской партии», получает хождение на высшем уровне информирования.

Конечно, ТКП в советском варианте — это не партия в устоявшемся понимании, с ее названием, уставом, программой, выборным центральным комитетом, партийными организациями на местах, партбилетами, членскими взносами, съездами и конференциями. Хотя в следственном деле часть этих партийных атрибутов и упоминается. Но в реальности так называемая ТКП в СССР представляла собой некое сотрудничество лиц профессорского звания, схожих по своим убеждениям, работающих в государственных ведомствах, научных институтах, в высшей школе, — сотрудничество в деле обсуждения экономической ситуации в стране, в выработке определенной политико-экономической позиции, явно расходящейся с экономической политикой правящей партии большевиков. Причем этой позицией они руководствовались в своей повседневной работе в советских учреждениях. Со своими взглядами они знакомили аспирантов, руководя их научной работой; студентов на семинарах; специалистов сельского хозяйства, когда те учились на курсах повышения своей квалификации. Все эти профессора, входящие в так называемую «крестьянскую партию», были больше фигурами влияния, нежели партийными активистами. И власть опасалась их интеллектуального влияния на политическую элиту. Ведь это влияние могло укрепить альтернативные взгляды на развитие экономики. Чтобы «изъять» этих профессоров из политического процесса, их нужно было сначала объединить в некую организацию, и здесь подошла «Трудовая крестьянская партия» (ТКП). А поводы для такого объединения они давали. Так и появилось «Следственное дело контрреволюционной партии», где к ТКП отнесены профессора, преподающие в высшей школе или работающие в научных институтах, обслуживающих органы управления. А Николая Суханова и Владимира Громана с рядом коллег выделили в отдельную группу, так как они либо занимали руководящие должности, либо работали в Госплане, Земплане, что при Наркомате земли, или Наркомате финансов и других ведомствах. А так как Суханов и Громан — еще и бывшие меньшевики, которые имели свою партийную историю, то следователи причислили их к придуманной группе под названием «Союзное бюро ЦК РСДРП меньшевиков».

Из показаний Н.Д. Кондратьева: «В конце 1926 г. на квартире А. Чаянова, в составе Чаянова, Макарова, меня, Рыбникова, Студенского, Жирковича, Литошенко, Дояренко. Здесь была в беседе формулирована мысль о целесообразности построения “кр. партии”. Потом собирались на квартире Кондратьева, Макарова, Рыбникова, у Суханова, у Юровского — до 1929 г. Напр. обсуждали вопросы, что колхозы, образуемые путем насильственных мероприятий, во всяком случае не могут быть устойчивы и не дают решения вопросов развития и подъема сел. хоз-ва. Потом обсуждали статью Сталина».

Из показаний Н.П. Макарова: «Так как большинство участников ТКП занимало те или иные государственные, кооперативные и общественные должности, то это придало своеобразный характер конструкции партии. Как это обстоятельство, так и условия нелегальности и невозможности открытого существования особой политической организации привели к тому, что в основе партия опиралась на контр-революционные группировки в разных учреждениях (напр., в НКЗ, НКТ, НКФ). В силу условий нелегальности группировки в разных учреждениях имели глубоко замкнутый характер, устанавливая между собой связи или путем деловых учрежденческих сношений или путем личных сношений отдельных участников наиболее близко лично друг друга знающих. Вхождение отдельных участников в состав группировки, а через это и в партию, совершалось либо в силу научного авторитета, либо в силу общественного стажа, а в отдельных случаях по личной инициативе входящего, разумеется, в предпосылке достаточного единства основных политических и социально-экономических взглядов». Из показаний Н.П. Макарова также следует, что в Москве «Крестьянская партия» к 1928 г. слагалась из следующих групп: 1) группировка в Земплане (через посредство Земплана эта группировка была связана как со своим центральным аппаратом Наркомзема, так и с его местными земельными органами), 2) группировка в системе с.-х. кооперации, 3) группировки в системе с.-х. кредита, 4) группировка в Наркомфине, при конъюнктурном институте, 5) группировка в МОСХе (Московском обществе сельского хозяйства. — Авт.), 6) группировка в научно-исследовательском институте, 7) группировка в ТСХА (Тимирязевская сельскохозяйственная академия. — Авт.), группировка в газете «Беднота», 9) группировка при доме специалистов по сельскому хозяйству. «ЦК нашей партии денежной помощи ни извне страны, ни из внутри не получал. Члены ЦК для работы пользовались аппаратами и работами тех учреждений, в которых они служили и в большинстве случаев занимали ответственные, руководящие должности».

Из показаний Я.М. Букшпана: «В 1926 г. в июле я был приглашен на службу в Земплан НКЗ РСФСР в качестве консультанта по внешнеторговым вопросам (таможенная политика, торговые договоры, информация о важнейших явлениях мирового хозяйства)… Участвуя в земплановских обсуждениях, летучих групповых разговорах, иногда и комиссий, я принимал участие в общении, на почве которого возникла известная идеологическая близость между упомянутыми лицами (имеется в виду Кондратьев, Макаров, Тейтель. — Авт.). Настроенные в пользу индивидуального крестьянского хозяйства на капиталистических началах, Кондратьев и Макаров втягивали и меня в свою группировку, а проводя в решения Земплана свои взгляды, они фактически представляли собою ядро контрреволюционной среды, участником котрой оказался и я».

Из показаний А.В. Чаянова: «Что же касается заседаний ЦК ТКП, то они происходили в Земплане, Наркомфине, Институте с.-х. экономии, на квартирах Кондратьева и Рыбникова, помню одно заседание у меня на дому. Собрания были мало регулярными и имели весьма переменный состав». «Вопросу подготовки кадров будущих работников крестьянской партии ЦК ТКП придавал весьма большое значение… Опорными пунктами этой работы были Институт с/х. экономики, директором которого я состоял, Тимирязевская С/Х. Академия и ряд других вузов, в которых вели преподавание члены ТКП или лица идеологически к ним близкие». «Формы подготовки личных кадров крестьянского движения в институте с.-х. экономии были различны… основной формой подготовки было привлечение в состав аспирантуры института молодых работников, знакомых нам по семинарской работе в ВУЗах или по их служебной работе… Этот первый состав аспирантуры дал целый ряд крупных работников ТКП и лиц, если и не работавших в составе ТКП, то идеологически близких к ней. Многие из них вели работу в провинциальных вузах». «Помимо пленумов педагогическая работа института велась, главным образом, в его основных семинарах. Это были в указанные годы (1926—29) 1) семинарий Н.Д. Кондратьева по вопросам теории рынка в связи с общими проблемами политической экономии, 2) семинарий Н.П. Макарова по вопросам с.-х. экономии, 3) семинарий А.А. Рыбникова по вопросам экономической географии и 4) семинарий А.О. Фабриканта по вопросам агрономической работы». «Значительную роль в пропаганде нашей идеологии, особенно в период 1926—28 годы сыграли наши выступления, главным образом Макарова, Фабриканта, Кондратьева, Студенского и мои на всякого рода курсах по переподготовке агрономов, кооператоров и пр. и выезды Фабриканта, Макарова и других в провинцию на местные курсы. Через эти курсы вместе взятые проходили сотни местных работников и наши идеи получили весьма широкий размах»18.

Профессора предлагают другую экономическую политику и поддерживают «правых» в руководстве страны

В течение почти четырех лет существования этого профессорского объединения, именуемого как «Трудовая крестьянская партия», определилась его политико-экономическая позиция, которая претендовала на некий программный документ, очень нужный как для практической и теоретической работы, так и для подготовки кадров партии. Вот основные тезисы его, которые сформулированы на основании показаний в следственном деле19.

Разработка крестьянской идеологии и теории была начата и в первом круге закончена еще в 1917—1922 годах, за это время вышли книги А.Н. Челинцева «Теоретические основы организации крестьянского хозяйства», Н.П. Макарова «Крестьянское хозяйство и его интересы» и «Крестьянское хозяйство и его эволюция», работы А.В. Чаянова «Общественная агрономия», «Крестьянская кооперация», «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии» (под псевдонимом Кремнев в издательстве ГИЗ) и третье издание «Оптимальные размеры сельскохозяйственных предприятий»; работы и статьи Рыбникова, Кондратьева, Жирковича и Студенского. В большей своей части эти книги стояли на базе достаточно вульгарной экономии и задачей партии в период 1925—1928 г. являлось подведение под них более солидного научного базиса. Политическая и экономическая платформа партии вырабатывалась на совещаниях ЦК с использованием работ, производившихся в Земплане НКЗ, НКП и Конъюнктурном институте при НКФ, на пленарных заседаниях Института сельскохозяйственной экономии, проходивших в Земплане Наркомзема РСФСР каждую пятницу осенью, зимою и весною, и привлекавших к себе, помимо сотрудников и аспирантов института, — агрономов и экономистов.

В основном содержание платформы сводится к следующему:

1) Существующая и строящаяся система социалистического планового народного хозяйства СССР отрицалась, как система не дающая достаточного развития производительных сил страны, почему она и должна быть сменена капиталистической системой с той или иной ролью государственного хозяйства. В этой части намечались отклонения. На одном — правом полюсе этих отклонений было мнение, что в руках государства останутся только тяжелая индустрия, добывающая промышленность, железные дороги и банки. На другом — левом полюсе этих отклонений было мнение, что современное государственное хозяйство сохраняется, но наряду с ним на правах свободной конкуренции во все отрасли народного хозяйства может быть допущена и капиталистическая система хозяйства.

2) Отрицая диктатуру пролетариата, платформа партии признавала необходимость разделения власти с крестьянством и буржуазией, то есть переход к демократической буржуазной республике при сохранении внешней советской формы государственного управления.

Экономическая политика партии исходила из принципа сохранения и в будущем ряда основ советской экономической системы — системы государственного кредита, основных видов крупной государственной промышленности, кооперации, как основного товаропроводящего аппарата, словом, всех важнейших командных высот экономической жизни. Однако параллельно предполагалась возможность развязывания частной инициативы, контролируемой государством, экономическими факторами, но не подавляемой «внеэкономическим принуждением». Вся экономическая система (крестьянская политика в частности) в целом должна была строиться на максимальной стимуляции напряжения производительных усилий как организационными мерами, так и стимуляцией частного интереса.

3) Отрицая методы социалистического планирования сельского хозяйства, платформа признавала регулирование сельского хозяйства, как систему государственного на него воздействия. При регулировании в основе сохраняется свобода за индивидуальным товаропроизводителем, так же как и свобода товарооборота. Государство действует и влияет на хозяйство через цены, организуемый сбыт, снабжение, кредит и агротехническое обслуживание. Это регулирование происходит без ограничения верхушечных групп деревни. Сельскохозяйственная и кредитная кооперация должна включать в себя и обслуживать также и верхушечные группы. Происходящая при этом дифференциация может умеряться лишь той экономической помощью, которая оказывается бедняцким группам хозяйств. В основе такое регулирование направлено на развитие товарного мощного хозяйства.

В основе считалось, что зажиточная часть деревни (не кулак ростовщического типа, а хозяйственные верхушки) в значительной мере является не столько элементом зарождающегося капитализма, сколько отбором наиболее активных индивидов. Поэтому, подавляя кооперативной работой их капиталистическую экспансию, мы не должны их сбрасывать со счетов сельскохозяйственной жизни и учитывать как один из прогрессивных элементов деревни. Основной же своей социальной базой ТКП считала середняцкий массив, полагая возможным поднять до его хозяйственного уровня значительную часть бедняцких слоев. Левонеонароднические круги ТКП полагали, что отбор активистов следует направить не столько в частные хозяйства, сколько в коммерческую и сельскую общественность.

4) Все сказанное выше позволяет кратко сформулировать сложившуюся платформу следующим образом: отрицание диктатуры пролетариата и социализма и признание необходимости капиталистической реставрации; признание аграрно-индустриального пути развития народного хозяйства СССР с утверждением при этом капиталистического пути развития сельского хозяйства и капиталистических методов его регулирования.

Источником программы так называемой ТКП стали научные работы профессоров и материалы совещаний в научных институтах и государственных ведомствах, где служили эти профессора. К научным работам внимательные следователи ОГПУ отнесли и фантастическую повесть А. Чаянова «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии», ибо понимали ее мощную идейную силу, облеченную литературным слогом.

Конечно, программа противоречива, потому как отражает борьбу мнений. А противоречивость ее в том, что в ней сделана попытка соединить политические элементы демократической буржуазной республики с советской формой управления, что предлагал еще в 1921 году профессор Лазаревский из организации Таганцева; что в ней смело предлагается совместить рыночные отношения с плановым началом в экономике, частную инициативу с государственной промышленностью, свободу индивидуальных производителей с государственным регулированием, в ней сделана ставка на «середняка» в деревне, на подавление кооперацией капиталистической экспансии в сельском хозяйстве и на преобразование кулака ростовщического типа в активного индивида, способного к коммерческой и общественной деятельности.

Но совпадает ли программа «советской» ТКП с программой зарубежной «Крестьянской партии» С. Маслова? Здесь интересны показания А.В. Чаянова: «Н.Д. Кондратьев докладывал, что у него были некоторые связи и с пражской группой Сергея Маслова… Думаю, что в программном отношении и по своей идеологии к республиканско-демократическому блоку (а в этот блок входила “Крестьянская партия” Маслова. — Э.М.) гораздо более ближе, чем мы, стояла группа Громана, так как у нас уже давно намечались глубокие теоретические и идеологические различия… Группы республиканско-демократического блока догматически стояли на базе традиционного западно-европейского радикализма, не допускающего никакого другого развития, кроме путей буржуазно-демократической эволюции капиталистического общества, наша же программа учитывала и во многом принимала опыт советской системы, активными участниками строительства которой мы являлись»20.

Конечно, Маслов, пытаясь создать в СССР трудовую крестьянскую партию, рассчитывал на Чаянова и Кондратьева, на их коллег Макарова, Юровского, Рыбникова, на Суханова с Громаном. И понятно почему. Они в СССР были самыми авторитетными учеными-экономистами, они рассматривали крестьянство как ведущую производительную силу, для которой характерна определенная психология. Чаянов и Кондратьев, возглавляя научные институты, консультировали советских наркомов, по тем временам так назывались министры. Взгляды Кондратьева, Чаянова, да и Суханова с Громаном, находили молчаливую поддержку и у главы советского правительства середины двадцатых годов Алексея Рыкова. Особенно тесные контакты у них были с заместителем главы Госплана Георгием Сокольниковым, заместителем наркома финансов Степаном Кузнецовым, главой наркомата земледелия Александром Смирновым, заместителем наркома земледелия Иваном Теодоровичем. Профессор Н.Д. Кондратьев имел служебные контакты с председателем ЦИК Михаилом Калининым, когда выполнял его поручение — готовил материалы и предложения для его доклада на съезде Советов и получал встречную информацию о политическом положении в стране и внутрипартийных делах. По этому поводу Сталин в письме к Молотову в августе 1930 года выразился так: «Что Калинин грешен, — в этом не может быть сомнения. Все, что сообщено о Калинине в показаниях — сущая правда. Обо всем этом надо обязательно осведомить ЦК, чтобы Калинину впредь не повадно было путаться с пройдохами»21.

Но неофициально и Чаянов, и Кондратьев теоретической мыслью поддерживали группу «правых» в руководстве партии и страны, их лидера Николая Бухарина, в то время члена Политбюро Центрального комитета Коммунистической партии. Мысли эти касались развития страны эволюционным путем, означающим модернизацию промышленности на основе сельскохозяйственного производства и кооперации крестьянства, на основе продолжения новой экономической политики. Эту идейно-теоретическую связь между лидерами «правых» и профессорами из ТКП Агранов и выявил на допросах Кондратьева22.

Из показаний Н.Д. Кондратьева, допрошенного 29 июля 1930 года: «Мы рассматривали себя именно, как третью силу в борьбе между правой частью ВКП(б) и основным массивом партии… Но, вместе с тем, мы были уверены, что, в случае победы правых, т.-е. перехода руководящей роли в партии и правительстве к представителям правого крыла в лице т. т. Рыкова, Бухарина и др., жизнь не остановится на этой линии, которую они намечали… Поставленные в чрезвычайно трудные условия с одной стороны, хозяйственными затруднениями, а с другой стороны, борьбы внутри партии, они должны были бы повернуть направо значительно больше, чем предусматривала их платформа. Это заставило бы их в дальнейшем искать опоры в кругах за пределами ВКП(б), непосредственно примыкающим к ним. К числу этих кругов мы относили и свою партию… Таким образом правое крыло ВКП(б) мы рассматривали, как силу, двигающую события с известной вероятностью в направлении осуществления наших задач. Политического сговора с правыми у нас не было. Некоторые из нас находились в близких служебных и, в связи с этим, в персональных отношениях с членами ВКП(б), придерживающимися правой ориентации. Из нас в таких отношениях находились лично я, Юровский, отчасти, Макаров, Садырин, отчасти А. Чаянов и др. В качестве примера личного контакта с представителями правых, могу сослаться на одну из своих бесед с тов. Сокольниковым в конце 1927 г. Я зашел к Гр. Як. Сокольникову в Госплан по одному из деловых вопросов. Беседа по этому вопросу привела нас к обмену мнениями по некоторым общим политико-экономическим вопросам».

С показаниями Кондратьева, полученными Аграновым, заместитель председателя ОГПУ Генрих Ягода ознакомил Сталина. Как, впрочем, регулярно знакомил и с показаниями других подследственных по делу ТКП. И Сталин через неделю пишет письмо члену Политбюро Вячеславу Молотову, в котором говорит: «Я думаю, что следствие по делу Кондратьева — Громана — Садырина нужно вести со всей основательностью, не торопясь. Это дело очень важное. Все документы по этому делу нужно раздать членам ЦК и ЦКК. Не сомневаюсь, что вскроется прямая связь (через Сокольникова и Теодоровича) между этими господами и правыми (Бух[арин], Рыков, Томский). Кондратьева, Громана и пару-другую мерзавцев нужно обязательно расстрелять»23.

Агранов, теперь уже подстегиваемый Ягодой, с еще большим усердием продолжал искать новые доказательства идейного и политического родства между интеллектуалами из ТКП и правыми в правительстве и в ЦК ВКП(б)24.

Из показаний В.Г. Громана 15 августа 1930 года: «В 1928 г. после осенних хлебозаготовок, когда применялись методы общественного воздействия на кулака, Н. Суханов начал говорить, что хозяйственная политика приведет к деградации сельского хозяйства, к продовольственному кризису и в январе 1929 г. на совещании у меня, предсказывал, что в июне 29 г. должен произойти партийный кризис в виде смены руководства и победы правой оппозиции, которая-де вынуждена будет обратиться к внепартийным силам, дать куцую конституцию, что-нибудь вроде булыгинской думы. При этом он ссылался на свои беседы с Каменевым и Бухариным, имевшие по его словам место осенью 1923 года — из которых он вынес впечатление об их готовности обратиться к поддержке — ученых людей. С осени 29 г., когда политика партии на выкорчевывание всех остатков капитализма вполне определилась, он стал говорить о необходимости сорганизоваться, выработать платформу. Однажды он пришел ко мне с проектом платформы… Общий дух платформы таков: сохранение “основных” завоеваний Октябрьской революции, национализация земли, парового транспорта, крупной промышленности и монополии внешней торговли, и одновременно полной свободы товарооборота и промыслов».

Из показаний А.В. Чаянова: Основными линиями тактики ТКП было, «как это мне представляется»: «содействие процессу дифференциации в пределах ВКП, выразившееся в составлении Кондратьевым, Макаровым и др. ряда записок и тезисов, передаваемых работавшим с ними представителям правого уклона и несомненно влиявших на эволюцию их политической мысли».

А это опять из показаний В.Г. Громана: «Мало того, появился даже лозунг “обогащайтесь”, сначала поддержанный Н.И. Бухариным, впоследствии от него отказавшегося. Тот анализ народно-хозяйственных процессов, который содержался в составленных под моим руководством конъюнктурных обзорах, хотя они и не шли так далеко, как конъюнктурные обзоры НКФ, руководимые Кондратьевым, все же должны быть признаны одним из источников, питавших ту идеологию, которая позволила хотя и на миг, появиться такому лозунгу в части партии пролетарской революции».

Эти профессора были готовы давать советы и консультации, готовить материалы политикам «правой» ориентации, так как их мысли и аргументы уже были отточены на регулярных совещаниях и сходках. Об этом говорят хотя бы свидетельские показания Николая Кондратьева, которые он дал в суде по делу «Союзного бюро ЦК РСДРП меньшевиков». Это дело ОГПУ затеяло параллельно с делом «Трудовой крестьянской партии», рассматривая эти две организации как сотрудничающие в подпольной борьбе с целью реставрации капитализма в СССР, по версиям и схемам Агранова. На суде обвинение пыталось доказать существование этого тайного сотрудничества, утверждая, что Кондратьев не раз встречался с лидерами «Союзного бюро меньшевиков» — Громаном, Сухановым и другими. Действительно, профессора встречались, в том числе и на квартире Кондратьева, обычно по воскресеньям, чтобы обсудить экономические проблемы страны, выработать определенную позицию, подумать, как донести ее до руководства. И Агранов воспользовался этими сходками для подготовки материалов обвинения. Вот что говорил в суде по делу «Союзного бюро меньшевиков» свидетель Кондратьев, согласно судебному стенографическому отчету:

«Разумеется, что это не было простое “чаепитие” или “приятное времяпрепровождение”. Были и беседы, дискуссии политического содержания… У меня не было никакой заинтересованности в борьбе с революцией вообще и с социалистической, в частности. Общий дух моих политических воззрений я мог бы характеризовать как дух принятия реформизма, социального реформизма, эволюционности или постепенного в развитии. И мне казалось, что даже две революции, пережитые нами, — февральская и даже октябрьская — лишь открывали возможность для дальнейшего глубокого преобразования социального строя, но не открывали возможности непосредственного строительства социализма. Мне казалось, что основное препятствие лежит у нас в крайней отсталости, патриархальности сельского хозяйства. Отсюда я — противник напряженных темпов индустриализации — в особенности тяжелой индустрии».

Те же мотивы звучали у Кондратьева и год назад, на допросе у Агранова 20 августа 1930 года25.

«Мое предложение об усилении роста с.-хозяйства за счет снижения темпов индустриализации было отражением идеи недоверия к целесообразности и возможности очень высоких темпов нашего общего и, в частности индустриального развития и идея стремления защищать с.-хозяйство от непосильного для него, как казалось, бремени под влиянием изъятий в пользу индустрии. От имени НКЗ я выступил с развитием тех же идей на съезде Президиумов Госплана. Переработанная речь моя была затем напечатана в “Плановом Хозяйстве” в виде статьи “Критические заметки о перспективном плане развития народного хозяйства” и вызвала в ответ — брошюру Струмилина “Индустриализация страны и эпигоны народничества”».

Да, профессор Струмилин Станислав Густавович, тогда заместитель председателя Госплана СССР, один из авторов плана индустриализации и будущий автор первой в мире системы материальных балансов, — научно сражался на стороне Сталина и его сподвижников, выступая тем самым против позиции профессоров из ТКП, которых наиболее полно выражал профессор Кондратьев. Может быть, в связи с позицией Кондратьева и высказался тогда Струмилин: «Лучше стоять за высокие темпы, чем сидеть за низкие». Но вот показания Кондратьева26.

Из показаний Н.Д. Кондратьева по поводу индустриализации на допросе 28 августа 1930 года: «Мы высказывались против непосильных (как нам казалось) капитальных вложений, против чрезмерных темпов индустриализации, ведущих к перенапряжению и ухудшению качества продукции, против несоразмерного роста номинальной заработной платы, против слишком большой эмиссии, против административного вмешательства в функции рынка… уклонческие точки зрения… имели место. В сумме они сводились к признанию, что при неизбежной медленности коллективизации — основная линия развития с. хозяйства на ближайшее время — есть линия развития индивидуального хозяйства на капиталистической основе. Отсюда в связи с задачей усиления роста производительных сил, логически вытекала ставка на более сильные хозяйства, не только, разумеется на кулацкие; лично я допускал известное ограничение откровенно кулацкого хозяйства. Но это сильное товарное хозяйство может развиваться лишь при устойчивости рынка и валюты. Отсюда идея некоторого умерения темпов вложения, индустриализации (но, разумеется, не отмены ее) и эмиссии. Если взять эти основные положения вместе, то легко видеть, что они выражают мысль о сохранении и даже углублении НЭПа в его формации до 1926 г. Легко видеть далее, что эти положения соответствовали и представлениям ТКП, как они сложились в 1927 и 1928 г.».

Кондратьев также говорит о продвижении этих положений: «Л.Н. Юровский, работая в Наркомфине, защищал следующую основную позицию: необходимо строго охранять принципы НЭПа, каким он был до 1926 г. В связи с этим необходимо обеспечить равновесие рынка и народного хозяйства, что возможно лишь при твердой валюте, при очень осторожной денежно-кредитной и, в частности, эмиссионной политике, хотя бы это шло за счет некоторого снижения темпов нашего развития и капитального строительства».

И здесь самое время привести суждения Бухарина, изложенные им в статье «Заметки экономиста», что появилась в газете «Правда» 30 сентября 1928 года. У него тот же взгляд на модернизацию, что и у Кондратьева. Бухарин пишет о необходимости пропорционального, «более или менее бескризисного развития» и плана, который бы определил и обеспечил «условия подвижного экономического равновесия» между промышленностью и сельским хозяйством и внутри самой промышленности. Он говорит об «авантюризме» в этом вопросе. В следующей статье, тоже в «Правде», Бухарин утверждает, что «мы победим при научном хозяйственном руководстве или же мы не победим вовсе»27. А потом газеты печатают его речь, посвященную пятой годовщине смерти Ленина, где он пишет, что накопление капитала и индустриализация должны происходить на «здоровой основе» рыночных отношений, при которых зажиточные крестьяне вступили бы в потребительские кооперативы, что были своего рода альтернативой колхозам. Суть выступления Бухарина — НЭП по Ленину в новых условиях. Другие выступления Бухарина показывают, что он со своей аграрной программой встал в контрпозицию Сталину, движимому идеей супериндустриализации, экстенсивного развития тяжелой промышленности за счет выжимания средств из колхозов и крестьян.

Получается, что экономическую философию Бухарина и его группы, которая основывалась на эволюционном развитии и социальном реформировании, на сдержанности и сбалансированном развитии, на экономическом равновесии в планировании, обосновали взгляды тех профессоров, которых Агранов зачислил в несуществующую «Трудовую крестьянскую партию» и «Союзное бюро меньшевиков». И участь их была предрешена, тем более что они шли в своих суждениях дальше Бухарина. Кондратьев в своей речи в суде так представлял будущее страны, согласно стенографическому отчету:

«В области промышленности была известная общность взглядов (на «чаепитиях». — Авт.), но и известное различие. Я бы так сказал, что та и другая организация считали, что мелкая промышленность должна быть денационализирована, значительная часть крупной промышленности построена на началах смешанного акционирования, а известная доля государственной промышленности — крупнейшая — должна оставаться в руках государства… Предполагалось, что область торговли будет в значительной мере сосредоточена в руках кооперации, частью в руках частного капитала…

Та и другая организации стояли на позиции признания демократической республики. Форма ее мыслилась различно, могла быть принята советская форма, но во всяком случае, без сохранения диктатуры, могла быть какая-нибудь другая форма…

Крыленко (государственный обвинитель. — Авт.): Одной общей формулировкой можно сказать: “Реставрация капиталистических отношений?”

Кондратьев: Я должен сказать, что предполагалась реставрация капиталистических отношений, хотя со следующей оговоркой. Разумеется, не шло речи о реставрации довоенного капитализма на 100 %, так как его нет и на Западе».

Сталин одержал полную победу над Бухариным и его группой в определении политики модернизации страны. Но еще раньше поверженными оказались «заговорщики»-профессора.

Сталин понимал, что Бухарин и его интеллектуальные «консультанты» к 1930 году придерживались той позиции, которую очень ясно выразил человек из их же компании — Георгий Сокольников, бывший нарком финансов: «Советская экономика — это часть мирового хозяйства, поэтому экономический и финансовый подъем советской России в короткий срок возможен, если она сумеет хозяйственно примкнуть к мировому рынку и опереться на широкую базу сравнительно примитивного товарного хозяйства в России».

Но Сталин видел будущее страны, ее развитие совсем по-иному. Надеяться на Запад? Опасная затея. Не лучше ли строить самобытную цивилизацию? Хотя и Запад, и внутренняя оппозиция будут этому сопротивляться. Но Западу есть что предложить — зерно, лес, нефть, пушнину, золото в конце концов. А вот внутреннее сопротивление надо подавить. Жестоко подавить. Так ставился вопрос в своей обнаженной сути.

Возвращаясь к тому письму Сталина, где он говорит о прямой связи «господ» из ТКП с «правыми», отметим многозначность контекста этого письма, на фоне которого звучит обвинение профессоров. Вот о чем далее пишет Сталин28:

«4) Нужно обязательно расстрелять всю группу вредителей по мясопродукту, опубликовав об этом в печати.

5) Верно ли, что вы решили теперь же выпустить мелкую никелевую монету? Если это верно, это ошибка. Нужно подождать с этим делом.

6) Верно ли, что ввезли из Англии ботинки (на несколько мил[лионов] руб[лей])? Если это верно, это ошибка.

7) Хорошо, что САСШ (США. — Э.М.) разрешил ввоз нашего леса. Наша выдержка дала свои результаты. С Богдановым пока подождите.

8) Договор с Италией — плюс. За ней потянется Германия. Кстати, как дело с германскими кредитами?

9) Форсируйте вывоз хлеба вовсю. В этом теперь гвоздь. Если хлеб вывезем, кредиты будут.

10) Обратите внимание на Сталинградский и Питерский тракторные заводы. Там дело плохо.

Ну, жму руку. Сталин».

А если посмотреть, что делается в стране, то контекст еще более драматичен. Идет сплошная коллективизация крестьянства и переселение кулаков, что встречает ожесточенное сопротивление. ОГПУ констатирует: в 1929 г. зарегистрировано 1190 случаев массовых выступлений по стране (в 1926—1927 гг. зарегистрировано 63 выступления, в 1928 г. — 709); в том же 1929 г. были ликвидированы 7305 контрреволюционных образований, арестованы 95 208 человек, закончено следствие по 6221 контрреволюционному образованию, арестовано 81 205 человек. Отмечаются факты покупки оружия или его захвата. В 1929 г. в армии ликвидировано 240 группировок, включавших 1482 человека, выявлены и уволены из частей Красной армии 9182 человека. В феврале 1930 г. началась высылка кулаков, в первую очередь 14 тысяч человек на Урал, в Казахстан, Сибирь, Северный Край; во вторую очередь в Северный Край — 6 тысяч человек из Ленинградской области, 4 тысячи из Татарской Республики, 5 тысяч из Башкирии, 3 тысячи из Крыма; на Урал — 15 тысяч человек из Московской области, 7 тысяч человек из Западного края; в Казахстан — 10 тысяч человек из Ивановской и Нижегородской областей29.