Помоги проекту - поделись книгой:
Станислав посоветовал нам съездить в две точки, благо они были в поле зрения. Во-первых, в Мариупольский университет. До него по прямой было метров 300. Для городских боев — очень много. Но ополченцы подтвердили, что наши через университет проходили, хотя саперы там не работали. А сидели в этом учебном заведении на-цгвардейцы и вездесущий и бесконечный «Азов».
— И вон в то двухэтажное здание сходите, — сказал нам Станислав, — там был реабилитационный центр «Пилигрим», содержали его американцы и детей все время к себе возили. Еще у них была детская организация «Путь Махно».
— Дети там остались?
— Половину примерно вывезли вначале, а остальные с «Азовом» ушли.
Мы попрощались и помчались вперед, пытаясь объезжать ямы и свисающие оборванные провода. Перед издырявленным грузовиком с телом водителя, пытавшегося спрятаться под машиной от обстрела, мы свернули в университетский двор.
В искалеченном «градами» университете было мало чего интересного. Трепетали украинские флаги, рваные и закопченные. Под елками, на срубленных осколками ветвях, лежал труп «азовца» или нацгвар-дейца, в тельняшке и камуфляжных штанах. Сам исторический факультет университета был завален касками, бронежилетами, цинками с патронами и разгрузками с надписью «Национальная гвардия».
Везде по углам валялись удостоверения национальных гвардейцев и участников АТО, их даже не рвали — просто выкидывали. На заднем дворе, ежась от невидимых взглядов из окон многоэтажек (там еще был противник), мы подобрали пусковой контейнер от противотанкового комплекса NLAW. Спецы просили привезти для изучения. Судя по тому что сгоревших танков в округе не наблюдалось, хваленую технику использовали вхолостую или не по назначению. Может, не попали. Из-за сгоревших машин виднелась поучительная надпись на заборе: «Один завоюю весь мир». Но тут явно что-то пошло не так с завоеванием. Вообще все пошло не так.
В последней пятиэтажке перед «Пилигримом» мы остановились поговорить с местными жителями. Фасад пятиэтажки просто осыпался от взрыва чего-то тяжелого — это был «ураган» или «смерч». Реактивный снаряд забрал жизни сразу шести горожан, среди них было двое мальчишек-подростков. Поговорил с Анной, библиотекарем из техникума. У нее было удивительно чистое и светлое лицо. Не знаю, как можно было сохранить его в этом аду.
— Родня в России есть, но не близкая, — рассказывает мне Анна и постепенно успокаивается, — уезжать с мужем не хотим. Старые люди никому не нужны. Никогда и нигде. И оставаться страшно, и уехать невозможно.
Пытаюсь доказать собеседнице, что Мариуполь быстро должны восстановить. Привожу в пример Грозный, и Анна замечает, что в последние дни с соседями они именно Грозный и обсуждают. Он для них пример и надежда.
— Спасибо за гуманитарку от России и ДНР, — говорит мне Анна, — остался один вопрос: где нам жить? Пока живем в подвале на лежанках, можете зайти посмотреть.
Анне с гуманитаркой повезло, а ее соседка, присоединившаяся к разговору, заметила, что она записана в очереди на получение продуктов под 3623-м номером, это ждать до выходных… Про нациков местные жители мало что могут нам рассказать, кроме того, что они сидели в этом чертовом реабилитационном центре «Пилигрим».
Бойцы, стоящие метрах в ста за центром, очень напряглись, увидев нас на пустой улице. Напряглись — это значит стали целиться в нас из автоматов. Быстро опознали другу друга. Под стеночкой, за постом ополчения, сидел молодой паренек с фингалом под глазом и в тельняшке. Документов у него при себе не было, только военный билет. Говорить он не хотел, отворачивался от камеры и, наверное, понимал, что сейчас его заберут спецслужбисты и ничего хорошего в ближайшем будущем его уже не ждет. Жалеть этого человека после увиденного в Мариуполе не было никакого желания. Мы предупредили бойцов, что будем лазать по «Пилигриму» и, если найдем там что-то подозрительно-тревожное, им сразу же сообщим. Ополченцы, дядьки в годах, как-то очень тепло просят нас быть осторожнее.
«Пилигрим» на первый взгляд закрыт со всех сторон. У центрального входа, в окне, огневая точка, выложенная кирпичом. С противоположной стороны одно окно все исклевано пулями, видно, что из него долго отстреливались. Рядом с нами останавливается пожилой мужчина и говорит очень жестко:
— Лучше бы эти дети так на вокзалах и наркоманили, хоть пожили бы еще…
По словам мужчины, сразу, как началась спецоперация, все воспитанники записались в территориальную оборону. Он показывает нам метки из желтого скотча на заборе.
— Заправлял этим «Пилигримом» священник из ВСУ капеллан Мохненко. Не знаю, чего он там капеллан, в церковь они не ходили. Окопы копали. И в 14-м году копали, и в 18-м году, и сейчас.
— Дети копали?
— Ну как дети, лет по 15–16 им было, здоровые лбы. Сам этот Мохненко сбежал из Мариуполя. У него было 33 усыновленных ребенка, их он вывез, а остальных тут оставил. Они с «азовцами» и ушли, когда бои начались, повоевали немного и ушли.
Из здания приюта осторожно выглядывает мужчина, гладенький такой, осторожный. От сигареты отказывается: мол, не пьет и не курит, потому что сильно верующий. Говорит, что никакого «Азова» или военных тут не было, наговаривают. Но в укромном углу двора мы находим джип, весь в синих опознавательных лентах ВСУ или На-цгвардии. Заметив наш интерес к машине, говорит:
— Машина не брошена, у нее хозяин есть, приходил недавно.
И тут мой товарищ Влад, тихий, спокойный, интеллигентный инвалид третьей группы, оставивший на войне молодость и здоровье, неожиданно вызверивается на скользкого мужичка:
— Ты нам бейцы тут не крути, машина в опознавательных знаках ВСУ. Где хозяин? Что за хозяин, адрес?
Я думал, этот человек сейчас закрутится юлой и провалится под землю, так его напугали эти вопросы. Мужичок уверяет нас, что просто пришел навестить бабушку, которая живет здесь в подвале, потому что у нее дом разбомбили. Влад остывает:
— Ладно, мы не следователи, открывай здание.
Беглый осмотр показал, что в здании прибрались основательно. Даже в комнатах, где воевали, нет стреляных гильз. Ни одной, хотя все оконные проемы исклеваны пулями. Про документацию, пропаганду и прочее говорить нечего. Хозяева организации подготовились к вопросам, которые им будут задавать после окончания военной операции.
Единственное, что здесь осталось от «Азова», — противотанковая мина, лежащая прямо в холле на центральном входе. Очень странная мина. Ее доработали. Сверху она обклеена скотчем, под который подложена квадратная пластина. Еще под миной проходит толстый белый кабель — просто мрак. Даже зябко стало, пока я фотографировал маркировки мины. Может быть, она поставлена на неизвлекаемость, может быть, под скотчем специальный взрыватель с радиоприводом — не знаю, не специалист.
Назад, в батальон, ехали молча. Я думал о том, сколько всякой погани осталось на освобожденных территориях, сколько сокрыто грязных тайн. Где вот сейчас воспитанные в бандеровской идеологии подростки из «Пилигрима»? Ответ очевиден — сидят на «Азовстали» и ждут смерти. А где дядечка, который их воспитывал? Сидит в Киеве. С него-то спросят? Не знаю. Не факт.
У выезда из Мариуполя стояли джипы МЧС. Подъемный кран разбирал баррикаду из многотонных булыжников с надписями «Слава Украине». Баррикада эта полностью перегораживала улицу, и ее давно все прокляли вместе с Украиной. Офицер МЧС очень внимательно отнесся к нашей информации о странной мине, пообещал выехать на место вот прямо сейчас и предложил нам поехать вместе. Но нам еще предстоял долгий путь через паромные переправы, по жутким дорогам в объезд огромного города. Огромного и искалеченного, истерзанного боями. Но все, что сделано человеком и им же сломано, можно починить. К городам это тоже относится.
ВЕЖЛИВАЯ ЗАЧИСТКА МАРИУПОЛЯ
Плацдарм, занятый «Азовом» в Мариуполе, неумолимо сокращается. Утром в понедельник командование ДНР сообщило, что «почти весь центр города зачищен».
Враг уплотнился насколько возможно, но сдаваться пока не собирался. На «Азовстали» нацисты выбрали такую тактику: основные силы укрылись в цехах и подземельях, а мобильные группы наносили беспокоящие удары и даже контратаковали в плотнейшей частной застройке Левобережного района. Мои друзья-авиаразведчики подтвердили:
— Вчера весь день висели над «Азовсталью», веришь, за все время съемки ни одного человека на поверхности не видели, все в укрытиях. Но бой в застройке был жестокий. Вот мы почему приехали на помощь штурмующим «Азовсталь»? У них оператора беспилотника ранило взрывом из гранатомета, точно в лицо осколки получил. Воюют нацики жестко, хорошо, что артиллерии у них больше нет, но стрелкового оружия сколько угодно. Боя не боятся, даже его навязывают.
— А наши?
— Наши стали совсем другие за месяц, я имею в виду мобилизованных.
И я хорошо слышал, как они воевали. Справа от нас, метрах в пятистах, рубились отчаянно, так что все шальные пули шли над нами. Группа зачистки двигалась по параллельным улицам в сторону «Азовстали». У нее была задача — изъять все оружие, отметить не-разорвавшиеся боеприпасы и собрать всю документацию, как выразился командир, «имеющую отношение к периоду украинской государственности». Задержание подозрительных лиц. Ликвидация диверсантов. Прямо не говорилось, все и так знали — есть вероятность, что «азовцев», воюющих на соседних улицах, могут выдавить на нас, причем в любую минуту…
Наша броня, старенький БТР-70, пришла за нами к знаковому месту — станции техобслуживания за выгоревшими девятиэтажками, за которые «Восток» воевал почти месяц. Единственное укрытие на сотни метров вокруг. В станцию прилетел снаряд, судя по направлению — из Мариуполя, поэтому в здании все вверх дном. Бойцы, прячущиеся от ледяного ветра, ходили прямо по деньгам — тысячи гривенных монет были рассыпаны по полам, и никто за ними даже не нагнулся, хотя там можно было набрать приличную сумму. Гривна ушла из этих мест окончательно, стала символом кровавой «украинской государственности», а не платежным средством. Так я расшифровал эту сцену.
Пришлось подождать еще десяток минут, пока «инженерная машина» расчищала путь нашей броне. «Азовцы» заблокировали этот въезд в город грузовиком, груженным бетонными плитами. И прострелили ему колеса, а потом машина сама по себе сгорела во время боев. «Ин-женерка» сдвинула эту преграду, даже не напрягаясь. Путь в частную застройку был открыт. Ей тоже досталось изрядно — могилы на обочинах и в огородах, дома снесенные или покалеченные. И среди этого кошмара куда-то идут десятки людей с мешками и тележками. Бойцы из Чечни открыли склад какого-то супермаркета и начали раздавать людям продукты. Вообще, по словам местных, они были поражены теплым отношением чеченцев к «мирняку». Кстати, это слово из тех, еще «чеченских войн». По странному совпадению, на спецопера-цию под Мариуполь из Чечни приехало именно «поколение войны», и в этом временном совпадении было много смыслов.
Именно на «зачистке» ты понимаешь, кем являешься для этих людей — оккупантом или освободителем. Такая вот «полевая социология». Старший нашей группы принципиально ко всем на вы:
— Здравствуйте, милиция ДНР, разрешите осмотреть дом, подвал…
Уходя, мы извинялись за беспокойство. Неприятных инцидентов было ровно два. Не достучались и применили «универсальную отмычку» — лом, вскрыв калитку. В качестве компенсации за сломанный замок щедро отсыпали хозяину сигарет, он был рад — курево в Мариуполе дороже золота. Потом чуть не подстрелили старшего улицы, который метнулся принести нам ключи от закрытых домов.
Молодых парней останавливали, осматривали торс и ноги — нет ли нацистских татуировок. Но вежливо. И нам всегда желали в ответ, чтобы мы вернулись домой живыми, с Победой и скорее.
Иногда взлаивала рация — тормозила нашу группу, мы забегали вперед. Чуть пригревало солнышко, и мы расселись прямо на теплом асфальте под каменной стеной. Точно над нашими головами находилась точка, в которой разворачивалась перед очередным заходом на «Азовсталь» наша «сушка». Бой на соседней улице гремел, и даже сюда прилетело пару раз: наши артиллеристы что-то напутали с наводкой. Из калитки к нам вышла бабушка Оля:
— Сыночки, давайте чаем напою, только чайник вскипел.
Мы знали, что воду здесь носят за три километра, а потому твердо отказались от угощения. Бабушка нам рассказала, как жилось в поселке с «Азовом»:
— У них танкист был, мразь, сволочь, мы его всем поселком проклинали. Утром встанет, морду протрет, заведет танк и давай кататься по улицам и хаты сносить. Одну за другой! Не понравился чем-то дом, остановился, пушку навел — и хаты нет… Почему он так на нас озлобился, не знаю…
Двинулись дальше. В богатом доме, в подвале, прятались четверо детишек, имелись две машины, поэтому мы от кофе отказываться не стали. Взамен я набросал людям карту, как пробраться в Мариуполь по безопасным дорогам.
В следующем доме — жуткий сюрприз. Сюда был прилет снаряда, хозяина похоронили в огороде, а в его документах нашли «Наказ головного атамана украинского реестрового казачества» о присвоении звания старшего лейтенанта. Казачество мариупольское было насквозь свидомым даже в довоенные времена, и я просто затрудняюсь прокомментировать эту жуткую историю.
В следующем доме обнаруживаем дорогой портфельчик с документами. Судя по бумагам, мужчина успел послужить в вооруженных силах Украины, потом получить гражданство РФ и опять уйти в ВСУ уже на контракт. Старший группы с позывным «Камаз» качает головой:
— Какой шустрый дядечка, — и убирает бумаги в рюкзак для вещдоков.
Итог зачистки впечатляет: в сотне досмотренных домовладениях лишь двоих можно условно признать сторонниками киевской власти. В очередной раз стало понятно, почему Украина так жестоко обошлась с Мариуполем. Для нее здесь жили «враги», «вата», «сепары» и «москали».
Мы ждем нашу броню возле растрепанного осколками гаража. Внутри — как в планетарии: солнце красиво пробивается в дыры от осколков. В гараже мы нашли три десятка автономеров и новую военную форму с погонами прапорщика и нашивкой «Служба безопасности Украины». Любопытно, что на ярлыках к форме уже указаны «натовские» размеры. К нам осторожно приближается группа людей: мужчина, двое детей и две женщины. Останавливаются метрах в трех, а потом мужчина вдруг начинает говорить с нами по-украински. Мы не отвечаем, молчим, смотрим, что будет дальше. Нам интересно. Мой товарищ, 8 лет назад уехавший из Полтавы, начинает закипать изнутри. Мы с ним сидим на одном снарядном ящике, и я чувствую это боком. И тут одна женщина всплескивает руками и показывает пальцем на наши нашивки:
— Ребята! Вы с «Востока»? Из Донецка?
Мы сознаемся, конечно. Мужчина перестает выламывать свой язык мовой и говорит извиняющимся тоном:
— Мы думали вы из «Азова», мы же ничего не знаем, только сегодня из подвала вылезли. Мы вас очень ждали, здесь все вас ждали.
Женщина рассказывает, что гараж, у которого мы сидим, принадлежал молодому эсбэушнику, который удрал еще в феврале. А вот эта куча номеров осталась от его любимой деятельности — торговли крадеными авто. Гараж действительно забит запчастями доверху.
Одна из женщин спрашивает меня:
— Нам можно пройти в эту девятиэтажку, попробовать документы на детей забрать? Там есть военные?
— Есть. Чеченцы. Но вы их не бойтесь. Просто все им объясните. Они такую же войну пережили. Поймут и помогут.
ГОЛОДНЫЕ ЛЮДИ И СЫТЫЕ ЗВЕРИ В ИСТЕРЗАННОМ МАРИУПОЛЕ
Это был первый случай, когда нас хоть что-то улыбнуло в Мариуполе. На въезде в город дорогу нам перегородила арба, запряженная двумя серыми ослами. Ослы сноровисто расталкивали очередь за бензином.
— Говорят, октановое число в нем все-таки обнаружено. Генератор кряхтит, но работает. На всей улице радость: мы вскладчину бензин берем. Дней на пять хватит…
Добрые люди сказали нам, что подобие мэрии расположится в гипермаркете на въезде в город. Там как раз дошли руки до демонтажа украинских флагов. Гуманитарку уже раздавали сразу с десятка грузовиков, по записи. Но были и «живые очереди» для тех, кто с детьми. Работала столовая. Замурзанные детишки, сидя прямо на асфальте, ели гречневую кашу, ели и захлебывались. Отец говорит им: «Не торопись, горячее!» Никогда этого не забуду.
Ко мне подошла женщина, назвалась Зинаидой. По ее словам, имущества у нее не осталось, дом сгорел. Только то, что на ней, — паспорт в кармашке кофты и золотые серьги. Руки исписаны номерами «гуманитарных» очередей:
— На Никопольской я жила, дом 5/7. Бойцы у меня стояли. Командир погиб, двое ребят — трехсотые. Подъехал танк и с 30 метров дом разбил, а вчера он сгорел полностью. Если можете, помогите найти паренька раненого, он из Крыма, Саша Никонов. Я его выхаживала. Где он может быть?
Я развожу руками: мол, только после войны такое можно узнать. Сейчас — никак. Как в подтверждении моих слов, звонкий голос разносится из репродуктора: «Новикова Валентина Ивановна! Вас ожидают слева от центрального входа!» Людей вокруг — тысячи, здесь и в это время можно потеряться навсегда.
Никакого мэра в гипермаркете нет, нас направляют в Областную больницу интенсивной терапии: мол, там есть генератор, там и заседает городская власть.
По жуткой, странной иронии судьбы, будущего мэра Мариуполя Константина Иващенко мы повстречали в этой же больнице недели две назад.
Тогда в больнице был филиал ада, мертвецов грудами сваливали в пустые палаты, а вокруг кипел бой. Перед больницей бесцельно толпились люди и ждали непонятно чего: еды, эвакуации, новостей. Разговорились с немолодым мужчиной. Я предложил ему сигарету, перехватив взгляд, а он вдруг сказал: «Да я сам сигареты раздаю». Сигареты в Мариуполе и тогда, и сейчас — на вес золота. Я удивился. Оказалось, это бывший депутат горсовета Мариуполя из редкой для Украины не бандеровской партии «Оппозиционная платформа — за жизнь» (недавно Зеленский и ее закрыл), бывший директор «Азов-маша». Не сбежал, остался в родном городе! Нашел через знакомых в Донецке (все-таки одна область, кроме последних 8 лет!) каких-то гуманитарщиков, и они привезли в Мариуполь первый груз помощи. Я с коллегами обсуждал эту встречу. Помню, мнения моих товарищей разделились. Одни говорили, что «нужно сажать всех, кто сотрудничал с бандеровцами», другие считали, что новых чиновников и управленцев быстро найти нереально, а проблемы нужно решать срочно, сейчас. Судя по всему, в правительстве ДНР склонились ко второму мнению.
Сейчас в больнице жизнь несколько наладилась. По-прежнему раздают воду, только теперь она не желто-коричневая, а прозрачная. На ступеньках приемного покоя мы встретили ополченца с исполосованной осколками головой. Угостили сигаретой, закурили. Леша, еще на обезболивающих, эмоционально рассказывал:
— Все, сдвинули их к железнодорожному вокзалу, это самый центр, меня там ранило. Прикинь, орет нам из окна, падла: «Рус! Сдавайся!»
— А вы чего?
— Мы ему на голос аж из шести «шмелей» задули, такая злоба нас взяла.
— Ты чего не перевязан? Нормально себя чувствуешь?
Вопрос был дурацкий. Поэтому мы подхватили Лешу под руки и повели лечить. В больнице уже появились волонтеры в таких белых «противочумных костюмах». Они и забрали нашего собеседника.
Никакой мэрии мы в больнице не нашли, не нашли ее и на станции переливания крови. Административные структуры Мариуполя еще не родились. И мы поехали туда, где ранили Лешу. В том направлении — СБУ, Драмтеатр.
На блокпосте нас уже знали и даже припасли нам «интересненькое» — полицейский броневик на спущенных колесах, спрятанный у шиномонтажа. Традиционно, что там дальше, впереди по улице, толком никто не знал. Поэтому мы не ехали, а пробирались, причем старались это делать быстро: наша машина дико виляла, объезжая срезанные осколками провода. Такой провод спокойно пробивает голову или высаживает лобовое стекло. Мы чуть-чуть не доехали до проспекта Мира, я заорал «Стой!» и вывалился из машины. Водитель лишь успел мне заметить, что стоять здесь не стоит… Впереди уже были видны блоки, перегородившие улицу, и солдаты сидят за ними на корточках, крепко прижавшись к бетону. Ситуация была понятна и хорошо слышна. Но я знал, зачем рисковал.
Для меня этот снимок — второй зримый символ войны на Донбассе. После Виктории Д., «Мариупольской мадонны» (так ее назвали в народе, я писал о ней). Вокруг все гремит, просвистывает, как здесь говорят — «летит шальняк», шальные пули. А на лавочке греется на солнце мариупольская бабушка.
Пришла в любимый сквер, намерзлась в подвалах. Надела на себя все, что было. Я спросил: «Бабушка, вы в порядке?» — и услышал ответ:
— Жива, жива, не буди, сынок…
У ног дремлющей на солнышке старушки валялся неуставной кевларовый шлем. Я подхватил эту каску: месяц бегал под обстрелами в шерстяной шапочке и лишь недавно заполучил напрокат чужой шлем, который было бы неплохо вернуть рано или поздно.
Как выяснилось из подписи на ремешке, шлем этот принадлежал «азовцу» с позывным «Бабай». Шлем очень крутой и дорогой, сделан в Германии в 2014 году. К сожалению, «Бабай» этот был микроцефалом, мне его каска налезла только на колено… Или это был подросток из «азовюгенда», поэтому такой крошечный размер? Загадка.
За искалеченным «смерчами» сквером с бабушкой чудом уцелела скульптурная композиция — «голуби Мира», такие идиотские угловатые птицы, надетые на железные палки. Идиотские на фоне творящегося вокруг. Причем на голубях этих ни следа от осколочков, хотя вокруг все размотано и посечено. Сразу за проспектом Мира идет бой, такая злая ирония!
Один из бойцов, укрывавшихся за бетонными блоками, перебежал к нам поболтать и стрельнуть неизбежную сигарету. Мы спросили: почему, судя по месту боя, линия фронта сдвинулась назад? Наши отступили?
Поделиться книгой: