Антиохийский и Иерусалимский патриархаты в политике Российской империи. 1830-е – начало XX века

Сирийские православные установили более тесные связи с российским правительством через дамасское консульское учреждение, которое сыграло решающую роль в избрании в 1899 г. араба-митрополита Мелетия II Думани (1899—ф 1906 гг.) на Антиохийский патриарший престол. Зарубежные историки связывали это событие, прежде всего, с ростом антигреческих националистических настроений православных арабов в Великой Сирии. Лишь немногие из них, например, англичанин Дерек Хопвуд или официальный историк Антиохийской церкви Асад Рустум, намекали на некую причастность Петербурга к этому событию (931, т. 3, с. 271; 848, с. 171). Чуть большую осведомленность в этом вопросе продемонстрировал профессор-византинист А.П. Лебедев, который, сославшись на «Церковные ведомости» 1899–1900 гг., осторожно намекнул на роль Петербурга в деле избрания патриарха-араба: «Есть основания думать, что сирийцы обязаны таким счастливым результатом благовременному содействию со стороны России» (735, кн. II, с. 323).

То, что на стороне греческих митрополитов Антиохийской церкви (а значит, и Греческого королевства) выступала западная дипломатия (Великобритания, Франция и Германия), а также некоторые османские визири и паши, было отнюдь не удивительно. Не вызывал вопросов у современников и факт активной вовлеченности в конфликт российского консула в Дамаске и генерального консула в Бейруте, а также их непосредственного начальника – российского посла в Стамбуле. Однако то, что окончательное решение данного вопроса принималось на высочайшем уровне султаном Абдул Хамидом II и императором Николаем II, знали немногие.

Посол И.А. Зиновьев запросил Петербург разрешить выразить султану от имени императора благодарность за признание араба Мелетия в патриаршем сане. Находившийся на отдыхе в Ливадии Николай II дал свое согласие, поскольку поддерживал в то время добрые личные отношения с Абдул Хамидом II (522, л. 171–188). Растроганный патриарх Мелетий II в письме на имя министра иностранных дел графа Муравьева горячо поблагодарил российского императора Николая II за «благодетельное и справедливое попечительство» над патриаршими выборами103.

На церемонии интронизации Мелетия Думани в Мариинском кафедральном соборе самые почетные места были предоставлены консулу в Дамаске А.П. Беляеву и генеральному консулу в Бейруте князю Б.Н. Шаховскому (931, т. 3, с. 271).

На первую годовщину своего тезоименитства в ходе богослужения, по случаю которого собралось православное население Дамаска, патриарх Мелетий впервые помянул во время великого выхода «Святую Российскую Церковь» наравне с именами Константинопольского и Иерусалимского патриархов, публично продемонстрировав тем самым признательность Петербургу за покровительство, оказываемое автокефальному Антиохийскому престолу (239, л. 31). По распоряжению Мелетия, по правую сторону над патриаршим троном в Дамасском кафедральном соборе был водружен позолоченный герб Российской империи, закрепив раз и навсегда за русскими консульскими агентами право «предстоять одесную» (стоять первым по правую руку от. – М.Я.) патриарха, которое распространилось на все православные храмы Антиохийской церкви. С тех пор греческие консулы в Сирии уже не претендовали на самое почетное место рядом с Антиохийским первоиерархом, предназначенное для русского консула (там же, л. 31; 437, л. 449–450). Этот шаг был воспринят греками весьма болезненно.

Избрание патриархом араба привело к временному бойкоту Антиохийского патриарха со стороны «сообщества греческих патриархов и кириархов», которые в течение нескольких лет относились к единоверному патриарху-османлы как к изгою. Никто не хотел официально признавать араба Мелетия в патриаршем сане до тех пор, пока этого не сделал рум миллет баши.

Первым, кто официально откликнулся на приветственные известительные грамоты Мелетия и признал его патриархом, стал Всероссийский Святейший Правительствующий синод (в ответной грамоте от 31 декабря 1899 г./12 января 1900 г.)104. В ответ на призыв патриарха Мелетия Николай II поручил МИД добиться признания Антиохийского патриарха от Черногорской, Сербской и Румынской церквей (241, л. 45; 243, л. 49, 51–52). Благодаря усилиям посланника в Бухаресте Н.А. Фонтона, министра-резидента в Цетинье П.М. Власова и посланника в Белграде Н.В. Чарыкова патриарх Мелетий получил официальные ответы на свои известительные грамоты от православных иерархов: митрополита автокефальной Румынской церкви владыки Примаса (май 1900 г.), митрополита Черногорского Митрофана (1901 г.) и митрополита Сербского Иннокентия (январь 1902 г.), в которых они безоговорочно признавали араба-антиохийца в патриаршем сане (246, л. 59; л. 64–65; 247, л. 27–28; 258, л. 33—ЗЗоб). Таким образом, негласно объявленная греческими патриархами и кириархами «вселенская блокада» в отношении Антиохийского патриарха-араба была прорвана при содействии России.

Признавая заслуги российского консула в деле избрания араба Мелетия II Думани на патриарший престол в 1899 г., руководство Министерства иностранных дел на Певческом мосту105 произвело А.П. Беляева в генеральные консулы106. Это решение было с удовлетворением воспринято православными арабами Дамасской епархии (420, л. 14—18об). Благодаря содействию российского посольства на

Босфоре в «Бейрутском деле» в 1901 г. Мелетий Думани смог добиться признания Портой административного разделения Бейрутско-Ливанской митрополии на две самостоятельные епархии – Бейрутскую и Ливанскую107 – после смерти тамошнего правящего архиерея митрополита Гавриила († 7 января 1901 г.).

За всеми перипетиями в Большой Сирии внимательно следили на Дворцовой площади и в Святейшем Синоде. Правда, после отставки К.П. Победоносцева (1905 г.) пост обер-прокурора стал замещаться практически с той же частотой, что и пост министра иностранных дел. Судьбу претендентов на обер-прокурорское кресло чаще всего решали не их профессиональные способности, а влияние и авторитет стоявших за ними придворных особ, политических партий и группировок. Подобное положение вещей сразу сказалось на эффективности деятельности Духовного ведомства за рубежом, заметно сдавшего свои позиции Министерству иностранных дел в плане получения оперативной информации об обстановке в патриархатах рум миллети. В апреле 1908 г. обер-прокурор Св. Синода П.П. Извольский (1906–1909 гг.)108 был вынужден официально обратиться к своему родному брату и одновременно министру иностранных дел А.П. Извольскому (1906–1910 гг.)109 с запиской, в которой выражал просьбу расширить «круг наблюдений» МИД за церковной жизнью на Востоке, «включив в него жизнь самой церкви, ее отношения к Государству, к пастве и к другим церквам, и внутреннюю созидательную работу в недрах самой церкви… и важнейшие акты церковного законодательства и управления» (513, л. 135—135об; 334, л. 19; 334, л. 34– 134об). Обращение обер-прокурора к главе Внешнеполитического ведомства, с которым Всероссийский синод негласно конкурировал в XIX веке в борьбе за получение более доверительной и объективной информации для Зимнего дворца, стало фактическим признанием превосходства информационных источников Первого департамента МИД над Духовным ведомством синода касательно положения дел в православных патриархатах Османской империи.

Примечательно, что до конца XIX века Петербург не проявлял серьезного интереса к финансовому состоянию Сирийской церкви из-за непрекращавшейся борьбы фанариотов и святогробцев за управление Антиохийской кафедрой. Тогда для России было важнее развивать систему школ по линии ИППО, нежели финансировать Дамасскую патриархию, получавшую приказы напрямую из Святогробского монастыря, Фанара и Афин. Избрание арабского патриарха на Дамасский патриарший престол в корне изменило ситуацию. Мелетий II Думани попросил российского посла предоставить материальную помощь, поскольку, по информации патриарха, доходы его кафедры тогда составляли 15–20 тыс. франков в год, что было явно недостаточно для покрытия расходов (242, л. 48). Просьба патриарха Мелетия и повторное обращение Петербургского синода в императорский МИД встретили положительный отклик на Певческом мосту.

Освобождение от навязчивой опеки Фанара и святогробцев не улучшило общего финансового положения Антиохийского патриархата, доходы от епархий которого сокращались, проценты же с капитала на счете в Афинском банке составляли незначительную сумму. Однако эти обстоятельства отнюдь не означали, что православные христиане Сирии бедствовали. В ответ на просьбы архиереев Сирийской церкви оказать материальную помощь некоторые зажиточные арабы не стеснялись заявлять, что в роли благотворителей вместо сирийских архонтов путь теперь выступают русские меценаты.

И действительно, вскоре в роли влиятельного благотворителя стало выступать ИППО, распространившее свою деятельность далеко за пределы исторической Палестины – на территории Сирии и Ливана. Палестинское общество передавало в распоряжение российского посольства сумму, из которой консул в Дамаске выдавал пособия нуждавшимся антиохийским иерархам. Мелетий ежемесячно принимал, по словам посла И.А. Зиновьева, скромную «негласную субсидию», или «почетное пособие» в 50 фр. золотых (375 руб.), епархиальные архиереи же негласно получали от консула Беляева по 15 фр. золотых (423, л. 26–32).

По рекомендации императорского посольства в Константинополе с начала XX века Антиохийская патриархия ежегодно получала из России по линии ИППО от 20 до 40 тыс. рублей. Из этих средств формировались суммы, предназначавшиеся на содержание патриарха и его причета со всем штатом патриархии (около 50 человек), на денежные и вещевые пособия бедным и на православные училища («на школьное дело») (523, л. 189—193об; 510, л. 77—88об; 309, л. 181). Необходимость подобной помощи была очевидна российскому консульству. Тем не менее в «весьма секретном донесении» послу И.А. Зиновьеву А.П. Беляев сообщал, что еще покойный митрополит Герасим Яред не раз доверительно советовал ему: «Не давайте на руки ни патриарху, никому из архиереев зараз крупной денежной суммы. Пользы от сего не будет никакой. Помогайте нам исподволь для поддержания собственно подобающаго нашему сану положения. И только строго проверив наши ходатайства о более крупном денежном пособии, выдавайте нам на то или другое дело единовременную сумму» (423, л. 26–32). Другими словами, владыка настаивал на обязательном контроле российской стороны за расходованием крупных денежных выдач, которые целесообразно было осуществлять небольшими частями (там же, с. 26–32).

В 1902 г. по желанию председателя ИППО великого князя Сергея Александровича и при поддержке обер-прокурора Правительствующего синода К.П. Победоносцева посол И.А. Зиновьев добился получения султанского фирмана о признании за учрежденными ИППО в Сирии учебными заведениями статуса «русских школ» (по примеру западных миссионерских школ), независимых от Антиохийской патриархии и полностью финансируемых из Петербурга. К тому времени в Дамасском и Бейрутском вилайетах их число достигало 82. Обучение в них велось на арабском языке (263, л. 5; 267, л. 23—26об; 511 л. 99-106, 523, л. 189-193об).

Вполне очевидно, что при таком отношении Петербурга к Сирийской церкви патриарх-араб Мелетий Думани считал для себя престижным состоять почетным членом Императорского Православного Палестинского Общества, возглавляемого членом российского императорского дома. Среди Иерусалимских патриархов почетных членов ИППО не было.

С избранием на патриарший престол в 1906 г. второго арабского патриарха Григория IV Хаддада финансовое положение Антиохийской патриархии заметно ухудшилось. Причину этого консул в Дамаске князь Б.Н. Шаховской усматривал в личности самого патриарха Григория Хаддада. Он отмечал «несостоятельность патриарха в денежных делах, его небрежность в них и расточительность из-за желания следовать системе (так в донесении. – М.Я.) распоряжения Иерусалимской патриархией деньгами, полученными из России» (522, л. 171–188). Подход святогробцев был прост: «тратить как можно больше и делать долги, чтобы доказать крайнюю бедность и нужду в деньгах и, таким образом, тянуть их из России» (там же, л. 171–188)110. Антиохийский предстоятель Григорий решил ввести в своей церкви проверенную временем «святогробскую» систему получения субсидий от России.

В 1907 г. новоизбранный патриарх Григорий IV по примеру иерусалимских патриархов обратился с ходатайством о материальной помощи на имя императора Николая II, который начертал на полях телеграммы консула в Дамаске Г.Д. Батюшкова резолюцию: «Следует помочь» (508, л. 72—72об). К докладу министра иностранных дел А.П. Извольского царю (17 июля 1908 г.) была приложена записка находившегося тогда в отпуске в Петербурге посла в Константинополе И.А. Зиновьева. В ней автор рекомендовал выделить патриарху Григорию Хаддаду единовременное пособие в размере 30 тыс. руб. Зиновьев также предлагал назначить патриарху ежегодное пособие в размере той же суммы «ввиду скудных источников доходов Антиохийской церкви, отягченной к тому же непрерывною борьбою не только с иноверным прозелитизмом, но и с греческим влиянием, покушающимся на ея самостоятельность» (там же, л. 72– 72об). В свою очередь, министр А.П. Извольский в своем докладе рекомендовал отпускать означенные суммы из капитала, «образованного остатками доходов Молдавских монастырей» в Бессарабии и находившихся в распоряжении МИД. При этом министр предлагал пересылать денежные средства через консульство в Дамаске и возложить на него «наблюдение за правильным расходованием их на действительныя нужды Церкви» (там же, л. 72—72об).

Попытки российского генерального консула в Дамаске князя Б.Н. Шаховского добиться российского контроля за расходованием полученных из России средств вызывали неприязнь у сирийских митрополитов, которые стали жаловаться на поведение российского консульского корпуса в Бейруте и Дамаске, в том числе на действия дамасского консула (507, л. 71, 74). В газете «Новое Время» была даже опубликована заказная анонимная статья, получившая отклик в египетской, турецкой и другой зарубежной прессе (510, л. 77—88об). В ней подвергались нападкам требования князя Шаховского к митрополитам предоставлять ему письменные отчеты с указанием, на какие церковные нужды те планировали направить полученные из России средства. В статье позиция российского консула интерпретировалась как вмешательство во внутренние дела церкви и «оскорбление чувства клира и даже национального самолюбия народа» (509, л. 73). Анонимный автор статьи обвинил князя Шаховского в посягательстве на «автономность церкви в Турции», приписав ему «стремление узурпировать права синода патриархии, единственнаго учреждения, имеющаго права требовать отчета и контролировать произведенные расходы пожертвованных сумм» (там же, л. 73). Досталось в статье и генеральному консулу в Бейруте князю Гагарину, который, по словам ее автора, совершенно не заботился об «интересах православия и православных в районе его консульства» (там же, л. 73). По мнению князя Шаховского, обвинения и нападки на бейрутского генконсула были вызваны раздражением антиохийского клира на доклады князя Гагарина своему послу, в которых генеральный консул сообщал о нелицеприятных для антиохийского духовенства фактах, «оглашение которых не могло быть в интересах этих клиров» (там же, л. 73). Информированность сирийского духовенства о содержании рапортов российских консулов с нелестными характеристиками некоторых архиереев-антиохийцев свидетельствовала об утечке информации из Петербурга в Дамаск, как это имело место и в отношении аналогичных сведений генконсула и начальников РДМ в Иерусалиме в отношении святогробцев.

Новый министр иностранных дел С. Д. Сазонов в адресованном послу Н.В. Чарыкову доверительном письме (с приложенной к нему копией статьи из «Нового Времени») поддержал критику автора статьи и недовольство сирийских митрополитов, обвинив российского консула в Дамаске во «вмешательстве во внутренние дела Патриархии» и нарушении точного смысла «всеподданнейшего» доклада министра А.П. Извольского (от 17 июля 1908 г.) императору Николаю II.

О раздражении министра посол Чарыков уведомил своего консула в Дамаске. В ответ на обвинения министра Сазонова твердо убежденный в своей правоте князь Шаховской направил в Константинополь секретное отношение своему послу. В нем он обстоятельно аргументировал свою позицию, отклонив обвинения министра и изложенные в анонимной статье нападки в свой адрес и в адрес князя Гагарина. Консул Шаховской подчеркивал в своем документе, что назначенную в 1908 г. российским императором ежегодную субсидию на поддержку православия в Антиохийском патриархате в размере 30 тыс. руб., а также разовую сумму в 30 тыс. руб. консул в Дамаске получил из Петербурга. Тогда же деньги были вручены патриарху для расходования по его личному усмотрению. Григорий Хаддад выдал из присланных денег митрополитам свыше 15 тыс. руб., то есть больше половины всей субсидии. На каждую из тринадцати митрополий приходилось в среднем по 900 руб. В 1909 г. повторилось то же самое с той лишь разницей, что консул передал патриарху лишь половину всей субсидии, а остальную часть в И тыс. 250 руб. распределил непосредственно среди митрополий. Остаток в размере 3 тыс. 750 руб. князь Шаховской от имени консульства в Дамаске пожертвовал на ремонт старых и постройку новых церквей. При распределении финансовых средств консул Шаховской применил «диверсифицированный» метод выдачи субсидий митрополиям, когда имевшие значительные доходы от своей зажиточной паствы митрополиты (Бейрутский, Триполийский и Хомский) получали от консула меньше, чем, например, митрополит Ливанский, находившийся в более трудных условиях, чем его упомянутые собратья. Размер субсидии и сроки выдачи определялись также с учетом отношения арабских митрополитов к России и ее учреждениям в Сирии. Тот, кто высказывался против расширения там российского присутствия, рисковал лишиться пособия. Такое решение было принято по согласованию с послом В.Н. Чарыковым, в частности, в отношении Аккарского митрополита Василия, который, как писал князь Шаховской, из-за «непристойного поведения» и «своих выходок» в отношении ИППО в 1909 г. был лишен материальной помощи, а в следующем году не получил в срок материальной помощи в размере 900 руб. (120 франц. золотых) для своей епархии (510, л. 77– 88об; 511, л. 99—106). Именно такой порядок распределения средств и вызвал недовольство некоторых митрополитов, пожаловавшихся на это в Петербург. В результате на следующий 1910 г. деньги были вновь посланы русскому консулу в Дамаске князю Шаховскому для передачи патриарху и распределения средств среди антиохийских епархий. Из полученных 30 тыс. руб. половину консул опять передал патриарху, а остальные средства распределил между митрополитами Антиохийского патриархата. При этом деньги, как и в предыдущий раз, распределялись между ними неравномерно. Некоторые получили по 50 лир (400 руб.) или 60 лир (480 руб.), а другие – по 120 (960 руб.) и даже по 150 (1 тыс. 200 руб.) лир. Когда же консул затребовал от митрополитов письменных отчетов о том, на какие церковные нужды будут употреблены выданные суммы, в архиерейских рядах прокатился неодобрительный ропот, а в петербургской газете была напечатана анонимная статья (509, л. 73).

Как это ни странно, но примененный князем Шаховским порядок распределения субсидий вскоре был поддержан Антиохийским патриархом. Григорий IV Хаддад, поначалу воспринявший такую схему раздачи пособий с неодобрением (поскольку не вся сумма поступала в его распоряжение), вскоре оценил для себя ее выгоду. Отныне он был избавлен от настойчивых личных обращений митрополитов с просьбами выделить им дополнительные средства из патриаршей казны, получив возможность переадресовывать обращавшихся к нему архиереев к российскому консулу. Об этом Григорий Хаддад не раз говорил консулу Шаховскому (510, л. 77—88об).

Антиохийская казна пополнялась за счет двух источников – внутреннего и внешнего. Первый вид ресурсов (не более 20 тыс. франков) складывался из доходов со ставропигиальных монастырей, треб, окружного сбора, пожертвований, почтовых денежных переводов от членов антиохийской православной общины в США111 и т. и.; второй – из доходов извне. В них входили: 1) проценты с капитала в Афинском банке (до 3,5 тыс. франков в год); 2) доход с имений в Бессарабии (в среднем 23,5 тыс. франков); 3) предоставленная Николаем II в 1908 г. ежегодная субсидия из России в 80 тыс. франков (30 тыс. руб.). В сумме это составляло 127 тыс. франков. Таким образом, с началом регулярных финансовых поступлений из России в 1908 г. Антиохийский патриархат стал существовать преимущественно за счет этого источника доходов (522, л. 171–188).

Несмотря на регулярную экономическую помощь Петербурга, финансовое положение Антиохийской патриархии не улучшалось. Так, например, патриарх Мелетий, не получавший из России никаких регулярных субсидий, по прошествии 7 лет своего патриаршества оставил после себя в патриаршей казне долг в размере 700 лир (560 руб.), тогда как владыка Григорий Хаддад только за первые два года своего патриаршества накопил долг в 80 тыс. франков (30 тыс. рублей). Патриарх Григорий обратился к князю Шаховскому с настоятельной просьбой об увеличении ежегодной субсидии до 10 тыс. османских лир (80 тыс. руб.). В ответ на это консул в Дамаске рекомендовал в докладе послу в Константинополе безусловно отклонить ходатайство патриарха, поскольку, по его мнению, удовлетворение подобной просьбы могло бы привести к «деморализации Патриархии и толкнет ее на путь расточительности и дальнейших вымогательств» (520, л. 164–165; 521, л. 167–168).

Григорий IV Хаддад все же не терял надежду на то, что в Петербурге услышат его просьбы. С этой целью патриарх решил привлечь к себе внимание российского двора весьма нетривиальным способом. Чтобы как-то расположить к себе российского монарха, в своем прошении на его имя патриарх Григорий сначала выразил признательность российскому императору за предоставляемые с 1908 г. субсидии, а затем предложил направить в Петербург специальную депутацию из числа антиохийских митрополитов и мирян, чтобы поблагодарить Николая II от имени Антиохийской церкви за его личное попечение о ее нуждах. Григорий IV пожелал поднести ему «некоторые местные изделия и старинные рукописи Евангелия» и даже учредить в Эрмитаже специальный «отдел древностей Антиохийской Патриархии» для экспонирования в нем «церковных, исторических древностей» Антиохийской церкви. По его словам, эти древности в то время активно расхищались «иезуитами или попирались мусульманами» (516, л. 154—154об; 517, л. 156—157об). Первый (бывший Азиатский) департамент МИД передал вопрос на рассмотрение министра Императорского двора барона В.Б. Фредерикса112. Через несколько месяцев переписки с посольством в Константинополе барон все же вернул «Антиохийское дело» в МИД, отклонив предложение патриарха Григория Хаддада. Причиной отказа стало нежелание Императорского двора иметь дело с незаконным вывозом античных древностей из Османской империи в Россию, поскольку это прямо нарушало османское законодательство, в частности ст. VIII закона от 1907 г., который аккредитованные в османской столице посольства обязались соблюдать (518, л. 158—159об; 519, л. 160–161; 517, л. 156-157об).

Решить проблему финансовой задолженности и погашения процентов по долгам патриарху Григорию Хаддаду удалось только через четыре года, когда в 1913 г. ему представился удобный случай осуществить поездку в Россию113. С конца 1912 г. Григорий IV Хаддад стал выражать консулу Шаховскому свое желание поехать в Россию «для принесения поздравлений по случаю празднования 300-летия Дома Романовых» и участия в юбилейных торжествах (537, л. 9—10). Вскоре патриарх получил от Николая II официальное приглашение (536, л. 11). В основе решения патриарха Григория Хаддада лежало стремление поправить финансовое положение своей казны за счет поездки в Россию «за милостыней» по примеру своих антиохийских предшественников XVI–XVII веков (540, л. 38). Посол в Константинополе М.Н. Гире114 писал в Петербург, что «приезд Патриарха Григория весьма желателен и произведет выгодное для (российских. – М.Я.)… интересов впечатление на местное население Сирии» (537, л. 9-10; 538, л. 41).

В поездке патриарха Григория сопровождали сирийские клирики и архонты, а также императорский консул в Дамаске князь Б.Н. Шаховской (541, л. 19; 542, л. 20; 543, л. 65; 931, т. 3, с. 322–323)115.

18 февраля 1913 г. патриарх Антиохийский Григорий прибыл в Одессу на борту российского парохода «Царь». Местный градоначальник получил срочные указания от посла М.Н. Гирса и обер-прокурора Св. Синода В.К. Саблера устроить торжественную встречу патриарха с колокольным звоном и предоставить ему особый вагон для доставки личного гостя императора и сопровождавших его лиц в российскую столицу.

Антиохийский первосвятитель был принят в Зимнем Дворце 27 марта 1913 г. Николаем II, которому владыка Григорий собственноручно вручил письменный «доклад о современном состоянии и нуждах Антиохийскаго Патриархата», сводивший к настоятельной просьбе о материальной помощи (547, л. 56—59об; 545, л. 48—51об; 546, л. 52—55об; 931, т. 3, с. 367)116. Царь наградил патриарха золотой юбилейной медалью в честь 300-летия дома Романовых и орденом Св. Александра Невского I степени, а также даровал первоиерарху Григорию крест для митры, усыпанный алмазами (там же, т. 3, с. 370).

В прошении, поданном патриархом лично в руки императору, Григорий IV Хаддад просил Николая II о материальной помощи Антиохийской церкви, обремененной острейшим финансовым де-фицитом. Обращению был дан ход, в результате чего 30 мая 1913 г. императорский кабинет министров на своем заседании рассмотрел и утвердил два документа: представление обер-прокурора Святейшего синода В.К. Саблера о назначении пособия на нужды Антиохийского патриархата (единовременного в 140 тыс. рублей и ежегодного по 49 тыс. 300 руб.), а также положительную рекомендацию министра С. Д. Сазонова (от 28 мая 1913 г.). Правительство поддержало предложения Святейшего синода и МИД, поручив статс-секретарю В.К. Саблеру «неотлагательно войти в Государственную Думу с представлением об отпуске из казны 50 тыс. руб. для выдачи их в единовременное пособие Антиохийскому Патриарху на неотложныя нужды ввереннаго ему патриархата» (544, л. 46).

Это решение спасало Антиохийскую патриархию от финансового краха. В том же 1913 г. Антиохийский патриарх, воодушевленный решением российского правительства, посетил в Горном Ливане ставропигиальный Свято-Ильинский монастырь в Шувейре (дайр мар Мяъяс аш-Щувайр)117, в котором подвизались десятки русских монахов с Афона118. Еще до поездки в Россиию, патриарх Григорий с согласия местной православной общины передал эту горную обитель русским насельникам в управление и «во всегдашнее владение», после чего местное население стало называть монастырь «русским» (ад-дайр ар-русий)119. Однако в 1915 г. из-за разразившейся первой мировой войны османские власти приказали всем российским подданным монахам удалиться из монастыря и покинуть пределы Османской империи (931, т. 3, с. 370).

Политика покровительства российского правительства православным христианам в Сирии и Палестине вызывала повышенный интерес у неправославных общин, ставших объектом непрекращавшихся попыток прозелитизма Римско-католической церкви. В 40-х и 50-х гг. XIX века сиро-яковитские патриархи (соответственно Иаков в 1842 г., Илияс в 1850 г. и Игнатий в 1852 г.)120 обращались в российскую миссию в Константинополе с просьбами оказать им покровительство и защитить от притеснений католиков и османских властей. С разрывом отношений между Османской и Российской империями в 1853 г. из-за начала Крымской войны переговоры прекратились. После восстановления дипломатических отношений между Петербургом и Стамбулом в 1856 г. обращения сиро-яковитов в императорскую миссию на Босфоре возобновились. Тогда к призывам о помощи добавились голоса сирийских армян и униатов. В 1859 г. в лоно Антиохийской православной церкви вошли 300 армянских семей (около полутора тыс. чел.). Если переговоры с сиро-яковитами

так и не привели к конкретным результатам, то контакты российских дипломатических и церковных представителей с антиохийскими греко-католиками, среди которых было немало купцов, оказались более продуктивными. Было очевидно, что для Дворцовой площади возвращение в православие греко-католиков могло бы содействовать задачам восстановления и усиления политического влияния России на восточных христиан Великой Сирии, особенно после поражения в Крымской войне. В 1859 г. российский посланник А.Б. Лобанов-Ростовский провел результативные переговоры с лидером сироливанских униатов, викарием Греко-католического патриарха Климента архимандритом Джильбарой о возможности воссоединения его небольшой паствы униатов с Антиохийской православной церковью (592, с. 149). Существенную помощь в этом посланнику оказал начальник Русской духовной миссии в Иерусалиме епископ Кирилл (Наумов). В Дамаск был направлен из Бейрута вице-консул российского генерального консульства Н. Мокеев, который передал крупные денежные суммы местным униатам и тем самым добился перехода всей дамасской общины греко-католиков в лоно православия (752, с. 78–79). В 1860 г. примеру дамасских единоверцев последовала большая часть бейрутской униатской общины. В декабре того же года униатские уполномоченные (Джильбара и Хури Ханна) подписали акт о переходе в православие 700 дамасских и 1 тыс. 200 бейрутских греко-католиков (там же, с. 79). Тем не менее после трагических событий 1860 г. в Дамаске и на Ливане, когда на помощь христианам пришла Франция, многие новообращенные в православие вновь приняли унию или католичество. Как писал архимандрит Леонид (Кавелин), эти события «подоспели очень кстати, чтобы уничтожить опасения латин и надежды греко-униатов» на Россию (592, с. 149).

В Палестине арабы-христиане тоже пытались обратить на себя внимание российского кабинета. В 1882 г. 160 католиков – жителей селения Магдаль121 близ Назарета вернулись в лоно православия. Для этого Палестинскому обществу пришлось удовлетворить поставленное перед ним арабами условие построить в их селении школу и православную церковь, а также обеспечить содержание местного священника (424, л. 47—48об).

В 1900 г. архиепископ сиро-католиков в Хомсе и Хаме Грегуар Джурджи Шахин попросил генерального консула А.П. Беляева посодействовать в переговорах с патриархом Мелетием о принятии его с его паствой в лоно Антиохийской православной церкви (244, л. 53)122.

В июне 1910 г. к российскому консулу в Дамаске письменно обратился сиро-яковитский епископ Сададской епархии Петр с неожиданной для всех просьбой ходатайствовать перед синодом Антиохийской церкви о принятии его вместе с возглавляемой им сиро-яковитской паствой в православие. Князь Шаховской представил письмо епископа Петра на рассмотрение Антиохийского синода, заседание которого проходило в Дамаске с 22 июня по 15 июля 1910 г. На вопрос митрополитов о мотивах такого решения епископ Петр ответил, что «благочестие, благоговение и все другия христианския качества, которые он заметил у русских в Иерусалиме, посеяли в его сердце любовь к православию, правильность и добродетели коего он замечает в добропорядочном поведении православных и в (их) богослужении» (506, л. 47–66; 931, т. 3, с. 362)123. Петр хлопотал также о разрешении им совершать обряды на «сирьякском» (ассирийском. – М.Я.) языке. Синод постановил принять сиро-яковитского епископа Петра в лоно Антиохийской православной церкви «на тех же основаниях, на каких были приняты в православие в России несториане»124. Синод постановил также постепенно вводить православные традиции и молитвы на арабском языке для вернувшейся в православие паствы после того, как все церковные книги будут приведены в соответствие с канонами православного вероисповедания (506, л. 47–66; 931, т. 3, с. 357–362). Антиохийские архиереи немедленно уведомили о своем решении Петербургский синод через российское консульство в Дамаске. Одновременно они направили в Петербург просьбу выделить необходимые субсидии для появившейся у них новой православной епархии, а также ее «епископу на школы и другия нужды». В 1912 г. митрополит Хомский Афанасий рукоположил владыку Петра в сан православного епископа «Садада и его окрестностей». Ставшая православной Сададская епископия поступала под надзор и попечение митрополита Хомского, который должен был оказывать ей и ее правящему епископу необходимое содействие. Сирийские православные христиане, видимо, уже рассматривали свой патриархат как чуть ли не одну из митрополий Греко-Российской церкви. В отличие от Антиохийской церкви, Иерусалимский патриархат, вернее, его Святогробское братство, существовавшее главным образом за счет российской финансовой помощи, было склонно скорее видеть себя субъектом Константинопольского патриархата, нежели частью Всероссийской церкви.

Балканская война 1912–1913 гг. внесла свои коррективы в решение Россией Восточного вопроса: в результате военных действий греческим войскам удалось оккупировать Афон. Афины при поддержке Лондона решились на этот дерзкий шаг, чтобы одним ударом отвоевать у Османов Святую гору, порвав, по словам эксперта российского МИД по церковным вопросам Г.С. Фонвизина, «последние нити, связывавшие Афон с Константинополем», чтобы затем «притянуть его к Афинам» (375, л. 1—37). В Афонском вопросе позиции Вселенского патриархата и Петербурга во многом совпадали, поскольку Россия хотела сохранить Афон под «духовным главенством» Константинопольского патриарха (там же, л. 1—37). В этом положении застала Фанар и Петербург Первая мировая война, которая остро поставила вопрос о дальнейшей судьбе проливов, Константинопольской церкви, Афона и Святой земли, а также Константинополя-Стамбула. Об этом свидетельствуют проекты секретных документов, над которыми ломали голову пытливые умы Министерства иностранных дел (там же, л. 1—37). Однако эти проекты так и остались на бумаге, не будучи утвержденными «Высшим начальством» МИД. Г.С. Фонвизину руководство МИД поручило подготовить секретную аналитическую записку о Святой земле с разработанным планом действий России на случай взятия русскими войсками османской столицы и проливов при победоносном исходе «Великой Европейской Войны», как именовали тогда на Дворцовой площади первую мировую войну. В октябре 1916 г. документ был подготовлен. В нем автор отмечал, что Константинопольская патриархия давно уже свыклась с мыслью о возможности русского прихода в бывшую византийскую столицу и даже с пугающей Фанар перспективой установления российского господства в Царьграде и «поступления Вселенской церкви под власть Русскаго Государства» (там же, л. 1—37). По замыслам Г.С. Фонвизина, в случае водворения российской власти в Константинополе к титулу российского императора и самодержца-автократора добавлялся бы титул «почетного ктитора» собора Св. Софии. Примечательно, что план Фовизина вобрал в себя многовековые предания, которые были хорошо известны в Османском государстве. Османлы – мусульмане и христиане – нередко пересказывали старинное предание, согласно которому с севера должен придти «белый царь» и возвратить всем христианам их древнейшие святыни, в том числе Св. Софию и константинопольский храм Влахернской иконы Божией Матери в их возрожденном былом величии. Под «белым царем» Османы и греки в Афинах и Стамбуле подразумевали именно российского императора. Символом «симфонии» императорской и патриаршей власти, по плану Фонвизина, должно было стать назначение при российском императоре Вселенского патриарха с титулом «почетного настоятеля» храма Св. Софии (там же, л. 1—37). При этом вопрос о восстановлении патриаршества в Российской империи для российского престола по-прежнему не стоял.

Начало «Великой европейской войны» многими на Дворцовой площади было воспринято как долгожданная возможность для России разрешить многовековой Восточный вопрос. После обстрела османским флотом российского черноморского побережья 29 октября 1914 г. российский посол М.Н. Гире со всем персоналом посольства покинул Стамбул. Защиту интересов России в Османской империи под договоренности между Петроградом и Римом стало выполнять посольство Италии в Стамбуле, при котором был временно оставлен атташе российского посольства Б.С. Серафимов. 2 ноября 1914 г. российское правительство объявило войну Порте. Все российские консульства спешно сворачивали свою деятельность на территории Османской империи, а их управляющие спустили с флагштоков императорские флаги. Российское генеральное консульство в Бейруте и все российские учреждения в Сирии осуществляли эвакуацию морским путем. В Иерусалим из Назарета были вызваны все сотрудники русской женской гимназии ИППО, а также весь педагогический персонал из Вифлеема, Бейт Джалы и Бейт Сахура. Все они вместе с консульством собрались отплыть пароходом из Яффы 20 октября 1914 г. Однако российский консул с сотрудниками генерального консульства в Иерусалиме были задержаны османскими властями в качестве заложников. Консульских агентов перевели в Дамаск, обменяв их затем на задержанных в России османских консулов. В результате генеральный консул в Иерусалиме получил из Петрограда приказ отправиться в Александрию со всеми своими сотрудниками и оставаться там для организации возвращения в Россию депортируемых из Палестины российских подданных, не пожелавших принять османского подданства (273, л. 3—Зоб).

По распоряжению командующего османским гарнизоном в Иерусалиме Закки-бея русские подворья в Иерусалиме и Назарете турки оставили в неприкосновенности: в опечатанных помещениях ничего не было конфисковано. Однако когда комендантом Иерусалима был назначен немец Кауфман, отношение к российскому имуществу резко изменилось: оба подворья были разграблены. Лучшие комнаты заняли османские офицеры, а комнаты для паломников были обращены в казармы (там же, л. 3—Зоб).

За возвращением российских паломников из Святой земли (сначала морем через Александрию в Салоники, затем по суше) пристально наблюдал из Петрограда Николай II. Император оставлял пометы (то синим, то оранжевым карандашом) на полях телеграмм своих генконсулов и лично контролировал отсылку средств на снабжение русских паломников-беженцев со Святой земли путевым пособием.

В случае необходимости консулы сопровождали паломников до границы соседнего государства125. Указания на выдачу средств поступали по линии ведомства православного исповедания канцелярии обер-прокурора Св. синода для обеспечения российских подданных, независимо от их религиозной принадлежности (274, л. 4; 275, л. 5).

После свержения монархии в России и прихода к власти в феврале 1917 г. Временного правительства проекты императорского правительства на православном Востоке утратили актуальность. Октябрьский переворот и последовавший затем в 1918 г. выход правительства большевиков из Первой мировой войны свел на нет вековые претензии России на наследство распавшейся Византийской и распадавшейся Османской империй.

Не суждено было сбыться многовековым ожиданиям единоверного христианского населения Османской империи на спасение «белого царя», который, придя к ним с Севера, победит исламскую власть. С крушением Российской империи у осколков православного миллета рухнули последние надежды на свою бывшую могучую покровительницу. На смену иноверной и иноплеменной власти Османов в Сирии и Палестине местные христиане получили новые мандатные власти Великобритании и Франции.

Примечания

1 Митрополит Михаил Сирин, по преданию, был выходцем из Сирии и являлся учеником будущего патриарха Антиохийского Иоанна V (995—1000 гг.) (931, т. 2, с. 378; 721).

2 В 1917 г. после падения монархии в России было восстановлено патриаршество и избран новый патриарх Московский и всея Руси Тихон (1917—† 1925), а Греко-Российская церковь была переименована в Русскую православную церковь.

3 В беседе с царем Алексеем Михайловичем патриарх Паисий выразил пожелание, чтобы «Бог сподобил царя наследовать престол царя Константина» (780, с. 13).

4 Хаджи происходит от арабского слова «поклонник» или «паломник» (ед. ч. хаджж, мн. ч. худжадж, также хаджидж).

5 Назначен послом в 1635 г., а прибыл в Стамбул только на следующий год.

6 Михаил Тарасов (1862 г.), Алексей Васильев (1683–1684 гг.), Никита Алексеев (1685–1686 гг.).

7 В 1681 г. в Константинополь в качестве посла прибыл окольничий Чириков, который там и скончался. С обязанностями посла успешно справился дьяк П.Б. Возницын. В 1699 г. в Царьград был направлен в качестве посла думный дьяк Е.И. Украинцев.

8 Петр Андреевич Толстой (1645–1729) – русский дипломат, прапрадед Л. Н. Толстого.

9 Первым важным султанским посланником в Европе стал Йирмисекиз Челеби Мехмед, прибывший 16 марта 1721 г. с кратким визитом в Париж, где он провел менее пяти месяцев. 3 августа того же года османский посол «по особым поручениям» покинул французскую столицу и вернулся в Стамбул (861, с. 171).

10 Венецианские послы заключались в замок в 1649 и 1714 гг., французские – в 1616, 1658,1659, 1660 и 1798 гг. (871). Первый раз Толстой пробыл в заточении 17 месяцев. В 1712 г. вместе с послом П.П. Шафировым и графом М.Б. Шереметевым Толстой вновь оказался в Эди Куле, откуда были освобождены все вместе в 1713 г. Другой русский министр-резидент в Константинополе А.М. Обресков (1768–1774 гг.) после начала войны с Османами и отказа принять ультиматум Порты был заключен в Семибашенный замок вместе с остальными членами вверенной ему миссии (709, с. 97). В 1789 г. султан упрятал в Эди Куле на 12 месяцев посланника Я.И. Булгакова (1781–1789 гг.).

11 11 (22) октября 1721 г. Сенат упразднил царский титул царя Петра I, провозгласив его императором.

12 В XVIII – начале XIX столетия слово «греческий» на всех европейских языках обозначало не этническое, а сугубо религиозное понятие в значении «византийский» или «православный».

13 В сентябре 1815 г. в Париже Россия, Австрия и Пруссия подписали акт о создании Священного союза, призванного олицетворять (при лидерстве России) содружество христианских народов и монархов. В течение двух последующих лет к союзу присоединилось большинство монархов Европы, за исключением Лондона и Рима.

14 Иоанн Антонович (Иоаннис Антоний) Каподистрия (1776–1831) – граф, дипломат, греческий и русский государственный деятель. В 1809–1827 гг. он служил в российском МИД. Статс-секретарь по иностранным делам Каподистрия занял в 1816 г. пост управляющего (совместно с К.В. Нессельроде) МИД и отвечал за сношения России со странами Востока. После начала греческого национально-освободительного движения (1821–1829 гг.) в 1822 г. Каподистрия взял бессрочный отпуск и поселился в Женеве. В 1827 г. И.А. Каподистрия был избран правителем Греции, в 1831 г. – пал жертвой заговора.

15 Данный орган был создан специально для коллегиального обсуждения и решения жизненно важного вопроса о дальнейшей судьбе Османской империи. Заседание проходило под руководством председателя Государственного совета В.П. Кочубея. В нем приняли участие: граф К.В. Нессельроде, военный министр граф А.И. Чернышев, замминистра юстиции Д.В. Дашков, бывший обер-прокурор князь А.Н. Голицын и член Госсовета и Комитета министров граф П.А. Толстой. Британский исследователь Мэтью Рендалл назвал созванный тайный орган «комитетом голубых лент», поскольку большинство его членов являлись кавалерами высшей награды Российской империи – ордена Св. Андрея Первозванного (883, с. 73).

16 В заседании также принимали участие наиболее авторитетные дипломаты России – посол в Лондоне Х.А. Ливен (за расчленение Османской империи), его заместитель Матушевич (против) и посол в Париже граф К.О. Поццоди-Борго (883, с. 73).

17 Комитет пришел к следующим выводам: «1) Выгоды от сохранения Оттоманской империи в Европе превышают его невыгоды; 2) Разрушения ея противно истинным интересам России; 3) Благоразумие требует предупредить ея падение, воспользовавшись всеми обстоятельствами, которыя могут еще представиться для заключения почетного мира; 4) Если же это событие было бы неминуемым, то России необходимо озаботиться, чтобы никакая посторонняя держава не предупредила нас занятием проходов в Черное море и 5) Что касается до участи земель, входящих в состав Турецкой Империи, то члены комитета полагали, что на этот счет следует согласиться с прочими Державами» (600, с. 38–39).

18 Всякий раз при обострениях Восточного вопроса российские министры иностранных дел (А.М. Горчаков в 1866 г., граф В.Н. Ламздорф в 1902 г., С. Д. Сазонов в 1914–1915 гг.) обращались к записке Дашкова. Недаром на судьбоносных этапах развития российской внешней политики на восточном направлении этот документ был регулярно востребован.

19 Николай Николаевич Муравьев (1794–1866) – дипломат и военный деятель. Был старшим братом А.Н. Муравьева (1805–1876). Он участвовал в русско-персидской войне 1826–1828 гг. и в русско-турецкой войне 1828–1829 гг. В 1833 г., возвратившись из Египта после переговоров с Мухаммадом Али, генерал Муравьев командовал русским десантом на Босфоре, а вице-адмирал Лазарев – флотом до тех пор, пока в мае 1833 г. туда не прибыл граф Орлов в качестве чрезвычайного императорского посла и главнокомандующего морскими и сухопутными силами (561, с. 160, 164).

20 См. гл. III, с. 124; гл. VI, с. 296–298.

21 Константий I (1870—† 1859) – Константинопольский патриарх. Он родился в Константинополе, учился в местной патриаршей школе, затем в Яссах, откуда в 1789 г. по рекомендации русского главнокомандующего П.А. Румянцева был направлен на учебу в Киевскую духовную академию. По завершении обучения в 1793 г. Константий состоял архимандритом Синайского подворья в Киеве, а в 1805 г. был избран архиепископом Синайской горы. Константий I владел греческим, латинским, французским и русским языками. После своей отставки владыка удалился на о-в Антигону и был снова избран архиепископом Синайским (591, с. 72–73).

22 Пера расположена в стамбульском районе Галата, где традиционно до сих пор располагаются дипломатические представительства.

23 По завершении строительства здания миссии в 1845 г. султан предложил архитектору Гаспару Фоссати взяться за капитальный ремонт мечети Айя София, который тот осуществил совместно со своим братом Джузеппе.

24 В 1897 г. он был переименован в Первый департамент, продолжая оставаться головным подразделением МИД (747, с. 325).

25 Примечательно, что западные историки образно сравнивают это «открытие» Османской империи перед Западной Европой с падением железного занавеса (861, с. 69).

26 В XVIII в. султан направлял в зарубежные столицы полномочных посланников с особой или чрезвычайной миссией из числа государственных чиновников, поскольку Порта еще не имела в то время при себе самостоятельного института послов и посланников (797, с. 44).

27 Термин «рейс эфенди» встречается в османских документах и до 1836 г.

28 Производное прилагательное от названия немусульманского квартала Пера.

29 См. приложения № 23, 24, 25.

30 Весьма содержательный обзор истории проникновения католических и протестантских миссионеров на Арабский Восток и анализ их прозелитической деятельности в арабо-османском обществе содержится в диссертации И.Г. Гудожник (705, с. 665).

31 Владимир Петрович Титов (1805–1891) – русский дипломат, писатель. С 1840 г. он служил поверенным в делах, а в 1843–1852 гг. – чрезвычайным посланником и полномочным министром в Османской империи.

32 Георгий Иванович Мострас (1787—† 1838) – российский вице-консул греческого происхождения. По сообщению графа Н.В. Адлерберга (1819–1892), «несчастный вице-консул в Яффе погиб от чумы» (576, с. 65). Его сын, коллежский асессор Мострас, был переведен в Бейрут под начало Базили, который в 1847 г. уволил его со службы за нерадивое отношение к оной (100, л. 156—157об).

33 Управляющие посольствами и миссиями разделялись на 4 класса: «послы», «посланники» (в 1800 г. эти две категории заменили «министров 2 ранга»), «министры-резиденты» и «поверенные в делах» (618, с. 70; 642, с. 13).

34 См. приложение № 28.

35 С развитием телеграфа во второй половине XIX в. консулы получили возможность передавать по нему оперативную информацию «шифром» и в открытом режиме.

36 См. Фонд 180 Посольство в Константинополе, опись 517/1 «Переписка российского посланника в Константинополе барона Г.А. Строгонова с Иерусалимским Патриархом Поликарпом» (1, л. И; 2, л. 15-16об; 3, л. 22; 4, л. 31–31 об; 5, л. 41) и «Переписка с Патриархами Константинопольским и Иерусалимским, с разными духовными лицами» (6, л. 6–7; 7, л. 30–31 об; 8, л. 32; 9, л. 33; 10, л. 44-45об; И, л. 3).

37 Архимандрит Арсений (русского происхождения) в 1818 г. основал Иерусалимское подворье (метохию) в Москве, став его первым настоятелем. С 1823 по 1836 г. он находился в Спасо-Евфимиевом суздальском монастыре под «строгим надзором». В 1836 г. по распоряжению патриарха Афанасия его отозвали в Стамбул, а затем он был помещен в монастырь Св. Саввы Освященного, где и скончался в середине 40-х гг. XIX в. (737, с. 271). После Арсения метохию в Москве возглавил грек-святогробец архимандрит Венедикт. На смену ему был определен иеромонах Григорий (там же, с. 233).

38 В 1839 г. К.М. Базили в письме А.Н. Муравьеву сообщал, что через Иерофея Фаворского и российскую миссию патриарху в Константинополь поступило около 2,5 млн. пиастров (600 млн. руб.). При этом, по данным Базили, секретарь патриарха «в 4 года нажил… миллион пиастров (621, с. 43).

39 В феврале 1837 г. Антиохийский патриарх Мефодий направил из Дамаска обер-прокурору А. А. Протасову письмо на имя Николая I о притеснениях, «чинимых там Католиками в отношении Православных Христиан и Духовенства». В письме содержалась просьба о выделении «пособия» на восстановление в Дамаске церкви во имя Святителя Николая Чудотворца» (136, л. 1; 137, л. 4—7об).

40 В фирмане 1837 г. речь шла о запрещении христианам изменять свое вероисповедание, то есть переходить из католической веры в православие и из православия в католичество или униатство. В документе также подтверждалось требование к католическому духовенству «сложить с себя» православное облачение (зайй ар-рум), чтобы не вводить в заблуждение православных арабов.

41 Камилавка – головной убор священников в форме расширенного кверху цилиндра без полей.

42 В одном из первых своих донесений Бутеневу Базили писал из Яффы в 1839 г.: «Что же касается до проживающего в Александрии Патриарха Антиохийскаго, с которым я активно поддерживал знакомство, то, по его словам, он ощущает мучительную необходимость продлить срок добровольного удаления своего из Антиохийской епархии, пока дело об облачении не будет завершено. Он даже предполагает полностью сложить с себя Патриаршие полномочия и удалиться в какой-нибудь монастырь, чтобы провести там остаток дней своих, ежели Греко-Униаты окончательно возьмут верх и хитростью добьются получения законнаго права носить их» (28, л. 4—5об).

43 В 1837 г. греко-католический митрополит Максим Мазлум был объявлен султаном «разрешенным главой» (раис мураххас) греко-католиков в Александрийском, Антиохийском и Иерусалимском патриархатах, которому официально «дозволялось» выйти из-под юрисдикции Антиохийского православного патриархата с переподчинением его Армяно-католической церкви. В 1848 г. Максим (саркастически называемый патриархом Мефодием «треглавым» Максимом) получил султанский берат с признанием его в качестве самостоятельного патриарха Греко-католического миллета, независимого от Армяно-католической церкви.

44 См. приложение № 10.

45 Униаты сочли себя проигравшей стороной в споре о камилавках. В конечном итоге их первоиерарх Максим согласился с тем, чтобы грекокатолическая камилавка имела в конечном варианте шестиугольную форму и фиолетовый цвет. У православного духовенства она осталась круглой и черной (931, т. 3, с. 15).

46 В донесении 1842 г. К.М. Базили писал: «Французский Консул пробовал убедить Патриарха (униата Максима. – М.Я.) на отличие цветом и знаком, а Мустафе-Паше говорил, что для Франции дело это само по себе не важно, но надо проучить Россию» (46, л. 367—368об).

47 Русское словосочетание «Белый царь» и османско-арабское «желтый царь» полностью коррелировалось, поскольку желтый цвет у Османов являлся отличительным цветом императорской парадной одежды.

48 См. приложение № 13.

49 Епископ скончался в Египетской пустыне во время рабочей поездки. Новым главой протестантского епископата стал швейцарец французского происхождения Самуэль Гобат (1846–1879 гг.) (934, с. 164–165).

50 После смерти третьего епископа в Иерусалиме Иосифа Барклая (1879– † 1881 гг.) прусский король не стал назначать своего епископа и вышел из совместного соглашения, поскольку считал, что данный проект отвечал в основном интересам Великобритании и Англиканской церкви (869, с. 17).

51 В число Братства входил и иеромонах Феофан (Говоров), будущий богослов, которого Греко-Российская церковь причислила к лику святых.

52 Янг прибыл к месту службы в Иерусалиме в 1839 г.

53 С 1832 г. у США в Яффе действовало консульское агентство, в округ которого входил и Иерусалим. В мае 1844 г. в Иерусалим был назначен консулом США Уардер Крессон, правда, без денежного довольствия. Узнав неделю спустя, что Крессон страдает психозом, решение о его назначении было аннулировано, однако «консул» уже отбыл в Иерусалим. Там он продолжал вести себя как полномочный консул США даже тогда, когда ему стало известно об отмене решения госдепартамента об учреждении консульства в Иерусалиме. В 1848 г., приняв иудаизм, он добровольно «ушел в отставку». Скончался Крессон в Иерусалиме в 1860 г. (815, с. 204).

54 В декабре 1841 г. Базили сообщал Титову: «Нет сомнения в том, что меры строгая в некоторых отношениях заслуживают порицания; но долговременная безнаказанность виновных и отступление Наместников от всякой строгости были главными причинами тех беспорядков прежняго времени, под тягостным впечатлением коих составлен мною проект правил. В сих правилах я вижу больше меру предостерегательную, или лучше сказать спасительную угрозу, чем существенный устав; ибо в точном соблюдении оных нельзя ручаться, доколе не будет в Иерусалиме чиновник для вящего смотрения (большего присмотра. – М.Я.) за поклонниками. | Кроме арестования одного поклонника на сутки и высылки одной поклонницы при самом моем вступлении в должность, никакой строгой меры не было до сего времени принято в Иерусалиме; но беспорядки прекратились одним впечатлением, произведенным от сих примеров» (36, л. 223–224).

55 «Атавизмы» подобного «монопольного» подхода сохраняются и поныне. Так, например, если сегодня российская паломница задумает остаться в женском Горненском монастыре Московского патриархата, то для этого ей надлежит вернуться из паломничества в Россию и получить соответствующее благословение патриарха Московского и всея Руси. При обращении в женский монастырь Марии Магдалины на Елеонской горе, принадлежащий Зарубежной церкви (РПЦЗ), женщина может быть беспрепятственно принята на месте в монастырь послушницей с дальнейшей перспективой пострижения в монахини.

56 Игумен (дикей, или настоятель) монастыря Св. Екатерины (Синайского монастыря) избирался братией из числа архимандритов обители и сразу возводился Иерусалимским патриархом в сан архиепископа.