Тот, кто не отбрасывает тени

Черные корабли подходили все ближе.

Один из Меченых мощным прыжком перескочил на палубу «Светлой Мэри». Когда он распрямился после прыжка, стало видно, что он куда выше, чем любой из моряков на борту. Как и у всех Меченых, у него были длинные мускулистые руки – слишком длинные, кисти их болтались где-то возле колен. Он был одет в какие-то обрывки рогожи и меха. Этот монстр поднял уродливую голову и повертел ей, оглядывая команду черными блестящими глазами. Его серая кожа была сплошь покрыта татуировками символов древней плотяной черной магии.

– Ни с места! – приказала Кэп своей команде, хотя сама содрогалась от ужаса. – Не шевелитесь, не провоцируйте его. Не делайте глупостей.

Большой Мэттс всегда был отличным ловцом крабов, одним из лучших в команде, и достаточно сильным, чтобы ударом кулака разбить драконье яйцо, но вот умом он никогда не отличался. Он слышал слова капитанши, но явно не подумал, что ее приказ «не провоцировать» означает, что нельзя вдарить кулачищем Меченому по башке. Что он и попытался сделать, шагнув вперед и замахнувшись своей здоровенной рукой.

Меченый перехватил руку Мэттса в замахе. Одна из многих татуированных меток на его коже вдруг ярко засветилась. Он сжал кулак – и послышался треск костей руки Большого Мэттса, от кисти и до самого плеча. Мэттс завизжал, как трехлетка. Меченый разжал пальцы – и Мэттс рухнул на палубу, завывая и сжимая левой рукой то, что осталось от его правой.

Все остальные словно окаменели.

Меченый сделал два шага вперед и теперь стоял перед капитаншей так близко, что она чувствовала запах его кожи. Животный влажный мускусный запах, от которого перехватывало дыхание.

– Убирайся с моего корабля, – умудрилась выговорить она.

Он не шелохнулся, не нахмурился, не расхохотался – ничего подобного. Он просто неподвижно стоял, нависая над капитаншей, и свет корабельного фонаря тонул в его непроницаемо-черных глазах.

Потом Меченый сунул огромную татуированную лапу куда-то за пазуху своей дикарской одежды из вонючих шкур. Наружу он вытащил изогнутый кинжал с костяной рукояткой. Концом ножа он пронзил собственную ладонь – мясистый бугорок под большим пальцем. Из ранки заструилась кровь, и капитанша с отстраненным изумлением отметила, что кровь у него красная, как и у людей, как у нее самой.

Меченый вытянул руку ладонью вверх, так что кровь потекла, наполняя ее, как чашу. Вынув нож из раны и перехватив его зубами, он погрузил палец освобожденной от ножа руки в лужицу крови – и прижал этот палец ко лбу капитанши.

Она ощутила тепло крови на своей коже. Меченый провел по ее лбу несколько линий и снова обмакнул палец в кровь, как художник, набирающий на кисть еще краски с палитры. Постояв так немного, он довольно кивнул и окровавленной рукой вынул нож из зубов. А потом поднял его к лицу капитанши.

Она почувствовала, как кончик лезвия пронзает ее кожу, а потом в голове вспыхнула ослепительная боль, пронизавшая ее насквозь. Если бы она могла пошевелиться, то заорала бы, начала бы биться и плеваться кровью, но она словно окаменела. Пока нож вырезал на ее лбу какой-то символ из многих линий, боль охватила все ее существо до мозга костей и стала настолько невыносимой, что она мечтала о разрыве сердца, о мгновенной смерти. Глаза ее закатились – и она успела разглядеть, что звезды полностью погасли. Небо стало черным и пустым, и она словно бы падала в эту пустоту.

И тут Меченый наконец убрал свой нож, и боль мгновенно истаяла, будто ее и не было.

«О боги, я жива. Кажется, я это пережила. Владычица Свет, молю тебя, дай мне снова увидеть мой дом!»

Однако темнота небес быстро наполняла ее разум, поглощала каждую ее мысль, взламывала преграды ее разума, отыскивая и уничтожая одно за другим все ее привязанности, надежды, воспоминания…

Тот день, когда она в первый раз взяла в руки удочку.

Улыбка папы, когда она выдернула из воды свою первую рыбку – сверкающую, серебристую, холодную.

Запах свежевыпеченного хлеба у бабушки на кухне – «Ну-ка руки прочь, милочка, если не хочешь получить по пальцам! Подожди еще немножко, поучись терпению!».

Нет, нет, не отдам, буду держаться за это, не пускать темноту, сражаться, я устою…

Но люди в ее воспоминаниях один за другим расплывались, утрачивали лица.

Братья становились безликими чужаками, еще немного – и темнота смыла даже их страшные сказки. Память о родных, об их шутках и смехе, обо всем, что их связывало, нечто неназываемое высасывало в черную бездну, и капитанша уже не знала и не помнила, кто она, что она такое, где она находится – и какого цвета на самом деле должно быть небо.

Перед ее внутренним и внешним взором осталась только Вечноночь. Вечноночь стала ее миром, наполнила ее жилы, билась в ее сердце и единственная имела смысл. Вечноночь завладела ей.

Капитанша смотрела, как Меченые наносят эту же руну на лбы членам ее команды, одному за другим, и не чувствовала совершенно ничего.

Когда ритуал нанесения меток завершился, Вечноночь продвинулась еще дальше на запад, а корабли подняли паруса и двинулись вслед за ней.

Старый Ханс

Динг-а-линг-а-линг!

Знакомый голосок колокольчика на двери лавки Старого Ханса. Этот звон всегда казался таким веселым, подумала Лара, стряхивая капли послеполуденной мороси с одежды и волос. Да и место это всегда было хорошее – тихая гавань, где сталкеров принимали по-доброму и уважительно, так что к тем возвращалось чувство собственного достоинства, будто они и впрямь не напрасно занимают место под солнцем.

Лавка Старого Ханса – темная, тесная, затянутая паутиной по углам и неизменно набитая самыми неожиданными вещицами – была главным музеем трущобной жизни и пещерой сокровищ. Чего только здесь не было! От старых и новых книг и светильников до игрушечных змей и пистолетов, от чучел самых разных зверей до кукольных стеклянных глаз с ресницами, хранившихся в высоких сосудах.

Лара, улыбаясь, протопала к прилавку – ей было чему радоваться: в кои веки выпал удачный, добычливый день. Конечно, была вероятность, что Душитель уже вернулся оттуда, где он там пребывал, и вышел на охоту в туннелях, но что Ларе оставалось делать? Другого выхода у нее не было: идти на охоту или помереть от голода просто из-за того, что она трусиха. Конечно, сейчас туннели странным образом казались темнее прежнего, как будто любая тень могла ожить и наброситься из-за поворота, но все равно эти трубы оставались территорией Лары, и она не собиралась так просто сдавать захватчику свою землю.

Старый Ханс, как всегда, сидел за прилавком сильно сгорбившись – такой же потрепанный и невзрачный, как и вся его ветхая лавчонка. Он что-то царапал перьевой ручкой в своем толстом гроссбухе, и морщинистое его лицо хмурилось от сосредоточения. Перо медленно двигалось сверху вниз по колонке цифр, Старый Ханс от усердия высунул наружу кончик языка, и тот тоже двигался в такт перу, проводя туда-сюда по сухим стариковским губам.

Лара терпеливо ждала, не желая его отвлекать. Просто стояла и слушала скрип пера по бумаге, вдыхала затхлый запах барахолки, составленный из сотен отдельных запашков – пыли, плесени, старых книг, остатков жизней давно ушедших людей.

Наконец Старый Ханс вроде бы закончил свою работу. Он перестал обводить языком губы, положил перо на стол и захлопнул гроссбух. Под грузом лет Старый Ханс постоянно немного трясся – у него дрожали руки, голова то и дело покачивалась на морщинистой тощей шее, словно бы он то и дело кивал, соглашаясь с собственными никому не ведомыми мыслями.

– О Ларабелль Фокс! Где ты пропадала? Давно я тебя не видел!

– Вы, что ли, волноваться обо мне вздумали, Старый Ханс?

– Так трудно же не волноваться о юной девушке, когда в трубах расхаживает маньяк-убийца, – скрипучим голосом отозвался тот. И каким-то родственным, дедушкиным тоном добавил: – Ты ведь ведешь себя осторожно, Ларабелль? Смотришь в оба? – Раньше чем она успела ответить, он поднял скрюченный артритом палец: – Постой-ка минутку, я сейчас.

Он встал с кресла и прошаркал к двери за прилавком, ведшей в подсобку его лавочки. Вернулся он минут через пять, неся в руках тарелку, где лежали толстый ломоть хлеба и кусок сыра. – Давай-ка, детка, перекуси. Ты выглядишь изголодавшейся!

Лара и впрямь изголодалась, так что пожирала угощение глазами, истекая слюной. Как только тарелка оказалась у нее в руках, она жадно разорвала хлеб напополам и половину затолкала в рот, туда же пошел огромный кусок сливочного сыра. Боги, как вкусно! Лара заглотала еду, почти не жуя, за пару секунд, потом смахнула языком крошки с тарелки и напоследок облизала пальцы. Все тело наполнилось теплой радостью – что за дивное ощущение, когда в пустом животе наконец оказывается еда! Лара счастливо выдохнула.

– Ох, Владычица Свет! Девочка моя, похоже, ты и правда давно голодаешь!

– У меня просто было несколько неудачных дней. Наша канализация бывает хорошей кормилицей, но может быть и настоящей сукой.

Старый Ханс покивал:

– Это случается и с лучшими нашими кормильцами. Но раз уж ты ко мне заявилась, я полагаю, неудачные дни позади и у тебя есть что мне предложить? Я не ошибся?

Лара широко улыбнулась. Да, похоже, череда неудачных дней наконец закончилась. Она залезла в карман, вытащила оттуда сжатый кулак, сохраняя интригу, и раскрыла руку над прилавком. На потрескавшуюся столешницу выпало настоящее золотое кольцо. Лара, прищурившись, лукаво смотрела на Ханса, ожидая его реакции. Саму ее переполняли восторг и самодовольство.

– Неплохо, неплохо. Сейчас посмотрим, что у нас тут. – Ханс напялил на нос очки и склонился под прилавок, чтобы достать огромную лупу в бронзовой оправе. Потом дрожащими скрюченными пальцами подхватил кольцо (это удалось ему не с первой попытки), уронил его себе в ладонь и начал внимательно исследовать. – Гм, гм…

– Гм, гм? – переспросила Лара.

– Гм, гм, – подтвердил Старый Ханс.

Он отложил лупу, поднес кольцо ко рту и попробовал его на зуб. А потом положил его обратно на прилавок и оперся на локти.

– Ну что? – дрожа от восторженного ожидания, спросила Лара.

– Это красивое колечко, Лара, – вздохнул Старый Ханс. – Но, к сожалению, вынужден тебе сказать, что оно не золотое. Так же как и блестящий камешек в нем – отнюдь не бриллиант.

Лара словно получила удар по голове, но не подала вида, насколько она разочарована.

– А вы уверены? Оно достаточно тяжелое.

– Лара, я занимаюсь своим ремеслом уже очень много лет. В тот день, когда ты и впрямь принесешь мне на продажу золотое кольцо с бриллиантом, я буду радоваться немногим менее твоего, это ведь будет означать прибыль для нас обоих! Но этот день еще не пришел. Твое колечко не из таких. – Он ободряюще взглянул на девочку: – Конечно, я могу ошибаться, мои старые глаза могли меня и подвести. Попробуй зайти в другую лавку, в любой другой ломбард. Может, там повезет больше.

Старый Ханс и правда держал свою лавочку в Костяном переулке с незапамятных времен. За эти годы трущобы разрослись во много раз, все изменилось, а лавка Ханса оставалась на прежнем месте. Не было в городе сталкера, который не имел бы дела со Старым Хансом – и такого, кто мог бы сказать о нем хоть единое дурное слово. А это уже небывалая редкость среди сталкеров, которые на дурные слова никогда не скупятся, более того – преимущественно ими и разговаривают. Одной Владычице Свет ведомо, чего ради он помог Ларе пару раз выбираться из лютой нужды без малейшей выгоды для себя. Но все равно… все равно сейчас она была почти уверена, что кольцо золотое. И просто обязано прокормить ее какое-то время. Может, и не повредит попробовать спросить у кого-нибудь еще… Показать другому скупщику. Но, с другой стороны, это же был не кто попало, а Старый Ханс.

– Нет, не буду пробовать, – сказала она, пытаясь улыбнуться. – Я вам верю. Назначайте цену, и я приму ваши условия. Сколько вы мне могли бы за него дать?

Он потер подбородок, поросший серебристой щетиной.

– Полагаю, у меня есть шанс толкнуть его какому-нибудь влюбленному юнцу, который хочет впечатлить свою девушку, а в кармане у него не слишком-то звенит. Но больше серебреника за него просить будет нечестно, так что я готов, как обычно, дать тебе половину этой цены. То есть восемь медяков.

– Десять, – сказала Лара.

Старый Ханс снова потер подбородок.

– Сойдемся на девяти.

– Ладно.

Динг-а-линг-а-линг!

Колокольчик звякнул, когда девочка выходила. Он проводил взглядом ее удаляющуюся спину, а потом проковылял к двери и запер ее на засов. И еще на один. И провернул в замке ключ. После чего он вернулся за стойку, осторожно взял колечко, которое только что купил у Лары, и двинулся к себе в подсобку.

Склад был битком набит коробками, сундуками, все его стены занимали полки и шкафы. С крюков на потолке свисали старые недочиненные марионетки, на полу громоздились кучи барахла – велосипедные колеса, банки с краской, птичьи клетки, пачки старых отсыревших газет. Старый Ханс прошествовал к пустому участку стены, от которого местами отходила штукатурка, обнажая кирпичную кладку. Старьевщик вложил свои скрюченные пальцы в щель между кирпичами и ловко вывернул три кирпича наружу. За ними открылась темная дыра тайника, в котором стоял железный сейф. Старый Ханс довольно усмехнулся. Сейф был оснащен колесиком с кодом, которое старик повернул несколько раз в одну сторону, несколько – в другую, и железный ящик открылся с легким щелчком. Старик открыл дверцу на себя и заглянул внутрь.

В свою сокровищницу.

Оно того стоило – якшаться со всеми этими жалкими сталкерами, смердящими канализацией, платить гроши за мусор, который они ему приносили, бросать им пару приветливых слов – «Как твое здоровье? Надеюсь, ты в порядке?», «Поосторожнее там в трубах, береги себя!». Также стоило платить им справедливую цену за их находки – это создавало ему репутацию, убеждало их на протяжении поколений, что ты, в конце концов, не кто попало, а «тот самый добрый Старый Ханс». Платой было полное доверие сталкерского народца, доверие, которое было ему так важно, когда кто-нибудь из них раз в год находил что-нибудь действительно стоящее.

Таким образом он и сделал свое состояние.

Сейф Старого Ханса представлял собой настоящую шкатулку с драгоценностями. Переплетенные серебряные и золотые цепи, ожерелья, броши с чистейшей воды алмазами и прочими дорогими камнями, блестящие часы из дорогих металлов, нити жемчуга.

Все до единого эти предметы попали в его руки из рук сталкеров. И в каждом случае сталкер и понятия не имел об истинной стоимости своей находки, которую он приносил на продажу доброму, верному Старому Хансу.

На продажу! Ха! Можно сказать, просто приносил Хансу в подарок.

Старый Ханс еще раз осмотрел кольцо. Чистое беспримесное золото, бриллиант в оправе. Еще пара подобных вещичек – и он наконец станет достаточно богат, чтобы оставить свое ремесло и убраться отсюда навеки, подальше от вонючих трущоб и их вонючих обитателей. Особенно же – от вонючих сталкеров. Он подышал на кольцо, потер камешек краем рукава и полюбовался его блеском, а потом положил добычу на самый верх груды своих сокровищ. Запер дверь сейфа и вернул на место кирпичи, после чего шаркающей походкой вернулся в лавочку, улыбаясь довольной улыбкой: собственный ум и находчивость то и дело его восхищали.

Механическая птичка

Солнце близилось к закату, когда Лара наткнулась в трубах на добычу, которой предстояло навеки изменить ее жизнь.

Настроение у нее было мрачное. Кольцо, которое внушало ей такие надежды, оказалось грошовой подделкой, и ей пришлось возвращаться в туннели в надежде отыскать хоть что-нибудь еще. Но даже ее любимые сталкерские тайные местечки, как назло, сегодня оказались совершенно пусты.

Да будь проклят этот дождь, яростно думала она, чавкая ногами по мутному вонючему потоку. И будь проклято наводнение, которое смыло в преисподнюю все мало-мальски ценное!

Тем временем прилив начал подниматься, уже достигал максимума, и стало ясно, что пора выходить на поверхность. Она пошлепала к ближайшему люку, бормоча ругательства себе под нос.

И в этот миг ее нога наступила в потоке на что-то твердое и довольно крупное.

Мрачное настроение мигом испарилось. Похоже, наконец-то добыча! Лара наклонилась, светя под ноги драконьим фонариком. Вода была мутная, цвета извести и спитого кофе, сквозь нее что-то различить было невозможно. Так что она повесила фонарик себе на шею и погрузила в грязный поток обе руки. Пальцы ее ощупали покрытые слизью кирпичи кладки туннеля под ногами и наконец остановились на чем-то выступающем, гладком и прямоугольном.

Коробочка, это было похоже на какую-то коробочку. Она крепко застряла в широкой щели меж кирпичами, которой Лара тут не помнила. Выковыривая добычу из отверстия, Лара сделала мысленную заметку – надо запомнить это место, оно может оказаться прибыльным. В таких щелях часто застревает куча всякого добра. Ловкие пальцы девочки умело раскачивали коробочку, подтягивали ее наружу, стараясь не упустить и не развернуть так, чтобы та застряла еще крепче. Наконец последним усилием добыча оказалась у нее в руках. Лара вытащила непонятную штуковину на поверхность. Коробочка была полна водой, и сталкерша развернула ее так, чтобы вода вытекла из щели под крышкой.

Она поднесла коробочку поближе к глазам, чтобы рассмотреть ее в теплом свете лампы. Не коробочка, скорее шкатулка из темного полированного дерева. Хотя ничего особенного в ней не было – ни резьбы, ни каких-нибудь украшений, только замочек был интересный – в форме двух смыкающихся золотистых крылышек.

Исследуя добычу, Лара чувствовала, как все сильнее бьется и трепещет ее сердце. Это всегда было потрясающее чувство – ощущение открытия. Некоей тайны, которую чудом удалось выудить из темной воды. Пальцы Лары дрожали, пока она возилась с замочком, но открыть его удалось без труда. Девочка откинула крышку.

За эти несколько секунд воображение уже успело далеко ее унести: ей мерещились дорогущие украшения, золотые броши, блестящие самоцветы – настоящий клад. Но в шкатулке не обнаружилось ничего подобного. Теплый свет фонарика высветил нечто, от чего у Лары еще сильнее перехватило дыхание.

В шкатулке лежала птица!

Конечно, не настоящая живая птица. А механическая. Сделанная из дерева, с золотыми вставками и каким-то встроенным механизмом. Размера птичка была небольшого, примерно с воробья, с золотыми крылышками, каждое перо которых казалось совершенным и сияющим, как луч. Деревянная грудка ее была полая, и сквозь отверстие можно было разглядеть всяческие шестеренки, винтики и пружинки, вроде как в механизме часов. Головка птицы тоже была из дерева, с золотым клювиком и чистейшими сверкающими сапфирами на месте глаз.

– Привет, – потрясенно прошептала Лара. – Откуда ты пришла, мой прекрасный дружок?

Она бережно вынула легкую птичку из шкатулки. Та казалась удивительно хрупкой, и Лара держала ее чуть дыша, поглаживая холодные металлические крылышки, едва прикасаясь к ясным камешкам глаз. Сердце девочки переполняла невероятная радость, оно слово осветилось изнутри. Какая потрясающая штука, настоящее волшебное сокровище! Никогда в своей жизни Лара и подумать не могла, что трубы могут принести ей что-то настолько драгоценное.

«На этом я могла бы наконец разбогатеть», – сказал голос у нее в голове.

А потом в ее разум ворвалась другая мысль. Оглушительная и страшная.

Душитель. Что там рассказывал Джо? За чем, по его словам, охотился Душитель в туннелях под городом, что он искал?

Шкатулку.

Лара воззрилась на то, что держали ее руки – на шкатулку и на драгоценную птичку, – и резко осознала, как она мала и одинока, как она уязвима в этих туннелях. Быстро и осторожно, как только могла, она вернула птичку на место, захлопнула крышку и глубоко затолкала шкатулку в свою сталкерскую торбу, а потом со всех ног устремилась к ближайшему выходу на поверхность.

Этой ночью, когда вымотавшаяся Лара спала в тишине своего театрального чердака, что-то в ее сталкерской торбе вдруг пошевелилось.