Помоги проекту - поделись книгой:
Я снимаю шапку и крещусь, наверное, это единственная форма обещания, которая здесь действует. Вечером мы позвонили дочке Наташе в Норильск, она уже собиралась выезжать за матерью, чтобы забрать ее в Россию.
В холле больницы грязь по колено. Какие-то волонтеры или санитары размазывают ее швабрами, осознавая бессмысленность этого занятия. Из синего бака люди набирают воду, она жуткого темно-коричневого цвета, техническая, но другой воды в городе нет. Стены исписаны посланиями: «Таня, мы уехали. Белосарайка» или «Мы на 1 эт.». Комната «Дети».
Находим главврача больницы Ольгу Петровну Голубченко. От интервью она отказывается, говорит, что в больнице все хорошо, все есть: персонал, медикаменты, еда. В глаза не смотрит и вообще говорит с плохо сдерживаемой злобой. Мы пытаемся объяснить, что у нас есть возможность организовать помощь… В итоге просто разворачиваемся, не прощаясь, и уходим в основной корпус.
Темные бесконечные коридоры, запах гниющей плоти. У кого есть сигареты — курят, потому что о какой-то больничной стерильности говорить нет смысла. При нас прямо в коридоре медсестра чистит загноившуюся рану какой-то женщине, та скрежещет зубами.
Больница трясется от взрывов. Вот заработал миномет «Василек», а вот «Васильку» прилетело в ответ. Вдоль фасада просвистывают пули. Бахнул гранатомет, его поддержала зенитка, жизнь в Мариуполе идет своим чередом. Если это можно назвать жизнью.
На следующем этаже то же самое. Смрадный сумрак, выбитые окна заколочены кусками картона. Сами палаты пусты, окна выбиты, ветер полощет шторы. В коридорах теплее и есть какая-то гарантия, что не залетит пуля или осколок.
Мужчина в инвалидной коляске рассказывает, как его ранило:
— Просто из подъезда вышел, и тут прилетело. В воскресенье, 13-го числа. Я обратно в подъезд, а соседи — три трупа сразу, вышли покурить.
— Вас перевязывают?
— С прошлого четверга не видел никого. Осколок остался, найти его не могут, рентген не работает. Ну ничего, буду теперь на рамках на проходной звенеть, — шутит невесело Михаил.
— Эвакуацию предлагали?
— Да в чем я поеду, дома хоть одежда есть.
— Квартира целая?
Михаил машет рукой:
— Стекол нет, вся мебель горой лежит. Но жить-то есть где!
На носилках у стенки лежит Саша. Говорит, «ранило, как обычно, — за дровами пошел».
Ищем отделение хирургии и находим… Коридоры перекрыты стенами из мешков с песком. Такие же стены на окнах. Украинская нацгвардия собиралась здесь биться, но передумала?
Разбитый кофейный автомат, разгромленный рентген, вообще все, что можно, переломано, даже столы. Но это не самое страшное. В палатах лежат трупы, аккуратно упакованные в шторы, одеяла или просто внавал, с трубками капельниц, шинами, аппаратами Илизарова… Тихо здесь, конечно, если вычесть артиллерию. Только постукивают жалюзи в выбитых окнах. Молчит толпа людей у входа в больницу, где не лечат, а просто кладут умирать. Люди вслушиваются в идущий бой, пытаясь отделить момент, чтобы сразу залечь. И все чего-то ждут: эвакуации или гуманитарки.
— Я мира жду, — сказала мне усыпанная веснушками девушка Даша, — а вот в эвакуацию с четырехлетним ребенком не поеду!
— Меньше уже обстреливают?
— Да также…
Даша, как и все мы, смотрела на небо, но небо пока не обещало ничего хорошего на ближайшие дни.
«ИКОНОСТАС ЕВРОСОЮЗА», ИЛИ «ПЕРЕПРОШИВКА» ДЕТЕЙ
Начальную школу в поселке Талаковка накрыла украинская артиллерия недели три назад. «Азовцы» или регулярная армия Украины (разницы между ними немного, уж поверьте), не упираясь особо, бросили свой погранпереход «Пищевик» и начали втягиваться в Мариуполь. Благо до него оставалось километров десять открытых полей и пологих холмов — не зацепишься. После обстрела школа лишилась всех окон и пары кабинетов на втором этаже, где вместо потолков теперь небо.
Два завзятых книголюба, я, спецкор «Комсомолки», и мой товарищ Влад Евтушенко, увлеченно роются в библиотечных завалах школы в Талаковке. Влад из Полтавы, уехал в Донецк в 2014-м, летом. Как говорит мне, «совершил самый главный поступок в своей жизни». Воевал, в том числе и в Донецком аэропорту, был ранен. Воен-корствовал на республиканском телеканале и, как только началась спецоперация, вернулся на контракт в свой батальон «Восток». Об украинском свидомизме[3] и его метастазах Влад знает все, формулируя точные определения:
— Понимаешь, Дима, если Рязанскую область отделить от России на 30 лет и все эти годы рассказывать рязанцам об их исключительности, о злых и коварных московитах, что получится по итогам?
Ответа Влад не ждет. Ответ понятен. Где-то за школой, в степи, качает землю батарея нашей тяжелой артиллерии. Школа вздрагивает и сыпет на землю остатки давно разбитых окон.
Влад берет со стеллажа у входа брошюру: «Яка нацiональна iдея украiнцiв». Без знака вопроса, это утверждение. Влад хорошо знал украинский язык, но 8 лет войны слегка вытеснили эти знания многими печалями. Чуть запинаясь, он читает мне вслух:
«Служение международным организациям, славянским союзам, русофильским братствам — это продажа и предательство своего народа, среди которого живут такие антипатриоты. Хочешь служить россиянам — едь в Россию, хочешь служить ж. дам — едь в Израиль…» Влад захлопывает брошюру, с обратной стороны обложки два фото. Цветной снимок, современный, — нарядная малороссийская беленая хатенка подписана: «Украинская хата». А ниже унылый черно-белый снимок начала XX века, большая поморская изба из серой лиственницы. На фасаде сушатся какие-то рваные шкуры и дырявые портки. Подпись: «Русская изба». Все четко и понятно, как в «Майн кампф», только с картинками. И главное, украинская идея понятна, как и то, на чем она базируется — на русофобии.
Смотрю выходные данные — Киев, 2014 год, третье переиздание, библиотечный штамп и номер в каталоге, не отвертишься.
Было бы любопытно посмотреть на этого библиотекаря, но школа пуста. Вообще учителя и директор куда-то подевались, и правильно сделали. Вот только где школа в Талаковке теперь возьмет новых преподавателей?
По моему разумению, старые преподаватели были всего лишь аватарами международных организаций, фондов и НКО. Конторы эти обсели несчастную талаковскую школу, как мухи арбуз. На входе, под чинной табличкой уставного советского образца, целая икебана из табличек мельче, которые как бы говорят каждому входящему: «Все под нашим контролем». И на половине кабинетов то же самое — ЮНИСЕФ, Комиссия ООН по правам беженцев, ICTOK, USAID (Агентство США по международному развитию, их, кстати, вышвырнули из России), вездесущее ОБСЕ, какие-то корявые транскрипции «Сейв зе чилдрен Интернешнл в Украине»… На двери какого-то кабинета табличка с логотипом USAID — «Дружный простор для каждого», а под ней корявая подпись черным маркером, ее оставил наш сапер: «Проверено». Раз проверено, то мы заходим. В кабинете все засыпано штукатуркой и бетонной пылью, выдергиваю из пачки книжечку «Основы толерантности». Влад спрашивает меня:
— Слушай, а как все это сочетается: бандеровская, людоедская литература в библиотеке и вот эти сахарные сопли про терпимость?
Я не знаю, что ответить Владу.
В холле, на центральном входе в школу, мы натыкаемся на любовно оформленный стенд… нет, стенд слишком жалкое слово, скорее это иконостас Евросоюза. «Я — европеец» — написано синим, а ниже желтым: «Я — украинец». Дальше этапы перемог Украины на «европейском шляхе» начиная с 1991 года. Перемогли, нечего сказать. Во двор школы, куда мы спрятали нашу машину от вероятного обстрела, заезжает фронтовой микроавтобус с дырками от осколков, половины стекол нет. Из «бусика» выпрыгивают бравые молодцы:
— Мужики, здесь отдел МГБ (Министерство государственной безопасности. — Авт.)? Надо пленного сдать на допрос.
Мы заглядываем в микроавтобус. Там сидит юноша с испуганными глазками-бусинками, как у нашкодившего мышонка. Под носом у него еще ни разу не бритые «усики девственника». Одежда с чужого плеча, явно женская жилетка-пуховик, джинсы и расшлепанные, давно не чищенные армейские берцы. Боец объясняет нам:
— Из Мариуполя вышел. На брошенных дачах прятался, гаденыш, за едой выполз, тут мы его и отловили.
— Можно с ним поговорить? Мы журналисты.
— Пока нельзя. А вы сами-то чего тут делаете?
— Укропскую пропаганду собираем.
— А-а-а. А вон она сидит, пропаганда, притихла, жаба! С. ка, такой город развалили, мрази! Ладно, пока, мы поехали.
Автобус с ревом уносится, прыгая по мелким воронкам от минометных мин.
Следующая школа, куда мы забрели, в поселке Володарский (после «декоммунизации» — Никольское), находится строго с другой стороны Мариуполя. И здесь уже чувствуется «цивилизация». Школа выкрашена в патриотические «жовто-блакитные» цвета, и сейчас в ней разместили беженцев из города. Люди спят на каждом свободном метре. Чтобы попасть в библиотеку, нам пришлось двигать матрас, на котором лежал не очень довольный дымчатый котенок по кличке БТР.
Но внутри мы нашли искомое — учебники для старших классов. И сложилась общая картина перепрограммирования детей. В начальных классах, как и в классических сектах, «бомбардировка любовью» от международных организаций. И они не жадничали, мы это видели в Талаковке. Столько дорогих конструкторов, да просто дорогих иностранных красок, клея, пластилина, не будет даже у ребенка из обеспеченной московской семьи. И ведь это обычная, деревенская школа!
Есть такая расхожая поговорка: «Отец не тот, кто зачал, а кто воспитал». В ней есть рациональное зерно. Судя по учебным пособиям, России для младшеклассников как бы не существует.
Там, в России, даже язык другой! А язык — это самый важный критерий для самоидентификации. Вы уже догадались, что учебников на русском языке Мы не нашли ни в Никольском-Володарском, ни в Талаковке. Только на мове.
Но в классах старших уже начинается конкретика. Учебник «Защитник отчизны» для 10-го класса, издание 2018 года, разделы «Военной доктрины Украины», первый пункт:
«Российская Федерация определяется военным противником Украины».
С врагами определились. Дальше идет история вооруженных сил Украины. В главе «История Киевской Руси» собственно слово «Киев» встречается один раз. Автор М.Р. Гнатюк напирает на Галицко-Волынские дела и некую Галицко-Волынскую державу. К сожалению, совершенно захиревшую к 1340 году. Но настоящая услада автора — это новейшая история — какая-то выдуманная самостийная Карпатская Сечь, кончившаяся в 1945-м и примерно тогда же удавленная УПА. Про украинскую дивизию СС на службе Гитлера нет ни слова. Но есть картинка с бравым молодцем, насадившим на штык каких-то невнятных злодеев. И подпись: «За что борются украинские повстанцы? Ни за Сталина, ни за Суворова, ни за Гитлера, на разум хворого. За Украину, за безмежную, от Фрица и Иоськи незалежную!» Со следующей страницы как-то виновато улыбался легендарный советский летчик Кожедуб. Он попал в раздел «Украина в немецко-советской войне». Я долго вдумывался в это словосочетание, пытался постичь его сокровенный смысл — «немецко-советская война»! И не мог, не получалось. Мешали девять миллионов украинцев, погибших в Великую Отечественную. Не сходилось что-то.
Мы увлеченно копались в учебниках, пока не услышали, как за дверью стали отодвигать матрас с котенком и в читальный зал ворвалась встревоженная библиотекарь Наташа. Кто-то сообщил ей, что вооруженные люди грабят библиотеку. Разумом Наташа понимала, что люди, грабящие библиотеку, не могут быть совсем уж плохими. А когда женщина узнала, что нам нужно посмотреть на «бандеровские книги», совершенно успокоилась. Но предупредила строго:
— Мне нужно составить ведомость для списания. Художественную литературу могу и так отдать, ее все равно никто не читает…
Немного поговорили о детях и мобильниках, в которых они теперь живут. Историей не интересуются. Любопытно, что, по словам Наташи, этот поселок основал ее прапрапрадед Иосиф Гладкий, из беглых староверов, ушедших не в леса, а в дикую степь. Он и построил здесь хутор Гладкий. Не было оснований Наташе не верить, поэтому ее слова получили особый вес. В историческом контексте. И я спросил библиотекаря:
— О будущем думали?
Наташа прямо завибрировала:
— Конечно! У меня сын растет, будущий хирург. Военным врачом будет, наверное…
Я не согласился категорически:
— Почему? Конфликт закончится. И вот эти книги окончательно станут ненужными, все поменяется.
— Скорее бы. Света нет, газа нет. Последнюю зарплату в марте уже не заплатили, еды купить не можем. Мой отец, он инвалид, всю жизнь служил в Советской армии, ракетчиком, последнюю пенсию тоже не уже получил. Но он уже перерегистрировался как пенсионер, надеюсь, Россия его не обидит.
— Украина вернется?
Наташа как-то сжалась от этого вопроса:
— Мы не хотим, чтобы возвращалась Украина. Мы хотим как раньше, при Советском Союзе. Я Москву не видела, вообще можно будет ездить по другим городам и не бояться ничего!
На прощание Наташа вынесла нам три шикарные книги комиксов «Противостояние. Красный террор». И пояснила:
— Личный подарок Зеленского каждой украинской школе.
Графика была просто потрясающей. Содержание — по всем канонам шизофренически-инфантильной «марвеловской вселенной». Супергерой с чубом, в шароварах и гуцульской душегрейке был вооружен секирой, украшенной рунами. И лихо побивал ею комиссаров в буденовках с красными звездами. За то, что комиссары эти жгли огнеметами украинские хаты. Причем все комиссары и красная солдатня были с подчеркнуто дегенеративными лицами, но говорили по-русски (я сначала даже обрадовался), а все прочие громадяне — строго на державной мове. Для непонятливых. Сразу видно, кто у нас гад и злодей.
— Вы не поверите, — удивила нас Наташа-библиотекарь, — эти книги никто не читал. Историю и «Защиту отчизны» читали, это обязательные предметы. А вот эти — нет.
Действительно, страницы у комиксов были слипшимися, еще из типографии. Наташа не сказала, но я предположил — она эти подарки Зеленского просто засунула куда подальше, куда не доберется даже самый любопытный ребенок. Спасла чьи-то детские души. А это уже немало в такие злые времена…
ДЕСЯТКИ МОГИЛ В КАЖДОМ ДВОРЕ И СКВЕРЕ: РЕПОРТАЖ ИЗ «МЕРТВОГО ГОРОДА»
Из Новоазовска в Мариуполь пока нет прямой дороги, навигатор упрямо показывает расстояние в 40 километров, а потом начинает сходить с ума от петель, которые мы выписываем по только что освобожденным территориям. Кричу водителю в ухо: «Эти дороги мне еще год будут сниться!», он в ответ показывает мне большой палец. Говорить в машине невозможно, глушитель мы оторвали еще в самом начале операции, когда работали на позиции минометчиков под городом. Автомастеров в Донецке нет — всех мобилизовали, запчастей тоже нет. Машины моют так: водитель оставляет автомобиль на мойке с вечера, и хорошо, если к утру, падающая от усталости, бригада мойщиков до него доберется.
Донецк продолжает вбирать в себя бегущих из Мариуполя людей, и уже пошли первые метастазы. Знакомые бойцы нашего батальона рассказали, как в увольнительной били морды в своем же дворе какой-то эвакуированной пьяни, оравшей «Слава Украине!». Разные люди выходят из дымящегося Мариуполя. Бегут вэсэ-ушники и нацбатовцы. Последние вскрыли на «Азовстали» склады со спецодеждой и стали переодеваться в новенькие робы «Метинвест».
Впрочем, эту уловку быстро раскусили. Сейчас в прифронтовой зоне, даже на неприметных проселках, возникают мобильные патрули — еще раз досматривают машины с обрывками простыней на антеннах и ручках дверей. Совсем уже в тыловых поселках везде на дорогах стоят мобилизованные резервисты с трехлинейными винтовками Мосина. Некоторые винтовки с гранеными казенниками, дореволюционные, Тульского или Сестрорецкого оружейных заводов. Знающие люди ценят их за очень точный бой. Хотя стрелять в этих местах, по сути, уже некуда.
Машин с беженцами, выезжающими из Мариуполя, стало на порядок меньше. Наметился даже обратный приток, и возникла импровизированная служба такси: возят людей и в Донецк, возят и на российскую границу, берут в гривнах, на рубли, от пяти до десяти тысяч за машину с водителем. Возле гигантского элеватора в поселке Калчик мы разъезжаемся со старой иномаркой, на крыше у нее закреплен гроб, тщательно замотанный в полиэтилен. С приходом весны и тепла Мариуполь с ужасом ждет, когда его погибшие жители начнут разлагаться. Служба эксгумации и следователи пока не добрались до города, им хватает работы в бывших прифронтовых поселках…
Утро в Мариуполе случилось хмурое, срывался дождь со снегом, а в искалеченных кварталах гулял ветер, бренчал металлом и сорванными рамами, тонко свистел в выбитых стеклах и дырах от осколков. Мы стоим на широченном газоне бульвара Шевченко, пожалуй, главного въезда в город. Здесь образовалось кладбище горожан, одно из десятка виденных. Я спрашиваю товарища, военкора Медведева:
— Ты слышишь, как поют флейты?
Пауза, Жора выдыхает:
— Я думал, это я один сошел с ума.
Пока снимаем могилы горожан, к нам подходит мужчина, и что-то в его внешнем виде наталкивает меня на мысль: учитель! Точно, учитель истории Андрей. Любопытно, что, в отличие от прошлых бесед с жителями Мариуполя, мы говорили не о том, «когда это закончится», а про мирную жизнь. Первым делом учитель спросил у нас, к кому обратиться: в его подъезде лежат два неразорвавшихся снаряда. Мы показали в сторону въезда в город, где стояла машина в цветах МЧС: мол, это их профиль. И тут наш собеседник просто поражает нас вопросом, бьет точно в мозг:
— Ребята, якобы тут по российскому радио говорили, что Россия договорилась с Китаем, что в обмен на годовые поставки газа он восстановит нам Мариуполь?
Я с трудом подбираю слова:
— Э-э-э-э, вы в Крыму явно не были после 14-го года, совершенно точно не были, там мы как-то сами справились. И Грозный сами не просто восстановили, его уже с Дубаем сравнивают. Но если китайцы помогут, не думаю, что нужно отказываться. Кроме Мариуполя весь Донбасс в военной разрухе…
Особенность Мариуполя сегодня — если в одном месте, пусть даже и на кладбище на газоне, начинает скапливаться больше пяти человек, моментально подтягиваются другие горожане. Люди живут в тотальном информационном вакууме, и, если бы я взялся читать уличную лекцию о международном положении, меня пришли бы послушать тысячи мариупольцев. Но подошедшая к нам женщина просила о другом:
— Ребята, к кому обратиться, у меня в квартире выше бабушка разлагается, уже запах пошел. Что делать? Мужиков не могу найти, чтобы вынести сюда…
Поделиться книгой: