Помоги проекту - поделись книгой:
Слева от нас, на газоне, появилась похоронная процессия. Принесли гроб и тело, завернутое в одеяло. Мужчина с деревянным крестом в руке объяснил мне:
— Мать хороню. Вскрыли магазин ритуальных принадлежностей. — Показал рукой через проспект на этот магазин и добавил: — Бои закончатся, верну им все до копеечки. Хоть мать похороню по-человечески. Думаешь, поймут?
— Поймут, люди же.
Мимо нас с ревом промчалась колонна танков, они шли туда, где последние нелюди еще яростно отстреливались, прекрасно понимая, что прощать их за Мариуполь не будут. Мы двинулись следом за танками.
Мы сами себе определили задачу — найти квартиры, где вэсэушни-ки и нацбатовцы оборудовали огневые точки. Впрочем, этим же вечером мой сосед по располаге, прошедший «горячих точек» больше, чем я «цветных революций», цинично высмеял эту идею. Витя изрядно повоевал в разных городах еще со Второй Чеченской, и к его мнению стоит прислушаться.
— Дима, ну что за пропаганда! Какие огневые точки, чтобы туда из первого «шмеля» (ручной огнемет. —
И Витя был прав. И в то же время нет. Району Октябрь повезло меньше, его «азовцы» превратили в крепость, от высоток мало что осталось. В наших же поисках у бульвара Шевченко единственное место похожее на огневую точку мы нашли в квартире точно напротив Академии полиции. Окна снаружи были исклеваны пулями, а один бетонный угол просто выбит ответным огнем тех, кто сидел в этой академии. За академией в парке шел бой, хором работали по наземным целям крупнокалиберные пулеметы «Утесы» и зенитки. И их огонь сливался в сплошной гул. Но, совсем рядом, во дворах, было уже тихо. Женщина у подъезда варила что-то в кастрюльке. Я поинтересовался:
— Что на обед?
— Борщ!
Вчера все в доме получили гуманитарку. Но, по словам моей собеседницы, уже можно купить продукты. Коммерсанты из Донецка подсуетились, начали возить еду на продажу с наценкой в 25 % — «за риск», как они объясняют. Берут гривнами, рублей в городе нет.
— Но это не самый главный дефицит в городе. Я не так есть хочу, как хочу стекла вставить! Уже месяц по квартире ветер гуляет, ковром забили, не помогает.
За день мы накрутили многие километры по кварталам в окрестностях бульвара Шевченко, и вот что я заметил на основе своих наблюдений. В этом районе серьезно пострадали только внешние дома кварталов — квартиры выгорали этажами, но вот серьезных обрушений не так уж много. А в глубине встречаются дома и с целыми стеклами. Разумеется, так далеко не везде. Но если одна часть города уцелела процентов на 70, то надежда есть.
Въезжая в Мариуполь, мы обратили внимание на толпу, занявшую парковку у гипермаркета «Метро». Но люди несли и везли на себе коробки с необычной маркировкой: георгиевская лента в виде буквы Z. Рыжая барышня охотно демонстрирует содержимое — макароны, масло, тушенка, сгущенка, рыбные консервы. Отдельно коробка с порошком, средством для мытья посуды в холодной воде, женские прокладки, одноразовые бритвенные станки. Выдают и воду в пятилитровых бутылях.
На входе в гипермаркет горожанам ставят номера на ладони — чтобы был порядок. Все терпеливо ждут своей очереди. Прошелся по людям. Записал скороговорку немолодого мужчины:
— Я, Подлесный Валерий Валентинович, передаю привет Романовой Инге Валентиновне в Москву. Я жив!
Внутри гипермаркета — бесконечно длинный стол из европоддонов, а на нем сотни телефонов, стоящих на зарядке. Связь украинских операторов иногда срабатывает, но все ждут, когда начнут выдавать сим-карты республиканского оператора. И лекарства. Мариуполь — город простуженных людей. Женщина просит волонтера:
— Я сегодня в шесть утра пришла, уже все лекарства разобрали. Вы мне посигнальте фонариком, я вон в той черной девятиэтажке живу!
Волонтер говорит, что сигналить не будет, но советует приходить к пяти утра. Женщина соглашается:
— Уже невыносимо в подвале сидеть, бои-то у нас закончились, а квартира выгорела.
Мы отъезжаем от Мариуполя километров на десять и встаем на обочине выпить кофе, про который совсем позабыли. Тут же возле нас останавливается потрепанный каблучок, весь в буквах Z. Ополченец высовывается в окошко:
— Мужики, сломались? Или бензинчика плеснуть?
— Спасибо, кофе пьем.
Мы протягиваем парню чашку, он отпивает и уносится в город. Мои спутники, воевавшие восемь лет назад, удивленно переглядываются:
— Ты смотри, как в 14-м году! Потом такие отношения сошли на нет, конечно, и вот, все по новой. Здорово!
Я замечаю:
— Сошли на нет, потому что бои продолжились в самом безнадежном формате. А больше их не будет. Значит, и отношения между людьми останутся, куда им деться теперь?
БАТАЛЬОН «ВОСТОК» ПРОБИЛ ПУТЬ В ГОРОД
В это утро микрорайон «Восточный» Мариуполя пах вкусно — жареными семечками. На гигантской маслобойне без малого месяц дымились многотонные залежи необработанного подсолнечника, и целый месяц бойцы батальона ДНР «Восток» наслаждались этим восхитительным запахом. «В рот подсолнечное масло больше не возьму», — заметил водитель нашей драной «девятки». Стекла в машине были истерзаны мелкими осколками так, что осыпалась зеркальная тонировка, казалось, все сиденья в каких-то новогодних блестках. Еще неделю назад на этой машине катались нацисты из батальона «Азов» и не успели забрать ее, отступая. Не до того им было.
В квартале под ногами хрустит военный мусор — куски оконных рам, осколки, гильзы, какая-то декоративная обшивка и вездесущий утеплитель. А девятиэтажки — самые обычные, такими застроен весь Мариуполь. Вот только взять эти здания было мудрено. Я спотыкаюсь о толстый бельевой трос, растянутый поперек улицы. Как ни странно, это символ мужества наших бойцов.
Помню, как один из батальонных завхозов рассказывал мне, как прочесывал все небогатые магазины в округе, пытаясь найти нормальную веревку. Зачем? В одной из девятиэтажек 22 дня в полном окружении сражалась так называемая «группа Люгера», два десятка бойцов батальона «Восток». «Азовцы» по стандартной тактике пропустили их в глубь квартала и отрезали от своих, надеясь постепенно выбить разведчиков или заставить их сдаться, когда закончатся боеприпасы. С ходу разблокировать ребят не удалось — потеряли БТР: он потом много дней стоял посередине Таганрогского шоссе. Но самое главное, потеряли ребят из деблокирующей группы. Один из парней весь световой день пролежал в чистом поле, в неглубокой воронке от 120-мм минометной мины. К нему прилетал наш коптер, и боец аккуратно помахал оператору рукой и утром вышел к своим.
С заблокированной группой все было сложнее. Почти сутки ребята из авиаразведки «Востока» с помощью квадрокоптера забрасывали окруженным бойцам трос — первую «дорогу жизни». А потом в девятиэтажку в пустых пятилитровых бутылях по воздуху поползли гранаты, патроны, продукты, газ для горелки, вода и лекарства, батареи для рации. В ответ разведчики присылали трогательные записки на кусках обоев. Командир батальона «Восток» собрал эти послания и сохранил: «Для истории». Иногда, «азовцы» пытались штурмовать здание, и наши ставили заградительный огонь, осколки рвали «дорогу жизни», наши заводили новый трос, а бандеровцы включали РЭБ и пытались отжать батальонный квадрокоптер…
Буквально несколько дней назад «группу Люгера» разблокировали и вывели, а дома освободили и зачистили. Теперь в квартале можно передвигаться, не пригибаясь, не прижимаясь к стенкам. Разведчик Роман показывает мне, как он выразился, «чудо войны»:
— Видишь, на предпоследнем этаже, на кухне, стоят стол, стулья и кастрюлька? Приходи и усаживайся…
Внешней стены у дома нет, и совершенно непонятно, как уцелел этот простецкий кухонный быт. Роман мне показывает на черные зияющие провалы межквартирных коридоров, уходящих в глубь здания:
— Мы почему ребят разблокировать не могли и взять соседние «девятины» не получалось? Как начинался обстрел, фашики сразу же отходили в эти коридоры, и получалось, их снаружи прикрывали сразу три-четыре стенки…
Квартал взяли, лишь положив в него десяток корректируемых снарядов «Краснополье», точечно выбив все огневые гнезда. «Азов» откатился на другой рубеж, оставив после себя трупы.
