Антиохийский и Иерусалимский патриархаты в политике Российской империи. 1830-е – начало XX века

Чем увереннее в военно-политическом диалоге с Портой ощущала себя Россия, тем напряженнее и отчужденнее становилось отношение греческого духовенства миллет-и рум к российским дипломатическим и консульским представителям. По мере укрепления российского присутствия в Великой Сирии возрастали опасения греческого духовенства за свою дальнейшую судьбу, что нередко толкало его представителей в стан традиционных противников России – Османов и западноевропейских держав.

Антиохийские и иерусалимские патриархи просили Петербург об оказании всесторонней помощи, как материальной, так и политической, что использовалось МИД и Правительствующим синодом для усиления русского влияния на иерархов миллет-и рум. Наиболее богатая в материальном отношении Иерусалимская церковь получала от российского правительства львиную долю финансовой помощи, в отличие от более нуждавшейся в ней Антиохийской церкви. Однако Петербург не имел реальных рычагов контроля за расходованием денежных средств, направлявшихся из России на христианский Восток. Приток материальных средств из России способствовал росту коррумпированности клира, более заинтересованного в бесперебойном поступлении доходов, нежели радевшего о духовных нуждах арабской паствы.

Связи Петербурга с Портой и западноевропейскими державами в период до Крымской войны отличались порой чрезмерной осторожностью, что объяснялось нежеланием Дворцовой площади провоцировать негативную реакцию Стамбула и Запада на укрепление русского присутствия на Арабском Востоке. Ярким примером этому служит упорное нежелание императорской миссии в Константинополе и Министерства иностранных дел удовлетворить неоднократные ходатайства генерального консула в Бейруте об открытии в Иерусалиме консульского агентства, как это делали с конца 1830-х гг. западноевропейские державы. По признанию современников, западные дипломаты в Восточном вопросе действовали решительнее, настойчивее и целеустремленнее русских, не сумевших воспользоваться результатами военных побед конца 20-х – начала 30-х гг. XIX века в плане дальнейшего воздействия на Порту в выгодном для себя ключе. Жесткую, но во многом справедливую характеристику дал своим коллегам в Константинополе русский писатель и дипломат Д.Н. Бухаров (будущий консул в Иерусалиме): «Их слабый глас на берегах Босфора был положительно заглушен гордыми, самоуверенными речами представителей иностранных держав. В то время как послы Англии и Франции, помимо дипломатических сношений, тщательно изучали нравы и условия внутренней жизни Оттоманов, представители России ограничивались лишь чисто официальною стороною своих обязанностей и, разве еще, разбирательством несогласий, возникавших между их соотечественниками и турками» (568, с. 110). Западные державы избрали более надежный, хоть и не столь быстрый способ приобретения влияния на Порту. С началом реформ Танзимата и провозглашенного Османами курса на «вестернизацию» (игтираб) империи, в том числе в сфере образования, французские и британские педагоги получили доступ к обучению мусульман-османлы западноевропейским языкам и другим дисциплинам. Это позволяло им вести отбор перспективных представителей турецкой молодежи из семей высокопоставленных османских чиновников для учебы в Западной Европе под контролем и при содействии своих посольств в Константинополе (там же, с. 111). В начале 1850-х гг. в рядах османской политической элиты насчитывалось уже немало выпускников западных вузов, которые в той или иной мере влияли на принятие политических решений в султанском дворце.

Русской церковной политике на православном Востоке нередко были присущи непоследовательность действий и несогласованность позиций между МИД и Правительствующим синодом. Принципы ближневосточной политики формулировались в основном в Азиатском департаменте Внешнеполитического ведомства, сотрудники которого не всегда разбирались в хитросплетениях церковной дипломатии и межправославных отношений. Вот как характеризовал российскую церковную политику начальник Русской духовной миссии в Иерусалиме архимандрит Киприан (Керн) (1928–1930 гг.): «В восточных патриархатах наша дипломатия научилась видеть простые пешки на шахматной доске, и самое наше церковное дело на Востоке стало нами откровенно мыслиться как одна из сфер влияния нашей политики. Наши дипломаты позволяли себе даже резко и решительно делать патриархам замечания и читать нотации для искоренения некоторых недочетов и злоупотреблений в их церковной жизни, что, конечно, смущало и оскорбляло святителей. Порой и поведение нашего Синода бывало необъяснимым: почему-то иногда мы не отвечали на приветственные грамоты и обращения восточных иерархов. В решениях и мнениях митрополита Филарета так часто звучат нотки его высокомерия, то нескрываемого вежливого снисхождения к нерусскому аспекту православия» (723, с. 91–92).

В течение 1840-х – начала 1850-х гг. главной политической проблемой для российской императорской миссии в Константинополе стала защита интересов Иерусалимской православной церкви от посягательств на ее права со стороны римско-католического духовенства. Увлекшись политическим соперничеством с Францией, Россия вскоре очутилась без союзников, перед лицом османско-западноевропейской коалиции держав, втянувшей ее в Крымскую войну. После заключения мирного договора в Париже в 1856 г. Петербург сделал акцент на энергичном восстановлении и укреплении русского духовно-политического присутствия в Сирии и Палестине, а также на оказании помощи арабскому православному населению, в том числе духовенству. Для решения этих задач в 1857 г. в Иерусалиме была восстановлена деятельность Духовной миссии, а год спустя было образовано российское императорское консульство.

Быстрое возвращение России на Арабский Восток было неожиданным не только для Порты и западноевропейских держав, но и для всего рум миллети. Однако та поспешность, с которой реализовывались поставленные российским двором задачи, негативным образом сказывалась на результатах дипломатических усилий. Так, например, МИД посчитал целесообразным поднять уровень церковного представительства начальника Духовной миссии в Иерусалиме с архимандрита до епископа, чтобы тот мог, как полагали в Министерстве иностранных дел, быть свободнее в действиях и контактах с османскими властями и иерусалимскими митрополитами. Правительствующий синод не возражал. Посланник А.П. Бутенев обратился в Порту с просьбой выдать российскому епископу соответствующий берат, что было незамедлительно исполнено. Тем не менее российский посланник не нашел нужным обсудить этот вопрос с находившимся в Стамбуле Иерусалимским патриархом Кириллом, который, в свою очередь, узнал о командировании из Петербурга епископа Кирилла (Наумова) в Иерусалим, на каноническую территорию своего патриархата, от Порты после того, как та дала свое официальное согласие Бутеневу. Тот факт, что русский епископ был командирован российским правительством по согласованию с Портой, но без благословения Иерусалимского первоиерарха, оскорбило достоинство Кирилла II, ускорив принятие им решения об окончательном возвращении из османской столицы на Палестинскую кафедру. С другой стороны, сама мысль о возвращении Кирилла в Иерусалим вызывала недовольство в рядах святогробцев, привыкших к «синодальной монашеской вольнице» в условиях отсутствия патриарха.

Последовавшие за этими событиями ссоры между иерусалимским духовенством и новым начальником Духовной миссии вынудили официальный Петербург пойти навстречу святогробцам и отозвать своего епископа, а вместо него направить другого клирика в иерейском сане архимандрита. Несмотря на то что митрополит Филарет (Дроздов) признал эту меру унизительной для имиджа РДМ (а значит, и Правительствующего синода), назвав ее «видом падения», а не «восхождения от силы в силу», тем не менее настаивать перед МИД и обер-прокурором на отправке еще одного архиерея в Иерусалим владыка не стал (634, т. 1, с. 425).

Фактически в этом эпизоде Дворцовая площадь признала скоропалительность своего первоначального решения. При этом российское Министерство иностранных дел допустило очередную поспешность и упустило из виду базовый принцип дипломатии – принцип взаимности. Ведь кто-то во внешнеполитическом или духовном ведомстве мог бы вспомнить, как в 1833 г. Иерусалимский патриарх Афанасий командировал в Россию нареченного своим преемником архиепископа Фаворского для сбора милостыни в пользу Гроба Господня. Несмотря на то что патриарх предварительно не согласовал вопрос со Святейшим синодом (чем вызвал его недовольство), Министерство рекомендовало обер-прокурору удовлетворить просьбу Афанасия. Используя данный прецедент, Министерство иностранных дел могло бы прислать на замену епископу Кириллу другого российского архиерея, лишив тем самым греческое духовенство контраргументов и не дав ни малейшего повода в Стамбуле и в Иерусалиме усомниться в продуманности и твердости решений, принимаемых на Дворцовой площади.

Прибытие в Иерусалим архимандрита вместо епископа не сняло напряженности во взаимоотношениях между новым начальником Духовной миссии в Иерусалиме и святогробцами. При обострении споров между русским архиереем и греческим духовенством российские консулы сочли целесообразным для себя поддерживать греков. При этом они всячески старались подчинить своей консульской власти начальников Духовной миссии. Печальным итогом этих конфликтных ситуаций, решения по которым принимались лично императором, стали скандальные отзывы из Иерусалима двух начальников Русской духовной миссии и двух российских консулов. Все эти обстоятельства не только серьезно обострили отношения между Министерством иностранных дел и Правительствующим синодом в Петербурге, но и нанесли чувствительный удар по престижу России в Палестине, одновременно усилив позиции антирусской «партии» в святогробской среде.

Недооценка российским двором эффективности влияния французского и британского кабинетов на султана, османское правительство, Афины и Фанар негативно сказывалась на результатах общей политики Петербурга в отношении Восточно-православных патриархатов. Если до Крымской войны греческие иерархи рум миллети воспринимались в России как естественные союзники, которым требовалось оказывать необходимую материальную помощь и дипломатическую поддержку в борьбе с инославной западной пропагандой, то со второй половины XIX века образ союзника начал трансформироваться в образ соперника и конкурента. В условиях усиления арабо-греческого противостояния внимание Петербурга стало больше фокусироваться на нуждах сиро-палестинской православной общины, выступавшей в роли сторонника России в арабских провинциях Османской империи. Проарабский крен в отношении к Антиохийскому и Иерусалимскому патриархатам усиливал в рядах греческого духовенства чувства отчужденности и неприязни к арабской пастве и русскому консульскому и духовному присутствию в Сирии и Палестине.

Мощным толчком к всплеску антиарабских и антирусских настроений в рядах греческого духовенства Иерусалимской церкви послужило «Болгарское дело» 1872 г., открывшее новый этап в истории османоправославного миллета и положившее начало распаду миллет-и рум на национальные церкви. Если большинство православных арабов, священнослужителей и мирян поддержали стремление болгарских митрополитов к самостоятельному управлению Болгарской церковью без участия греческих митрополитов-фанариотов, то греческое духовенство всего миллет-и рум выступило против отделения Болгарской церкви от Константинопольского патриархата. В этом споре Порта выступила заодно с русским посольством в Стамбуле в поддержку болгар, поскольку их требования отвечали курсу Османов на ослабление авторитета рум миллет баши путем секуляризации («омирщения») Константинопольского патриархата, предусматривавшей перераспределение властных полномочий патриарха в пользу светских институтов в Фанаре. Православные общины Сирии и Палестины бойкотировали решение Константинопольского поместного собора об объявлении Болгарской церкви раскольнической. Отказ патриарха Кирилла (обвиненного святогробцами в том, что тот являлся «раскольником и пособником России») поставить свою подпись под соборным постановлением стоил ему патриаршей кафедры и отконвоирования из Иерусалима в Стамбул.

После обострения греко-арабских отношений и низложения святогробцами патриарха Кирилла в 1872 г. российское правительство ввело финансовые санкции против греческого духовенства Иерусалимского и Антиохийского патриархатов. Поскольку доходы с их монастырских имений в Молдавии и Валахии были в 1864 г. конфискованы румынским правительством, действия Петербурга серьезно сказались на материальном положении этих двух диоцезов рум миллети.

В условиях обострения греко-арабского противостояния в Антиохийском и Иерусалимском патриархатах Петербург занял ярко выраженную проарабскую позицию, что позволило православным сирийцам в 1899 г. восстановить арабское патриаршество на Антиохийском престоле. Энергичная работа российской дипломатии по обеспечению признания арабского патриаршества не только султаном, но и Румынской, Черногорской и Сербской церквами способствовала снятию блокады, введенной рум миллет баши в отношении Сирийской церкви. После избрания патриарха-араба в Дамаске греко-арабское противоборство в Антиохийском патриархате сменилось межарабским соперничеством за обладание руководящими постами в церкви между патриаршей «сирийской партией» и «ливанской партией», выступавшей за перевод патриаршей резиденции из Дамаска в Бейрутскую митрополию. В нем российская дипломатия и Святейший синод, как и в иерусалимских делах, не отказывали в поддержке патриарху и его партии. Лояльное отношение антиохийских патриархов-арабов и подавляющего большинства арабских митрополитов к политике России, выражавшееся, в частности, в содействии развитию сети русских школ в Сирии и Ливане, побудило Петербург возобновить выделение материальной помощи Сирийской церкви и даже увеличивать ее размеры.

Финансовая помощь Петербурга сиро-палестинским диоцезам была весьма солидной. Только за шестилетнее пребывание в России иерусалимского архиерея (1833–1839 гг.) ему удалось собрать «на Гроб Господень» внушительную «милостыню» в размере 700 тыс. рублей (737, с. 220). С 1840-х гг. Правительствующий синод стал направлять по линии МИД через императорскую миссию в Константинополе регулярную финансовую помощь на нужды Иерусалимской и Антиохийской церквей. Несмотря на то что Святогробский монастырь надежно хранил свои внутренние тайны от посторонних лиц, одна из них была хорошо известна отцу Порфирию (Успенскому). Русский архимандрит, уверенный в том, что святогробцы «в сущности, боялись обнаружения количества доходов», полагал, что, если об этом станет общеизвестно, то греческому духовенству «тогда совестно уже будет нищенствовать» (593, с. 723). Пытаясь умозрительно представить размер средств, направленных в Иерусалим святогробцам «на защиту Святых мест» от посягательств на них со стороны католиков, В.Н. Хитрово писал: «Если бы сосчитать все то, что при подобном положении дел перешло через руки тех и других, латинян и православных, к магометанам, то смеем думать, – оно как толстой золотой корой покрыло бы не только Палестину, но и Сирию» (650, с. 22).

Оказание материальной и политической поддержки Иерусалимскому патриархату не обеспечило России возможности влиять на его Синод и Святогробское братство. Греческое духовенство, верное духу и букве «Великой идеи», сохраняло лояльность по отношению к Греции, не забывая при этом демонстрировать верноподданнические чувства османскому султану. Следует признать, что в идеологическом противостоянии панэллинизма, панславизма и панарабизма греки Османской империи и Греческого королевства оказались гораздо сплоченнее славян и арабов. Петербургу так и не удалось укротить святогробских мятежников, которые после 1872 г. взяли на вооружение тактику смещений своих патриархов, опираясь при этом на поддержку османских властей. Не под силу Дворцовой площади оказалась и другая задача – получить доступ к контролю за расходованием Иерусалимской патриархией финансовых средств, поступавших из России. Курс Петербурга на привлечение греческих митрополитов на свою сторону путем оказания им финансовой помощи оказался безрезультатным. Святогробское братство все равно испытывало больше доверия и расположения к консулам Греческого королевства, чем к дипломатическим представителям Российской империи.

Несмотря на ряд серьезных просчетов в церковной политике, Россия в конце XIX – начале XX века добилась внушительных результатов, прежде всего в деле укрепления своего присутствия на православном Востоке. Этому во многом способствовало появление в начале 1880-х гг. в Палестине еще одного российского учреждения – Императорского православного палестинского общества, под эгидой которого в Сирии, Ливане и Палестине создавались русские школы для арабов.

Восстановив в течение двух десятилетий после Крымской войны свой военно-политический потенциал, Россия с новыми силами приступила к энергичному решению Восточного вопроса. Победа в русско-турецкой войне 1877–1878 гг. и подписанный по ее завершении Сан-Стефанский прелиминарный трактат позволили балканским народам обрести независимость от Порты, а России – попытаться закрепить свое влияние. За переговорами в Сан-Стефано последовал Берлинский мирный конгресс 1878 г., позволивший Франции, Австро-Венгрии и Великобритании поделить между собой лавры победы, одержанной Россией над Портой, а затем приступить к установлению своего контроля над североафриканскими, балканскими и средиземноморскими провинциями Османской империи.

В конце XIX – начале XX века эволюция и характер отношений российской дипломатии с Сирийским и Палестинским патриархатами в значительной степени определялись геополитическими процессами, вызванными политикой европейских держав. В этот период в Европе стали создаваться различные военно-политические блоки и союзы. Российский министр иностранных дел С. Д. Сазонов назвал этот процесс «браком по расчету», поскольку итогами его заключения становились коалиции, в которых бывшие противники превращались в союзников и наоборот. Россия не занимала позицию стороннего наблюдателя в данном процессе. Попытки Берлина усилить свое влияние на Стамбул и повышенный интерес германского кайзера Вильгельма II к Черноморским проливам вызывали серьезную обеспокоенность на Дворцовой площади. Петербург еще имел возможность сохранения союзнических отношений с Берлином, улучшения отношений с Парижем и усиления влияния на Стамбул (747, т. 3, с. 186). Однако в 1893 г. Россия вышла из «германского лагеря» и заключила оборонительный союз с Францией.

Николаю II удалось установить хорошие личные контакты с султаном Абдул Хамидом II и добиться от него ряда уступок, связанных с восточной политикой Российской империи. Разменной монетой в этой дипломатической игре стали такие внутриполитические проблемы Османской империи, как армянский вопрос, междоусобица в Македонии, восстание греков на Крите и как его следствие – греко-турецкая война 1897 г., а также восстановление арабского патриаршества в Антиохийской церкви.

На рубеже двух веков европейские державы серьезно готовились к перекраиванию политической карты мира. В начале XX века Балканы находились под контролем Австро-Венгрии. Германия, подчинив своему влиянию Порту, стремилась к установлению господства на Босфоре и Дарданеллах, создавая серьезную угрозу стратегическим интересам Российской империи. Подобная перспектива перечеркивала все надежды на успех русской восточной политики.

В 1907 г. под нажимом высокопоставленных дипломатов и сановников – англофилов (А.И. Нелидова, А.П. Извольского, С.Д. Сазонова и других) Россия пошла на заключение соглашения с Великобританией, а затем вступила в «Тройственное согласие» (Париж – Лондон – Санкт-Петербург) (763, с. 23). Вхождение в Антанту, как рассчитывали на Дворцовой площади, давало России шанс, в случае войны, существенно укрепить влияние на Балканах, отвоевать у Порты проливы, установить контроль над Стамбулом и Фанаром, чтобы через подчинение Константинопольского патриархата усилить русское влияние на православные церкви, возглавляемые греческими иерархами. Балканские войны 1912–1913 гг. послужили прелюдией к новой, более губительной и масштабной войне. Падение монархии и большевистская революция, выход России из военных действий и распад Османской империи свели на нет сам Восточный вопрос как международную проблему.

После первой мировой войны в жизни Антиохийского и Иерусалимского патриархатов начался новый нелегкий этап. Эти православные диоцезы оказались один на один с Францией и Великобританией, получившими от Лиги Наций мандаты на управление Сирией, Ливаном и Палестиной, без опеки Фанара, чьи полномочия были существенным образом урезаны новыми турецкими властями, а после свержения российской монархии – без щедрого «северного» покровителя.

Анализ материалов, спешно подготовлявшихся на Дворцовой площади сразу после начала Первой мировой войны, свидетельствует о наличии у российского МИД амбициозных замыслов не только в отношении Антиохийского и Иерусалимского патриархатов, но и Константинопольской церкви вместе с Константинополем. И если греческое духовенство Иерусалимской церкви воспринимало возможность победы России в войне со страхом за судьбу греческой ксенократии, то арабы Антиохийского патриархата связывали с ней надежды на скорейшее решение внутрицерковных проблем. Итоги войны не оправдали ни опасений одних, ни надежд других, превратив Антиохийский и Иерусалимский патриархаты, наряду с остальными религиозными общинами, в субъекты политики новых мандатных властей в лице Великобритании и Франции. Правда, теперь сирийским и иерусалимским иерархам было совершенно очевидно, что, в отличие от своих предшественников, они более уже не могли рассчитывать на поддержку России.

Приложения

Приложение № 1

Карта 1 (874, с. 263).

Провинции Османской империи в 1911 г.

Карта 2 (874, с.12).

Арабские провинции Османской империи в 1912 г.

Карта 3 (874, с. 231).

Великая Сирия в составе Османской империи в 1912 г.

Карта 4 (832, с. 5111).

Сирийский и Бейрутский вилайеты Османской империи с подразделениями на Иерусалимский мутасаррифлык и остальные санджаки вилайетов Великой Сирии

Приложение № 2

Положение Восточно-православной церкви в Восточной Римской (Византийской) империи

Положение Восточно-православной церкви в Османской империи

Приложение № 3

Статистические данные народонаселения сиро-палестинских провинций Османской империи II половины XIX – начала XX в. (таблицы 1—15)

Таблица 1.

Население Сирийского (аш-Шам) вилайета[1] в 1878–1914 гг.[2]

1878/79 гг.[3]

Таблица 2.

Население Сирийского вилайета по миллетам в 1911/12 гг.[4]

Иезидитский[5]

Таблица 3.

Население Дамаска по миллетам в 1885/86, 1898/99, 1911/12 гг.[6]

Таблица 4[7].

Население Халебского вилайета в 1880–1912 гг.[8]

Таблица 5.

Население Халебского вилайета по миллетам в 1897/98 г.[9]

Таблица 6.

Население Алеппо (Халеба) по миллетам в 1897/98 г. и 1911/12 г.[10]

1 тыс. 956[11]

Таблица 7[12].

Население Бейрутского вилайета

Таблица 8[13].

Население Бейрутского вилайета по миллетам в 1911/12 г.[14]

Таблица 9[15]

Население Бейрута по миллетам в 1899/1900 г. и 1911/12 г.[16]

Таблица 10[17].

Население «независимого санджака» Горного Ливана (Джебел-и Любнан санджак) по миллетам в 1888 г.

Таблица 11[18].

Этноконфессиональный состав жителей Иерусалима[19]

Таблица 12[20].