Еще за несколько дней до начала спецоперации, принимая меня в батальон вольноопределяющимся, командир «Востока» выставил мне условие: «Под ногами у воюющих не путаться». Я согласился и «не путался». Понимал, что сидеть у ног бойца, стреляющего в окно, так, чтобы тебе за шиворот сыпались горячие гильзы, — это, конечно, здорово. Но читателю, который пытается через тебя понять происходящее в Мариуполе, такие «боевые сюжеты» не дают никакой информации. Мне и читателям нужны были истории.
Поэтому этим утром, еще по темноте, меня подняли со словами: «Хотел историй?»
Оказывается, несколько часов назад бойцы «Востока», осматривая освобожденные дома, обнаружили в одной из девятиэтажек семью, которая прожила весь месяц боев в своей квартире на первом этаже: отец Вячеслав, мать Наталья и девятилетняя дочка Арина. Чуть позже к этой семье присоединилась соседка Марина со взрослой дочерью. Марина жила на пятом этаже, пока ее не ранило. Пуля вошла ей в грудь так удачно, не задев ни легких, ни сердца, ни костей, что врачи батальона только развели руками — «чудо». Единственный след: Марина очень бледная, прямо серая и иногда морщится от какой-то внутренней боли. После ранения Марина с дочкой переехали на первый этаж: последние жители подъезда собрались вместе. В подвал они не спускались, все обстрелы пережидали в простенках у лифта и в коридоре подъезда. Спали все вместе, застелив одеялами полы в большой комнате — «так не страшно».
Тысячи раз в Донбассе я замечал, как городские, атомизирован-ные жители-индивидуалисты в экстремальных условиях мгновенно образуют общины. Чужие люди становятся названными родственниками — так проще выжить. Хотя «проще» — не точное слово, только ТАК можно выжить.
Для этой общины у нас были хорошие новости. Все собрались на кухне, чтобы их услышать. Для начала командир «Востока» Александр Ходаковский выложил на стол еду и обрадовал собравшихся:
— У нас рядышком будет пункт связи с генератором, закинем вам кабель. Планшеты зарядите, мультики ребенку включите.
При слове «мультики» Арина радостно вскинулась и подергала Наташу за рукав: «Мама! Мультики!» При этом дом буквально трясся от разрывов снарядов, бетонная плита под ногами вибрировала, но ребенок не обращал на это никакого внимания…
Наши зачищали соседние кварталы, война уходила все дальше и дальше от многострадальной многоэтажки на улице Таганрогской. И можно было попробовать вспомнить недавнее прошлое. Спрашиваю:
— Что здесь было, когда стоял «Азов»?
Вячеслав, оказывается, очень внимательно наблюдал за боевыми действиями в своем дворе:
— Они заселились в квартиры в шахматном порядке. Устраивали там склады. Я заблокировал железную дверь нашего подъезда, тогда «азовцы» забрались на второй этаж по решеткам на окнах. Потом мы слышим шаги возле нашей квартиры, у всех начинается мандраж… У девочек моих вообще речь отнялась, когда они кувалдой начали выбивать тамбурные двери. Мы не открываем. Я слышу, говорят нам: «Мы знаем, что вы здесь». Они поняли, у нас на лестнице мангал стоял, мы на нем готовили. Мы решили открыть, из автомата бы лупанули по замкам, они так открывали двери…
Вячеслав замечает, что пришельцы были экипированы очень хорошо, с опознавательными знаками — синей лентой на рукаве. Тут очень эмоционально начинает рассказывать Наташа:
— Мы у них попросили помощи, Марина уже была ранена. Они ее осмотрели, связались по рации, а им сказали — пусть уходят.
Но мои собеседники не ушли, а потом уже было поздно бежать. Вячеслав рассказывает и показывает через последнее стекло в окне:
— Вон там была позиция танка, выезжал, шмалял, пламя — метра три! Не знаю, может, в танке меня заметили? Он отстрелялся и дуло развернул на меня, я спрятался в тамбур.
Наташа говорит, что из дома, который прикрывал их девятиэтажку от наступающего ополчения, «азовцы» всех людей согнали в подвал:
— Какой-то мужчина начал кричать. Может, с ума сошел, может, паника началась, они его из автомата сразу расстреляли. Сказали: «Что за придурок?» — и убили. Его вон за детской площадкой похоронили. Все на наших глазах.
Наташа спохватывается, берет Арину за плечи, выпроваживает ребенка из кухни и говорит дальше:
— Понимаете, мы сидели, дни считали. Тридцать два дня насчитали. Нам еще повезло, людей, которых выгнали из квартир в подвалы, «азовцы» обратно не пускали — ни за едой, ни за вещами. Просто начинали стрелять, когда их просили пустить в квартиру. Люди выходили из подвалов костер разжечь, что-то приготовить, они стреляли им под ноги. В подвал нам гранату забросили, женщина погибла, тоже за домом закопали… нельзя сказать, что похоронили, так не хоронят людей. Загорелись этажи в соседнем доме, люди пошли к их командиру, говорят: мол, вы же в доме сидели, воевали, из-за вас загорелось, помогите потушить!
— А что «азовец»?
— Молча развернулся и ушел.
Пока офицеры согласовывали с этими натерпевшимися людьми посещение батальонной бани, я решил поговорить с Ариной. Она рассказала мне, как поссорилась с подружкой, «перед тем как началось», и очень верит, что, раз «все закончилось», обязательно с ней помирится.
Я, конечно, спросил ребенка, внутри себя поморщился, но спросил:
— Ты жила мирной жизнью, вдруг — бах! Бах! По двору ездит танк, ты думала — кто с кем воюет и почему?
Закадровым фоном к этому вопросу шла нескончаемая канонада. Арина ответила очень разумно, она вообще мне показалась какой-то взрослой, не по годам:
— Мне мама объясняла, что Мариуполь — это не Украина. Что мама с папой голосовали, чтобы Мариуполь был ДНР. И сейчас дээнэровцы отвоевывают свою землю.
Мы стояли под стеночкой с командиром «Востока» (зевать здесь по-прежнему не стоит), и Александр Ходаковский прокомментировал этот длинный бой за девятиэтажки:
— Сразу же, как у нас пошли локальные успехи, мы натолкнулись на такое упорное сопротивление… Здесь был организован полноценный укрепрайон, и воевали в нем люди грамотные, вооруженные средствами для борьбы с бронетехникой. И самое главное, они работали в связке со своей артиллерией и «смежниками», стоящими на дистанции в два километра. И чуть что, открывали перекрестный огонь, мы голову поднять не могли! И мы понимали, что, пока держится этот укрепрайон, стоит и весь кусок линии фронта.
— А что теперь?
— Как только создалась угроза отрезания восточной части Мариуполя, они сразу же оттянулись к «Азовстали», у них там есть боеприпасы и всё для выживания. Сейчас мы практически соединились с нашими южанами, с теми, кто наступает от моря. В ближайшие дни зачистим освобожденные районы, потому что наступали мы быстро и есть вероятность, что там кто-то сидит еще в окружении. Какие-то группы «азовцев», не получившие приказа на отход. Сейчас обезопасим себе тылы и пойдем дальше.
Когда будет освобожден весь Мариуполь, я не стал спрашивать. Ответ известен. Ответ назрел. Скоро. Это уже чувствуется.
ОСВОБОЖДЕННЫЙ МАРИУПОЛЬ И СЛЕДЫ УКРАИНЫ
К субботнему утру боевые действия в Мариуполе неумолимо двигались к логичному финалу. Остались три очага сопротивления: «Азовсталь», куда оттянулись основные силы «Азова», нацгвардии и ВСУ. Завод имени Ильича на севере города и Приморский район, где до недавнего времени работала посадочная площадка для вражеских вертолетов, пока их не начали сбивать. На практике все оказалось сложнее, и разбираться в ситуации пришлось лично на месте.
Ночью в Сети появился ролик, снятый нашей коллегой со «Звезды» Наданой Фридрихсон в захваченном или «освобожденном» здании Мариупольского СБУ. Судя по найденным в здании женским парикам, комплектам парадной формы и флагам «Правого сектора» (запрещенная в РФ организация), симбиоз украинских спецслужб и экстремистов закончился плачевно.
Интернет знал, где находится СБУ в Мариуполе, — улица Георгиевская, 77. Рядом сквер со взорванным Драмтеатром, мелькнула мысль: «Зайдем и туда заодно». Сейчас. За ночь обстановка в районе, куда мы направлялись, поменялась. Первое, что поразило, — на въезде в Мариуполь с Запорожского шоссе вдруг исчезла бесконечная толпа, бредущая прочь из города. Мы насчитали лишь десяток беженцев, везущих вещи в чемоданах на колесиках или в универса-мовских тележках. Исчез поток машин с плакатами «Дети» и обрывками простыней на зеркалах. Бойцы на въездном блокпосту объяснили это просто:
— Все, кто хотел и мог, уже уехали. А еще в «Метро» уже неделю всем гуманитарку дают, смысл уезжать из своего дома и где-то там мыкаться…
Смысла в этом не было никакого, шкуру беженца редко кто примеряет добровольно. За исключением конченых корыстных сволочей и тех, кому нужно покинуть зону боевых действий любой ценой. Знающие люди предупредили нас: мол, возможны захваты журналистов и волонтеров-гуманитарщиков в заложники. Но реальных примеров нам привести не смогли. Люди, ехавшие со мной в СБУ, были повоевавшие, и я думал: «Отобьемся». Навигатор, зажатый в моей потной ладошке, отсчитывал по 100 метров до адреса. До СБУ оставалось ровно два километра, рукой подать, но на очередном блокпосте немолодой железнодорожник из Ясиноватой сообщил нам:
— А дальше, ребята, никаких наших постов уже нет. Тут до линии фронта метров триста. Слышите?
Мы вылезли из машины послушать «музыку войны». Это только на первый взгляд она хаотична и деструктивна. Ничего подобного.
После стрелкового концерта минут так на 15 бойцы брали паузу, чтобы откатиться или спрятаться, затем включалась артиллерия. Потом Цикл повторялся — выявление огневых точек, корректировка, обстрел. С той стороны дураков тоже не было, поэтому дело шло туго и долго.
Мы залипли на этом перекрестке с мобилизованными ополченцами. Их с недавних пор стали выставлять на блокпосты, сообразив, что от пожилых и, как правило, невоевавших людей толку мало. Мобилизованные искренне хотели нам помочь, но на все конкретные вопросы отвечали противоречиво:
— Мужики, честно, в душе не… что там дальше. Мы уже тут неделю стоим, озверели. А! Вон наш командир едет!
В очередной раз подивился молодости командиров, лет 25 от силы, но толковый. Не удивился, что его бойцы на блоке ничего не знают.
— Милые мои человеки, резервисты-мобилизованные. Они даже званий своих не знают и должностей. Если их враг в плен возьмет и будет пытать, они же ничего ему не скажут!
Я в тон ответил:
— Так и выковываются герои.
Командир хмыкнул и заглянул в карту:
— Район не зачищен, только что в штабе говорили за него. Наши проскочили чуть вперед, а что сзади оставили — не очень понятно. И нацики как еще делают — мы их днем кошмарим, они отходят, а ночью возвращаются на те же позиции. Так что не лезьте туда пока, от души советую.
К нам на блокпост заглянул местный житель Станислав. Молодой парень в потертой, но опрятной спецовке одной известной автомобильной марки. Что было понятно — вокруг нас по улице находились автосалоны разных брендов. Центр Мариуполя, «дорогой» район. И Станислав нас смог удивить:
— Скорее всего, репортаж этот снимался из другого здания СБУ, в другом районе. Их у нас было два. Вот это, на Георгиевской, куда вы хотите попасть, считается «старое», они там сидели всегда. И было у них еще новое здание. Там сидели пропагандисты и те, кто посты в Сети отслеживал и комментарии. У меня знакомые так попали.
— И что с ними было?
— Двоих просто оштрафовали, а двое исчезли. Непонятно, куда их вывезли, я не знаю.
Поделиться книгой: