Антиохийский и Иерусалимский патриархаты в политике Российской империи. 1830-е – начало XX века

Серьезную проблему для императорской миссии на Босфоре и Дворцовой площади представляли конфликтные отношения между христианскими общинами в Палестине, где разгорались споры за обладание христианскими святынями между греками, армянами и францисканцами. В Азиатском департаменте МИД понимали, что даже косвенное участие Петербурга в их разрешении вызывало недовольство Стамбула, рассматривавшего это как вмешательство во внутренние дела Османской империи. Деликатным моментом в традиционном для Иерусалима грекоармянском споре было еще и то, что его участниками выступали, с одной стороны, как традиционные союзники России – греки, так и армяне, многие из которых являлись российскими подданными. Последние составляли паству Армянской Апостольской церкви с духовным центром в Эчмиадзине на территории Российской империи. Ежегодно российские армяне в большом количестве посещали Иерусалим, где регулярно происходили грекоармянские столкновения (147, л. 1—1об; 148, л. 2—Зоб; 149, л. 4—5об). Чтобы положить конец греко-армянским распрям, вспыхнувшим с новой силой в конце 30-х – начале 40-х гг. XIX века, Николай I попытался даже выступить в роли миротворца. С этой целью в 1843–1844 гг. он пожаловал Армянскому патриарху Иерусалима Захарию «панагию, украшенную драгоценными каменьями», а наместнику Иерусалимского патриарха, архиепископу Лиддскому Кириллу – бриллиантовую панагию (71, л. 78—79об; 72, л. 82– 83об; 69, л. 179-179об: 74, л. 272-272об). Казалось, что после этого греческое и армянское духовенство, правильно воспринявшее сигнал Петербурга, прекратит споры. Однако вскоре междоусобица Святогробского и Армянского монастырей возобновилась, причем конфликтовавшие стороны, исходя из чисто конъюнктурных соображений, попеременно применяли тактику заключения временных союзов с францисканцами.

Император Николай I не раз заявлял о своем недовольстве тем, что иерусалимские и александрийские предстоятели проживали не при своих патриарших престолах, а в Стамбуле, на канонической территории Константинопольского патриарха, от позиции которого во многом зависело, согласится ли Порта выдать разрешительный фирман для «гостивших» в османской столице патриархов или нет. Такое положение вещей принижало их статус по сравнению с рум миллет баши и нарушало базовый церковный принцип автокефальности православных патриархов и их равенства между собой (735, кн. II, с. 326). Вот почему императорские посланники в Константинополе и российский консул в Бейруте настойчиво пытались убеждать Иерусалимских патриархов (сначала Афанасия, затем Кирилла) вернуться в Иерусалим на кафедру Св. Иакова (89, л. 272—275об). В финансовом отношении пребывание патриарха с «причетом» (свитой) в столице обходилось святогробской казне в 300 тыс. пиастров в год, тогда как в Иерусалиме, как полагали в Петербурге, издержки на содержание патриарха и его свиты были бы значительно меньше. К тому же двухвековое отсутствие патриархов в Иерусалиме способствовало падению дисциплины в святогробской среде (31, л. 136–141). В донесениях в Константинополь К.М. Базили жаловался на трудность общения с греческим духовенством: «Всего хуже то, что наместники никогда не говорят нет (подчеркнуто рукой Базили. – М.Я.), во всем согласны, все обещают, а решительно ничего не делают. Самую тяжкую сторону моих обязанностей составляют сношения с духовенством, особенно иерусалимским. Наместники несравненно превосходят и Пашей, и Эффендиев (османских чиновников. – М.Я.) изворотливостью и тонкостями Азиятской дипломатии. Я бы мог, наконец, заглушить в себе чувство Христианина и гражданина, строго ограничиться сферою моих Консульских дел; но и тут в отношении поклонников они не исполняют своих обязанностей, освященных письменными условиями» (43, л. 356—357об).

По сведениям российского консула, еще до его прибытия в Яффу в тамошнем российском вице-консульстве под управлением Г.И. Мостраса служил драгоман по фамилии Петрашевский, который был отозван из Палестины по просьбе греческого духовенства, недовольного тем, что драгоман был католического вероисповедания (94, л. 52—54об)59. Учитывая этот инцидент, К.М. Базили приходилось принимать во внимание подозрительное отношение и частую смену настроений святогробской братии в отношении российского консульского присутствия. Греческие монахи испытывали ревность и недовольство к русским пришельцам из-за Дружелюбного отношения к ним православных арабов. Неприятным сюрпризом для Базили стало резкое изменение поведения в отношении к себе со стороны своего близкого друга архиепископа Лиддского Кирилла после того, как тот был избран и утвержден новым патриархом Иерусалимским на Святогробском престоле60. «Надо ладить с этими господами, – писал Базили в Константинополь в 1846 г., – но если все ладишь, так они воображают, что их боишься. Если по милости Божией и по милосердию Министерства и мне удастся быть вскоре отозванным, то Патриарх объявит всем, что он сам просил о том нашего Государя. Ваше Превосходительство советуете мне быть к Патриарху приветливым; смею Вас уверить, что я более чем приветлив; но для человека, который еще в омуте первых восторгов власти, и упоен лестию, другаго средства нет, чтобы ладить с ним всегда, как разве во всем с ним соглашаться; этаго я не могу и по совести и по долгу службы» (там же, л. 52—4об). Примечательно, что эти строки генеральный консул писал не в официальном донесении или рапорте, а в частном письме, видимо, чтобы о нем не узнали по официальным каналам коллеги в Министерстве иностранных дел и не произошло утечки информации в Правительствующий синод, а оттуда – святогробцам. Аналогичными соображениями Базили руководствовался при написании своей книги, в которой он не стал откровенничать относительно того, как непросто складывались у него отношения с греческим духовенством.

Укрепление прямых связей Петербурга с «Матерью всех Церквей» в Иерусалиме усиливало зависть и раздражение Фанара в османской столице. По древнему обычаю Иерусалимской церкви, еще при жизни патриарх Иерусалимский с согласия рум миллет баши мог назначать себе преемника, причем это решение было священно для всех святогробцев. Таким образом патриархи сохраняли преемственность власти и церковной политики, не позволяя святогробским монахам посягать на непререкаемый авторитет первоиерарха, оставлявшего кафедру только со смертью. Это правило В.Н. Хитрово называл «наследственностью патриархов» (634, т. 2, с. 357).

По утверждению Н.Ф. Каптерева, незадолго до смерти Афанасий отрекся от патриаршества в пользу Иерофея и составил формальное завещание с изъявлением своей последней воли в отношении преемника. Документ был скреплен свидетельской подписью Вселенского патриарха Германа IV (1842–1845, 1852–1853 гг.), от которой тот впоследствии отказался (593, с. 637). К.М. Базили, свидетель и непосредственный участник событий, описывает этот случай несколько иначе. Избрание патриархом Афанасием Иерофея себе в преемники, «яко воспитанника своего монастыря», было с одобрением воспринято святогробцами, поскольку выбор лица вне круга святогробской братии был чреват «пагубным смущением и неприличными последствиями» (76, л. 8—8об). О своем решении Афанасий извещал архиепископа Иерофея Фаворского в грамоте от 22 ноября 1838 г., в которой он нарек его «законным преемником» Иерусалимского престола в результате успешной службы святогробского архиепископа в России и благосклонного к нему отношения Святейшего правительствующего синода61. В конце 1844 г., когда тяжело больной патриарх Афанасий уже находился при смерти, российский генеральный консул через своего «секретного гонца» поторопил патриарших наместников в Иерусалиме составить «надлежащие акты» для канонической передачи власти «нареченному преемнику» (77, л. 19—20об).

16 декабря 1844 г. патриарх Афанасий скончался в османской столице, и Вселенский патриарх перенес чин его отпевания из церкви Иерусалимского подворья в свой патриарший храм в Фанаре, демонстрируя таким способом Порте и всему миллет-и рум свое главенствующее над Святогробским престолом положение (735, кн. II, с. 327). Тем временем в начале января 1845 г. Святогробское братство поспешно провело в Иерусалиме патриаршие выборы, единогласно избрав патриархом архиепископа Иерофея Фаворского. Новоизбранному патриарху оставалось лишь ожидать своего утверждения в патриаршем сане султанским ираде (76, л. 8—8об). В ответ на решение Иерусалимского синода рейс эфенди с подачи Фанара заявил от имени султана святогробским представителям в столице, что выбор архиепископа Иерофея Фаворского не утвержден «по той причине, что он известен Правительству как преданный России». В то же время святогробцам рекомендовалось, как писал К.М. Базили, «приступить к избранию лругаго липа (подчеркнуто Базили. – М.Я.), и акты, скрепленные местными Оттоманскими властями62 отправить немедленно в Константинополь» (77, л. 19—20об). В Иерусалиме был созван очередной собор всего духовенства, на котором было принято единогласное решение обратиться к султану с коллективной петицией, подписанной духовенством и почетными мирянами, в которой они просили признать избрание архиепископа Иерофея Фаворского патриархом. Аналогичная просьба была направлена матери султана (78, л. 35). Тем не менее Порта не спешила утверждать патриархом Иерофея, против которого упорно интриговал Фанар. Сирийские униаты не скрывали ликования «по случаю смут в Греческой церкви» (там же, л. 35). После того как кандидатура архиепископа Иерофея была заблокирована Стамбулом, в январе 1845 г. из Иерусалима пришло неожиданное для всех сообщение о почти единодушном63 избрании на престол Св. Иакова одного из патриарших наместников архиепископа – Лиддского Кирилла (77, л. 19—20об; 80, л. 51–52). Новое избрание патриарха создало парадоксальную ситуацию, когда одними и теми же избирателями были избраны сразу два патриарха-святогробца, не признанные султаном в патриаршем сане. И вновь Фанар прибег к испытанному средству, обвинив перед Портой новоизбранного иерарха Кирилла в лояльности к России. В качестве доказательства константинопольские фанариоты привели факт награждения архиепископа Кирилла Николаем I бриллиантовой панагией. В противостоянии между Фанаром и Святогробским монастырем для греков-святогробцев было принципиально важно, чтобы патриархом был избран их представитель, а не ставленник константинопольских фанариотов. Не менее важным обстоятельством стало и то, что сами выборы прошли не в Фанаре (где более двух веков проживали святогробские патриархи), а в Иерусалимской патриархии без открытого вмешательства в их ход рум миллет баши. Тем не менее, по информации К.М. Базили, тайным претендентом от Константинопольской патриархии оказался митрополит Наплусский, который сразу после избрания Кирилла Лиддского патриархом в приватной встрече с ма’муром (комиссаром) Порты Неби-эфенди еще раз напомнил османскому сановнику о том, что архиепископ Кирилл, как и Иерофей Фаворский, был также предан России, за что и был высочайше пожалован бриллиантовой церковной наградой (77, л. 19—20об; 90, л. 284-286об).

В Петербурге поначалу надеялись, что султан все-таки признает патриархом «их человека», архиепископа Фаворского Иерофея, через которого можно было бы влиять на ситуацию в Иерусалимской церкви. Когда же стало ясно, что для Порты наиболее предпочтительной кандидатурой является архиепископ Лиддский

Кирилл, то Петербург через своего посланника В.П. Титова начал лоббировать в пользу кандидатуры Кирилла, чтобы султан признал его фирманом в патриаршем сане. В марте 1845 г. Абдул Меджид утвердил наконец его патриархом Иерусалимским под именем Кирилла II (1845–1872 гг.) (там же; 383, л. 1—5об; 384, л. 23—24об). В российской императорской миссии в Царьграде и Министерстве иностранных дел были в принципе довольны результатом своего заступничества перед Портой, поскольку в конечном итоге автокефальные права Сионской церкви были соблюдены, и на ее престол взошел не фанариотский представитель, а святогробский иерарх, к тому же ранее награжденный императором Николаем бриллиантовой панагией (559, ч. 2, с. 198)64. Петербургский синод, сделавший ставку на архиепископа Иерофея Фаворского как будущего патриарха Иерусалимского, был настолько раздосадован из-за избрания архиепископа Кирилла Лиддского, что даже не счел нужным ответить на известительную («приветственную») грамоту новоизбранного патриарха и поздравить его с восшествием на патриарший престол и признанием его султаном в патриаршем сане (737, с. 224). Только митрополит Московский и Коломенский Филарет (Дроздов) в переписке с новоизбранным патриархом Кириллом по проблемам Иерусалимского подворья в Москве исправил этот промах Правительствующего синода.

Живой интерес российского двора к избранию патриарха на Иерусалимскую кафедру из числа святогробцев, помимо политических соображений, был также продиктован и личными мотивами императора. В июле 1844 г. Николай I пережил смерть своей дочери (589, с. 44)65. Патриарх Афанасий сообщил Николаю I через российскую миссию о совершении его наместниками в Иерусалиме у Святого Гроба Господня панихиды по усопшей великой княгине. Император выразил патриарху Афанасию глубокую признательность «за торжественное поминовение» и дал четкое указание своему новому посланнику в Константинополе В.П. Титову на случай, если Порта во второй раз отвергнет кандидатуру святогробцев, «оградить права Святого Гроба от посягательств Фанара» (79, л. 392-392об).

Настойчивые ходатайства посланника В.П. Титова перед Портой возымели действие, и вскоре султан Абдул Меджид выдал на имя архиепископа Кирилла берат с признанием его в патриаршем сане (там же, л. 392—392об). Базили доложил Титову, что «берат на имя новаго патриарха и алмазный знак его предшественника были доставлены в Иерусалим чиновником Порты Решид-Эфендием в 11-й день текущаго месяца (23 марта 1845 г. по нов. ст. – М.Я.)» (80, л. 51–52). Российская миссия на Босфоре восприняла признание султаном архиепископа Кирилла в патриаршем сане как важную дипломатическую победу. В Правительствующем синоде же были недовольны тем, что в патриархи не прошел их протеже архиепископ Иерофей Фаворский (737, с. 222).

Таким образом, серьезные сомнения в Серале и Порте (с подачи Фанара) в «благонадежности» Иерофея Фаворского в конечном итоге стали решающими при назначении перевыборов в Иерусалиме.

После своего избрания в Иерусалиме патриарх Кирилл II на время остался в Святом Граде и даже обещал генконсулу Базили навсегда переселиться из османской столицы к своему престолу и своей пастве в Иерусалим (80, л. 51–52; 89, л. 272-275об; 559, т. 2, с. 208–209;). Исполнил же он свое обещание лишь в начале 60-х гг. XIX века.

В 1847 г., когда здоровье престарелого Антиохийского патриарха Мефодия пошатнулось, он также вспомнил о древнем церковном обычае предстоятелей Восточно-православной церкви назначать себе преемника. Мефодий предложил своим архиереям кандидатуру святогробского архиепископа Фаворского Иерофея, того самого, который в 1845 г. не был утвержден султаном в патриаршем сане на Иерусалимской кафедре. Вопрос об «избрании преемника патриарху Мефодию» стал особой темой секретной переписки временно управляющего императорской миссией М.М. Устинова с государственным канцлером К.В. Нессельроде (103, л. 2–3; 104, л. 4-4об; 105, л. 5-9об; 106, л. 10-11об). Для российской миссии в этом вопросе было принципиально важным то, чтобы выборы преемника были осуществлены с соблюдением древних канонов и чтобы Константинопольский престол «не преступал границ своей власти» (107, л. 12–13). Однако произошедшие в Константинопольской церкви перемены и волнения в Бейрутской епархии отвлекли внимание Дамаска и Петербурга от вопроса о преемнике на целых три года (121, л. 135–139). После кончины патриарха Мефодия (ф24 июня 1850 г.) на Антиохийский престол был избран архиепископ Фаворский Иерофей, святогробец, которому пятью годами раньше так и не удалось занять Иерусалимскую кафедру.

Вторично Россия вмешалась в ход избрания предстоятеля Иерусалимской церкви уже в 1882 г., когда после смерти патриарха Иерофея на кафедру «Матери Церквей» был избран святогробец архимандрит Фотий «Младший», который пользовался авторитетом и тем не менее не был признан султаном в патриаршем сане.

Берат же на патриаршество султан выдал «ставленнику» России архиепископу Фаворскому Никодиму, прослужившему несколько лет управляющим подворьем Святого Гроба в Москве и рукоположенному в архиереи в Петербурге. Новый патриарх, взошедший на престол «Матери Церквей» с помощью Петербурга, был принят святогробцами с недоверием и даже враждебностью (735, кн. II, с. 294). Хотя за владыкой Никодимом закрепилась «слава» прорусски настроенного патриарха, по словам А. А. Дмитриевского, он «лишь по недоразумению считался русофилом» (634, т. 2, с. 174–175). Аналогичное мнение разделяли императорский консул в Иерусалиме В.А. Максимов, его преемник и секретарь ИППО В.Н. Хитрово, а также генеральный консул в Бейруте К.Д. Петкович (411, л. 16—18об; 412, л. 22–24; 413, л. 46–49; 414, л. 41-45об; 415, л. 51–62; 416, л. 75-76об; 417, л. 80—81об; 418, л. 84–89; 419, л. 110–118).

Последнее, третье по счету вмешательство Петербурга в избрание патриархов на Святогробский престол состоялось в ходе выборов в 1897 г., когда из всех кандидатов российская дипломатия выбрала архиепископа Филадельфийского Дамиана и оказала ему негласную протекцию, что в конечном итоге обеспечило его избрание патриархом и признание султаном в этом сане (491, л. 13– 17об; 492, л. 19-24об; 493, л. 34; 936, с. 236–237).

Одним из важных элементов российского консульского и духовного присутствия в Сирии и Палестине было оказание материальной и гуманитарной помощи Иерусалимскому и Антиохийскому патриархатам. Их канонические территории и паствы стали объектом активной прозелитической деятельности различных миссионерских представителей из США, Великобритании, Франции, Пруссии и Австрии, главным оружием которых стала финансовая помощь местному христианскому населению.

В отличие от «Матери всех Церквей», Антиохийская кафедра, по словам К.М. Базили, всегда считалась «бедной и обиженной» (40, л. 29—30об). Греческое духовенство сиро-палестинского региона сразу уловило желание и готовность Петербурга оказать ему реальную помощь, как материальную, так и политическую. Об этом свидетельствовал позитивный отклик российского императора на обращение патриархов православного Востока (27, л. 23–28).

В 1842 г. «на основании консульского рапорта» Николай I повелел выделить в пользу Антиохийской церкви из государственной казны единовременное пособие в размере 3 тыс. руб. серебром (51 тыс. тур. пиастров, или 2 тыс. 344 золотых) на устройство и открытие православных училищ в Сирии (39, л. 376—376об; 58, л. 284—295об; 59, л. 335-335об; 60, л. 425–426; 42, л. 386-386об). Петербург был обеспокоен успехами католической, протестантской и униатской пропаганды в Сирии и Палестине в отношении детей из православных семей, которые не имели возможности получить хорошее образование в своих церковных приходах. Школы Антиохийского и Иерусалимского патриархатов были не в состоянии конкурировать с униатскими, католическими и протестантскими учебными заведениями66.

Поскольку миллет-и рум не получал субсидий и финансирования из бюджета центрального османского правительства, то частично это бремя возложило на себя российское правительство, ориентировавшееся на рекомендации и доклады императорской миссии на Босфоре. В 1842 г. Николай I разрешил Антиохийскому патриарху откомандировать в Россию своего архиерея для сбора средств в казну Антиохийского престола «на построение церкви во имя Николая в Дамаске и также на поддержание православнаго училища в Сирии и других полезных заведений» (47, л. 400–401; 146, л. 127–128). Базили передал патриарху Мефодию просьбу Петербурга избрать «для лучшаго успеха в сборе подаяний» архиерея, «испытанного уже в благонадежности и доброй нравственности» (47, л. 400–401). Им стал архидиакон Неофит, «природный Араб из Алеппа (Халеба. – М.Я.)…муж строгих нравов, испытанный в ревности к православию, в бескорыстии и в святительских добродетелях» (54, л. 248—249об)67. Перед отправкой в Россию патриарх Мефодий рукоположил Неофита в епископский сан, чтобы придать вес своему посланцу в российских церковных кругах68.

По просьбе патриарха Мефодия Николай I разрешал несколько раз продлевать сроки сбора подаяний в России на финансирование «духовных училищ Антиохийской Патриархии», однако без учреждения при российских церквях специальных кружечных сборов, как это делалось в отношении Иерусалимской церкви (98, л. 93–94; 559, ч. 2, с. 190). Командировка Неофита из временной превратилась в бессрочную. В 1848 г. он возглавил учрежденное в Москве Вознесенско-Ипатьевское подворье, которое было официально даровано Всероссийским синодом Антиохийскому престолу, и руководил им до своей смерти в 1853 г. Сирийский архиерей положил в российский государственный банк «училищный капитал» на счет Антиохийской патриархии на общую сумму 16 тыс. руб., проценты с которого исправно отсылались в Дамаск до конца XIX века.

Кроме того, Петербургский синод считал весьма важным укрепление сотрудничества между двумя соседствующими патриархатами Антиохии и Иерусалима. С этой целью в 1842 г. А.Н. Муравьев предложил ежегодно выделять из сумм, собираемых в России в пользу Святого Гроба Господня, часть средств (10–20 тыс. пиастров, или 600—1200 руб.) на развитие образовательной системы в Антиохийском патриархате (40, л. 29—30об; 58, л. 284– 295об). Эта инициатива нашла понимание у патриарха Кирилла, и с 1842 г. ежегодно из сумм, собираемых в России на нужды Гроба Господня, отпускалась «некоторая часть в пользу Антиохийской Патриархии, по усмотрению Иерусалимскаго Патриарха» (146, л. 127-128об)69.

Помимо указанных выше видов вспомоществования Петербург прибегал к разовой финансовой помощи, так называемой милостинной даче Антиохийскому престолу, в ответ на письменные обращения патриарха Мефодия к императору, Петербургскому синоду или по итогам его бесед с российским консулом в Бейруте (42, л. 386—386об; 34, л. 192-192об).

Петербург также оказывал экстренную целевую материальную помощь Антиохийскому патриархату. Например, когда в 1841 г. вспыхнул друзско-маронитский конфликт близ селения Дайр аль-Камар, в результате которого пострадало местное православное население, российский двор, по примеру французского, проявил внимание к нуждам единоверцев Ливана (559, ч. 1, с. 43–53; 40, л. 4, 5–6 об)70. В 1842 г. К.В. Нессельроде представил Николаю I доклад «о бедствиях, постигших многие семейства православных христиан, пострадавших от междоусобной войны между Друзами и Маронитами», составленный в Азиатском департаменте МИД на базе депеши посланника в Константинополе и консула в Бейруте. Император Николай повелел: 1) записать на счет казны сумму в 1 тыс. 500 тур. пиастров, ранее розданную бейрутским консульством в качестве материальной помощи ливанцам-христианам; 2) выделить дополнительно 800 червонцев71 на нужды ливанским православным, «пострадавшим от означенных междоусобий Друзов с Маронитами» (41, л. 383—383об; 42, л. 387–388). По сообщению К.М. Базили, выплата денежных пособий осуществлялась «с самою строгою разборчивостию» без огласки источника финансирования «вне круга православных обществ, облагодетельствованных щедротою» российского монарха (53, л. 212–213).

С 1835 г. до начала Крымской войны из Духовного ведомства через Азиатский департамент МИД прошел значительный объем финансовой помощи Антиохийскому патриархату. Кроме того, Святейший синод регулярно отправлял в Дамаск для антиохийских архиереев церковные облачения и утварь, иконы, духовные книги и т. д. К.М. Базили был убежден, что без пособий, регулярно поступавших из России, Антиохийская церковь не смогла бы выстоять перед натиском наступавших на нее униатской и католической общин (61, л. 38–39). Поскольку Антиохийский патриархат владел двумя монастырями в Дунайских княжествах, господари которых постоянно задерживали поступление доходов в патриаршую казну, Петербургу приходилось часто выступать также в роли посредника в спорах между патриархом и господарями, а также оказывать политическое давление на молдавских и валашских (румынских) бояр.

Одновременно с материальной поддержкой Антиохийской церкви Россия оказывала более значительную финансовую помощь Иерусалимскому патриархату. По весьма приблизительным данным К.М. Базили, общие доходы Иерусалимской церкви составляли 120 тыс. руб. в год, из них около 90 тыс. приходились на доходы от недвижимости в Дунайских княжествах, а также около 9 тыс. руб. – на доходы от паломников в виде различных взносов, вкладов, частных пожертвований и добровольных приношений, в том числе «на помин души» (559, ч. 2, с. 213–215). С 1834 г. по повелению Николая I Святейший синод учредил в российских приходских храмах добровольные пожертвования в виде «кружечных сборов» на «нужды Иерусалимской церкви», которые стали ежегодно доставляться в Иерусалим. По данным МИД сумма доброхотных «кружечных сборов» не была фиксированной и постоянно варьировалась. В 1845 г. она составила 14 тыс. 980 руб. 55 коп. сер.; в 1846 г. – 12 тыс. 849 руб. 96 ¾ коп. сер.; в 1847 г. – 6 тыс. 929 руб. 85 ½ коп. сер.; в 1849 г. – 14 тыс. 505 руб. сер.; в 1850 г. – 3 тыс. 375 руб. 12 коп. сер.; в 1853 г. – 4 тыс. 627 руб. 90 ⅔ коп. серебром.

Пособия поступали следующим образом: выделенная Министерством финансов сумма переводилась Святейшему синоду, который добавлял к ней собранные в церквях «кружечные сборы». Затем она поступала в Азиатский департамент МИД, а оттуда на военном судне переправлялась в Константинополь. Далее материальная помощь следовала морем до Бейрута в российское генеральное консульство, а оттуда – в яффское вице-консульство. Нередко финансы доставлялись на русских военных судах-бриках. Деньги передавались под расписку вице-консулу Н.С. Марабути, который вместе с экипажем российских моряков и их капитаном отправлялся из Яффы в Иерусалим. В этом случае военные моряки выступали не только в роли вооруженной охраны российского вице-консула, но и «превращались» на некоторое время в русских богомольцев, совершавших паломничество к Святым местам Палестины. В Иерусалимской патриархии собранные в России «кружечные сборы» передавались бейрутским консулом или яффским вице-консулом под расписку патриаршим наместникам или непосредственно патриарху, если тот приезжал из столицы.

Для того чтобы побудить греческое духовенство тратить полученные суммы на реальные нужды Палестинской церкви, в расписке оговаривалась необходимость употребления полученной суммы, помимо церковных нужд, на «духовные училища» (церковно-приходские школы) в Палестине (от 40 до 50 %. – М.Я.). На деле же проконтролировать расход средств российским консульским агентам не представлялось возможным, поскольку Святогробское братство старалось никого из них не допускать к своим финансовым отчетам и бухгалтерским книгам. Тем не менее К.М. Базили имел возможность лично проводить инспекции православных учебных заведений при Иерусалимском патриархате (52, л. 146—147об). По данным К.М. Базили, с 1841 по 1844 г. из России в пользу Гроба Господня поступило около 50 тыс. рублей серебром (84, л. 168—171об).

Большую часть финансовых средств Палестинская церковь, так же как и Сирийская, получала от доходов, поступавших с записанных на нее имений в Дунайских княжествах – Молдавии и Валахии. Валашско-молдавские господари, заменившие после восстания 1821 г. греческих архонтов-фанариотов, стали чинить препятствия греческим патриархам в получении причитавшихся им средств. За помощью патриархи обращались к России, выступавшей в роли посредника в кризисных отношениях между управляющими монастырскими имениями Святого Гроба иерусалимскими патриархами (Афанасием, затем Кириллом) и валашско-молдавскими господарями, стремившимися конфисковать у восточных патриархатов огромную недвижимость на территории своих княжеств (382, л. 93—123; 386, л. 2—14; 559, ч. 2, с. 210–211; 810, с. 145). В 1864 г. господарь соединенных Дунайских княжеств Александр Куза в рамках провозглашенного его правительством курса на секуляризацию осуществил национализацию земельных владений, конфисковав все греческие монастыри Молдавии и Валахии. До конфискации имений Иерусалимской церкви в этих княжествах ей были «преклонены» 72 монастыря с ежегодным доходом, превышавшим, по свидетельству автора «Истории Иерусалимской церкви» архиепископа Хризостома, 5 млн. драхм72 (936, с. 201)73. В результате этой радикальной меры Святогробский монастырь лишился двух третей своего ежегодного дохода (там же, с. 202; 862, с. 124). Кроме того, господарь Александр Куза, имевший воинское звание полковника, переоборудовал конфискованные монастыри в военные бараки, доходы же с монастырских имений пошли в государственную казну. Подверглись конфискации также православные монастыри и имения остальных греческих патриархатов под предлогом «плохого управления и злоупотреблений их представителей» (936, с. 201–202).

В отличие от валашско-молдавских княжеств, подворье Иерусалимской церкви в Москве и святогробские имения в России (Бессарабии и Грузии)74 особых имущественных проблем не испытывали. Если они и возникали, то тут же улаживались российским правительством, причем, как правило, в пользу греческого духовенства. Такое политико-экономическое покровительство России, а также материальная помощь Антиохийской и Иерусалимской церквам продолжались вплоть до начала Крымской войны. С разрывом отношений между Стамбулом и Петербургом, вызванным началом русско-турецкой войны (1853–1856 гг.), российское консульско-дипломатическое присутствие в Османской империи вновь временно прервалось.

Военно-политические итоги Крымской войны побудили Александра II (1855–1881 гг.) приступить к энергичному возобновлению и упрочению русского присутствия на православном Востоке. С этой целью в 1856 г. российский император направил в Константинополь во второй раз опытнейшего дипломата А.П. Бутенева (1856–1858 гг.), которому вскоре удалось добиться согласия Порты на возобновление в прежнем формате российского духовного и консульского присутствия в провинциях Османской империи, в том числе в Большой Сирии. В том же году в Бейруте приступил к работе новый генеральный консул Н.Я. Мухин (1856–1859 гг.). В 1875 г. сменивший К.В. Нессельроде на посту управляющего Министерством иностранных дел А.М. Горчаков (1856—† 1882 гг.) в докладе императору Александру II в 1857 г. так сформулировал новую задачу: «Мы должны установить наше “присутствие” на Востоке не политическими средствами, а через церковь. Ни турки, ни европейцы, которые имеют своих патриархов и епископов в Святом граде, не могут отказать нам в этом… Министерство полагает необходимым поставить во главе Иерусалимской миссии епископа вместо архимандрита. Таким образом, по мнению Министерства, это могло бы произвести благоприятное впечатление не только в Иерусалиме, но и в Константинополе, где никогда не видели ни русского епископа, ни прекрасного обряда нашей церковной службы. Архиерейское богослужение вместе со славянами и арабами могло бы стать наиболее впечатляющим для греков и арабов действом» (848, с. 50–51). Хотя инициатива назначения епископа во главе РДМ в Иерусалиме была согласована министром Горчаковым с обер-прокурором Толстым, большинство церковных иерархов, включая митрополита Московского Филарета (Дроздова), высказались против этой идеи. Для них было очевидно, что греческое православное духовенство встретит в штыки политическое решение Петербурга.

Азиатский департамент МИД предложил изменить прежний подход к взаимоотношениям с Иерусалимской и Антиохийской церквами. Теперь Россия стала уделять больше внимания не столько нуждам греческого духовенства, сколько заботам об арабской православной общине, продолжавшей оставаться объектом прозелитизма со стороны западных миссионеров. В 1880 г. Г.А. Муркос писал о том, что с 40-х гг. XIX века западные миссионеры, католики и протестанты добились значительных успехов именно потому, что святогробцы, игнорировавшие нужды арабской паствы, были заинтересованы лишь в увеличении доходов со Святых мест и в личном обогащении (613, с. 91).

К началу 80-х гг. XIX века успехи миссионеров выглядели впечатляющими: в Великой Сирии за 40 лет (1840–1880 гг.) число арабов-христиан, перешедших из православия в католичество, протестантизм или униатство, увеличилось с 2 тыс. до 13 тыс. человек75. В отстроенных западными миссионерами в Палестине 86 школах к концу XIX век обучалось свыше 5 тыс. учеников (там же, с. 91). В пределах Антиохийского патриархата миссионеры создали свыше 15 больниц, 2 университета (в Бейруте), 80 закрытых учебных заведений для лиц обоего пола и множество начальных школ (545, л. 48-51об).

По замыслам императорского МИД, возвращение в Святую Землю следовало осуществлять в форме организованного массового паломничества. С этой целью в 1857 г. в Иерусалиме была возобновлена деятельность Русской духовной миссии (РДМ) во главе с епископом Мелитопольским Кириллом (Наумовым) (1857–1863 гг.) (617, с. 19)76. Статский советник Н.Я. Мухин официально сопровождал членов РДМ в их путешествии из Константинополя (через Бейрут, Яффу) в Иерусалим. Морское и пешее движение Духовной миссии по Большой Сирии к Иерусалиму имело политическое, пропагандистское и религиозное значение. Россия как бы давала понять своим единоверцам на православном Востоке, что русское присутствие, несмотря на тяжелый исход «Войны за Святые места Палестины», будет расширяться, а нужды и чаяния местного православного населения будут учитываться в российской внешней политике. В начале 1858 г. первый (и последний) начальник РДМ в архиерейском сане на Арабском Востоке, пройдя Сирию, ступил на землю Палестины. Из Яффы он двинулся в Иерусалим в сопровождении российского генерального консула в Бейруте, греческих и армянских монахов и русских паломников. В Рамле их процессию встретил местный ага и десять всадников для почетного эскорта, посланных мутасаррифом Палестинского санджака Камиль-пашой. У стен Иерусалима было огромное скопление народа, ожидавшего прибытия каравана, который был встречен с триумфом (848, с. 55).

В 1858 г. в Иерусалиме было впервые учреждено российское консульство, управляющим которого был назначен не кадровый сотрудник Азиатского департамента МИД, а советник Морского ведомства, исполнявший по совместительству функции агента РОПиТ, В.И. Доргобужинов (1858–1860 гг.)77. Россия не скрывала своих намерений восстановить утраченные в годы Восточной войны позиции в Сирии и Палестине. Одним из действенных способов достижения поставленной цели стала государственная политика поощрения паломнического движения в Святую землю для усиления там постоянного физического присутствия русских богомольцев (29, л. 13—19об; 617, с. 28).

Император Александр II взял дело развития русского паломничества в Святую землю под свое личное покровительство. В марте 1858 г. по его указу при Морском министерстве в Петербурге был открыт прием пожертвований на улучшение быта православных поклонников в Палестине и для создания там русских странноприимных заведений, или подворий (тур. гуреба-ханэ). Для этого во всех церквях России Петербургский синод организовал особые кружечные сборы на развитие паломничества. Александр II поручил своему брату – главе морского ведомства Константину Николаевичу Романову – возглавить образованный особый Палестинский комитет (1859–1864 гг.) для устройства русских странноприимных заведений в Святой земле78. Уже в 1858 г. в России было собрано для «Русских построек» в Иерусалиме 200 тыс. руб. серебром (407, л. 8—10).

Укреплению российского присутствия на Святой земле в значительной степени содействовало первое в истории дома Романовых паломничество. В апреле – мае 1859 г. великий князь Константин Николаевич79 вместе с супругой Александрой Иосифовной и сыном Николаем посетил Святую землю. На пороге храма Гроба Господня их торжественно приветствовал специально прибывший из Стамбула патриарх Кирилл II, который напомнил всем присутствовавшим, что высокие российские гости стали первыми из особ царствующего в России дома и вторыми после Византийского императора Ираклия I (610–641 гг.) из царственных лиц православного исповедания, «предпринявшими подвиг поклонения Святым местам» (617, с. 23–24). В ходе краткого паломничества Константин Николаевич по поручению Александра II серьезно занялся проблемой «устройства русского поклонничества», совмещая при этом дела духовные с решением политических вопросов (634, т. 1, с. 132, 134). Особое внимание великий князь уделил контактам с патриархом Кириллом, который принял решение покинуть свою резиденцию в Константинополе и на следующий год окончательно вернуться в Иерусалим (934, с. 187). Несмотря на непростые отношения с епископом Кириллом (Наумовым), Кирилл II удовлетворил ходатайства начальника РДМ и восстановил практику церковных служб в честь дома Романовых, прекратившуюся по приказу османских властей после начала Крымской войны. В беседе с Иерусалимским патриархом Константин Николаевич от имени своего брата преподнес Кириллу наперсный крест, а двум его наместникам – панагии (634, т. 1, с. 130)80.

В ходе встречи Константина Николаевича с иерусалимским мутасаррифом Исмаил Сурея-пашой (1857–1863 гг.) великий князь преподнес паше от имени императора «Станиславскую ленту» с орденом первой степени, «дабы помочь делу»81. В ответ Сурея-паша пообещал всяческое содействие российскому консульству и Духовной миссии в налаживании контактов с Иерусалимским патриархатом и другими церквами и общинами Палестины (там же, с. 132, 134).

В 1859 г. еще перед отправлением великого князя из Стамбула в Иерусалим султан Абдул Меджид «вспомнил» об еще не исполненном Портой положении, содержавшемся в проекте ноты князя Меншикова (апрель 1853 г.)82, и одарил великого князя Константина Николаевича участком земли (за стенами Старого Иерусалима) площадью 23 тыс. 142 кв. м на месте, прозванном местными арабами «площадным выступом» (ра’с аль-майданом). На нем был спроектирован грандиозный комплекс русских построек83 – зданий консульства, Духовной миссии и ряда подворий. В июне 1859 г. константинопольский посланник князь Лобанов-Ростовский получил соответствующий фирман, о чем уведомил консула в Иерусалиме В.И. Доргобужинова. Тем не менее, для легализации султанского подарка в городском кадастре консулу В.И. Доргобужинову и управляющему делами Палестинского комитета В.И. Мансурову84 как доверенному лицу великого князя Константина Николаевича только на взятки местным чиновникам пришлось истратить 10 тыс. 350 франков85 (634, т. 1, с. 77). Затем Мансуров и Доргобужинов докупили от имени российского правительства еще несколько участков, составивших вместе с участком султана значительный надел земли общей площадью 71 тыс. 678 кв. м. Он получил название у арабов аль-Москубийа («Московия»), Приблизительная стоимость участка на тот момент составляла 3 млн. 953 тыс. франков (там же, т. 1, с. 107). По оценкам англичан, Россия вложила в строительство «Московии» свыше 250 тыс. фунт. стер. (2 млн. 500 тыс. руб. сер.) (812, с. 70). Земельный участок получил статус собственности (мульк), поступив в ведение МИД, Святейшего синода и Палестинского комитета. На нем размещались здания консульства, странноприимного дома и больницы, Русской духовной миссии и Свято-Троицкий собор (634, т. 1, с. 107).

Успех плана возвращения России в Святую землю через восстановление духовного присутствия и Греко-Российскую церковь зависел не только от позиции Порты, архиерейства рум миллети, но, как оказалось, от состояния взаимоотношений между начальником Духовной миссии (как представителя синода), с одной стороны, и российским консулом (как представителем МИД) – с другой. Эти отношения серьезно влияли на осложнение взаимоотношений начальника Русской духовной миссии с представителями русских учреждений в Иерусалиме. Неопределенность статуса Духовной миссии для османских властей и попытки императорского консула в Иерусалиме Доргобужинова подчинить своей власти начальника РДМ епископа Кирилла (Наумова) подрывали имидж России в глазах местного арабского населения. Греческое духовенство воспользовалось сложившимися конфликтными отношениями с целью ослабления влияния русских консулов и священников на местное православное население. В результате конфликта с епископом Кириллом (Наумовым) консул Доргобужинов был отозван из Иерусалима86. Прибывший в Святой град в 1861 г. новый российский консул А.П. Карцов (теперь уже кадровый сотрудник МИД) также не сумел найти общего языка с епископом

Кириллом. В то же время он стал пользоваться поддержкой Иерусалимского патриарха Кирилла, у которого были натянутые отношения с епископом Кириллом (Наумовым). В 1863 г. в результате доносов и интриг консула Карцова теперь уже начальнику Русской духовной миссии Кириллу (Наумову) пришлось оставить Иерусалим. Аналогичная участь постигла два года спустя его преемника на посту начальника Духовной миссии архимандрита Леонида (Кавелина). Только с приездом в 1865 г. в Иерусалим архимандрита Антонина (Капустина) отношения между ними стали постепенно налаживаться87. Из-за трений между епископом Кириллом (Наумовым) с Иерусалимским патриархом и российским консулом резко обострились отношения между патриархом Кириллом II и митрополитом Московским Филаретом (Дроздовым). Не лучшим образом выглядели отношения между Азиатским департаментом МИД России, послом в Константинополе И.И. Игнатьевым, с одной стороны, и сменявшими друг друга обер-прокурорами Св. Синода (графом А.И. Толстым, А.И. Ахматовым и графом Д.А. Толстым88 ) – с другой.

Митрополит Филарет (Дроздов) ожидал письменного извинения от патриарха Кирилла II за его шаги, направленные, как полагал митрополит, на подрыв авторитета Русской церкви на православном Востоке, в результате чего два ее представителя (архиерей и иерей) были отозваны из Иерусалима в Россию (634, т. 2, с. 517; 407, л. 105—106об)89. После смерти митрополита Филарета напряженность в отношениях между Правительствующим синодом и Иерусалимским патриархатом несколько разрядилась.

В сложившихся обстоятельствах Петербургскому синоду было важно выяснить причины скандалов, устранить повод к ним и не допускать их возникновения в будущем. По предложению посла Игнатьева, для расследования «Иерусалимского дела» и улаживания «недоразумения» между патриархом Кириллом и Русской церковью в Иерусалим был направлен его личный друг архимандрит Антонин (Капустин), который являлся настоятелем посольского храма в Константинополе (634, т. 2, с. 492). В отличие от своих двух предшественников отец Антонин (Капустин) прибыл в Иерусалим, не имея инструкций ни от святейшего синода, ни от российского МИД. Тем не менее его плодотворная деятельность позволила ему занять выдающееся место в ряду тех, кто способствовал укреплению русского присутствия в Святой земле. За свои труды архимандрит стал по праву впоследствии именоваться «отцом Русской Палестины». Помимо научной деятельности в области палестиноведения Антонин (Капустин) производил археологические раскопки. Он приобретал у местных жителей Палестины участки, связанные с различными эпизодами Ветхого и Нового Завета (408, л. 130—131об). Деньги на это ему охотно жертвовали богатые русские меценаты и многие паломники. Дело дошло до того, что в конце 80-х – начале 90-х гг. XIX век в МИД и Правительствующем синоде были серьезно обеспокоены масштабными приобретениями отца Антонина. Купленные начальником Духовной миссии участки Антонин (Капустин) переводил в разряд неотчуждаемых владений-вакфов90. Действия отца Антонина вызывали недовольство у мусульман и зависть у греков, католиков и протестантов. Российские послы в Константинополе в инструкциях новым консулам в Иерусалиме наказывали им убеждать архимандрита Антонина не скупать более участков, приобретенные же им земли не переводить в вакф, а записывать в кадастры на имя ИППО или царскую фамилию.

Многие чиновники в Петербургском синоде и в МИД были против того, чтобы начальник Духовной миссии в Иерусалиме своим независимым поведением «дразнил» святогробских архиереев, европейских консулов, католических и протестантских миссионеров, которые не могли составить ему серьезной конкуренции в деле приобретения библейских участков у местного арабского населения. Отец Антонин продолжал расширять свой «вакф», несмотря на критику МИД и Святейшего синода. В письме управляющему делами Палестинской комиссии Б.П. Мансурову в 1879 г. архимандрит Антонин в отчаянии вопрошал: «.. в чем погрешил я пред Отечеством, царем, Богом, что стал приобретать в собственность России то, что еще осталось Божиим Провидением в Святой Земле ценного из не захваченного католиками, протестантами, армянами, жидами? Ведь во всякой другой земле христианской подобного ревнителя по крайней мере осыпали бы похвалами» (634, т. 2, с. 66–67). Несмотря на появление в петербургской прессе оскорбительных статей против Антонина (Капустина) с призывами отозвать его из Иерусалима, русский архимандрит, благодаря покровительству бывшего посла в Константинополе генерал-адъютанта графа Игнатьева и поддержке царствующего дома остался на посту начальника Духовной миссии в Иерусалиме.

Скандальные отзывы начальников Русской духовной миссии и конфликтные отношения российского консульства со Святогробским братством нанесли ощутимый удар по российскому влиянию в Святой земле. Давая объективную оценку политическому престижу России в Палестине, архимандрит Антонин (Капустин) писал Б.П. Мансурову в 1879 г., что он находится в упадке и «положительно ничего не значит, тогда как французское влияние на Востоке, несмотря на республику в Париже, можно назвать царствующим в Святой Земле» (там же, т. 2, с. 65).

Возведение русских учреждений за каменными стенами Иерусалима в конце 50-х гг. XIX века заметно изменило облик города и дало толчок строительному буму, в результате которого цена на землю выросла в несколько раз. До Крымской войны османские власти запрещали строительство вблизи городских стен. Любая постройка должна была быть удалена от них на расстояние не меньше 1 км 125 м по соображениям безопасности, чтобы на случай осады города неприятелем с крыши здания нельзя было вести прицельный орудийный огонь по окруженному каменной стеной Старому Иерусалиму (812, с. 68). Русскому посланнику в Константинополе удалось добиться от Порты разрешения на строительство на «Русском подворье», причем на расстоянии 300 м от городских стен. По замечанию израильского исследователя Иешуа Бен-Арне, до русских возводить капитальные постройки так близко к городу османские султаны не разрешали никому (там же, с. 68)91.

Вскоре «Московия» стала городским центром «Нового Иерусалима», рядом с которым стали охотно возводить постройки местные власти и все конфессии. Начались антироссийские интриги: в католических кругах стали муссироваться слухи, будто бы сооружения на Майдане строились с таким прицелом, чтобы в случае оккупации Иерусалима русской армией можно было бы легко переоборудовать странноприимные дома в казармы (там же, с. 70).

В 1860 г. в центре городка по распоряжению Александра II из массивных плит тесаного «иерусалимского» камня был заложен собор во имя Святой Живоначальной Троицы92. В 1865 г. «к неудовольствию других христианских конфессий» из России были привезены колокола: большой, предназначенный для храма Гроба Господня, и поменьше – для Свято-Троицкого храма (там же, с. 71). Строительство «Русского подворья» было завершено в 1872 г. В том же году, 28 октября, восьмикупольный Свято-Троицкий собор был освящен Иерусалимским патриархом Кириллом II. На церемонии присутствовал великий князь Николай Николаевич «со всем собором греческого и русского духовенства» (634, т. 1, с. 145).

В начале 1870-х гг. влияние Петербурга на Стамбул усилилось в значительной степени благодаря энергичным усилиям и профессионализму посла в Константинополе графа И.И. Игнатьева.

Многие османские сановники (в том числе садразам Фуад-паша и рейс эфенди Сафвет-паша) называли генерал-адъютанта Игнатьева своим приятелем. Граф даже сумел расположить к себе султана Абдул Азиза (1861–1876 гг.) и его сына – принца Иззетдина. Русский посол часто устраивал пышные приемы для европейского дипкорпуса, мусульманских аянов и христианских архонтов в живописной летней резиденции в Буюкдере93. Он пользовался заслуженным уважением у столичной знати и был весьма популярен в православных клерикальных и светских кругах (747, т. 1, с. 419).

Российская дипломатия старалась сохранить свое влияние на восточных христиан и в ходе «Болгарского дела» 1872 г., нанесшего непоправимый урон единству православного миллета и всей православной ойкумене. Графу Игнатьеву было важно, чтобы на созванном Фанаром Константинопольском поместном соборе греческие «кириархи» не смогли добиться консенсуса в отношении объявления митрополитов Болгарской церкви схизматиками. С этой целью российский посол уговорил Иерусалимского патриарха Кирилла, дважды приезжавшего к нему в Буюкдере в 1872 г., не подписывать постановление поместного собора. И.И. Игнатьев нашел для патриарха удобный предлог, чтобы спешно покинуть Стамбул 12/24 сентября 1872 г. с «уважительной» формулировкой: «для встречи и приема Его Императорского Высочества» великого князя Николая Николаевича (936, с. 206; 282, л. 35–39)94. Еще до выработки текста об отлучении болгар патриарх Кирилл заявил, что «ввиду того, что палестинское духовенство не желает торжественного объявления церковного раскола, он не может присутствовать при обсуждении текста отлучения Болгар от Церкви, и, считая дальнейшее свое здесь пребывание бесполезным, возвращается в Иерусалим, где требуется его присутствие и откуда он, по совещании с местным духовенством, представит подробное мнение о Греко-Болгарском вопросе» (280, л. 22—26об). На константинопольской пристани в Галате при посадке отплывавшего в Яффу патриарха Кирилла на русский пароход РОПиТ возмущенная толпа греков выкрикивала в адрес владыки угрозы. По требованию посла Игнатьева османские власти разогнали демонстрантов. При движении парохода морем в порту г. Смирна была также организована антикирилловская манифестация (там же, л. 22—26об; 282, л. 35–39).

Прибывшему в Иерусалим патриарху Кириллу консул Кожевников зачитал полученную от управляющего МИД депешу с высочайшей благодарностью владыке. В ней, в частности говорилось, что «Православная Россия возлагает главнейшия на него надежды относительно приведения Болгарскаго вопроса к благополучному исходу, избегая раскола в Церкви, и что на Его Блаженстве лежит священная обязанность оказать на закате дней своих величайшую услугу Православию, сохранив единство Восточной церкви» (286, л. 50-50об).

Пребывание великого князя Николая Николаевича в Иерусалиме на время отсрочило бунт греческого духовенства против своего патриарха. Однако как только августейший гость покинул Святой град, святогробцы при поддержке Фанара низложили патриарха Кирилла II, а 18 декабря 1872 г. Порта незамедлительно признала его отставку (848, с. 186; 936, с. 208). Причина низложения патриарха Кирилла была очевидна для всех: проарабская позиция с явно пророссийским уклоном, что всегда вызывало однозначную реакцию Османов. В этой церковно-дипломатической «шахматной» партии «одновременной игры» против графа Игнатьева в Стамбуле помимо Порты и Фанара на их стороне играли его два коллеги – британский и германский послы.

После удаления патриарха Кирилла в Иерусалиме усилились антирусские настроения. В городе начались беспорядки, российским подданным невозможно было спокойно ходить по улицам. Были отмечены случаи избиения русских паломников османскими солдатами (848, с. 186). Мутасарриф Назыф-паша (1872–1873 гг.) и греческий консул в своих донесениях в Стамбул обвиняли Кожевникова в подстрекательстве арабов не признавать новоизбранного (28 декабря 1872 г.) архиепископа Газского Прокопия своим патриархом (1872–1875 гг.) и чуть ли не к мятежу против греческого духовенства. Порта же, вопреки требованиям арабов, признала Прокопия в патриаршем сане месяц спустя после его избрания святогробцами. В сложившихся обстоятельствах пребывание российского консула в Иерусалиме вызывало немало вопросов даже на Дворцовой площади. Граф Игнатьев посоветовал Кожевникову сбавить активность и спокойно пережидать в Иерусалиме до тех пор, пока не изменятся настроения. Посол полагал, что после того, как оскудеет казна Иерусалимской патриархии, святогробцы будут вынуждены пойти на поклон к нему просить о возобновлении финансовой помощи.

В марте 1873 г. последовала рекомендация обер-прокурора Святейшего синода Антонину (Капустину) выполнить решение Правительствующего синода и выразить уважение новому патриарху, официально признанному Портой. Позиция обер-прокурора

И.М. Толстого и возглавляемого им синода вызвала возмущение графа Игнатьева, который в инструкциях Кожевникову приказал относиться индифферентно и сдержанно к Прокопию, давая ему понять, что Россия не одобряет действий Святогробского братства. Позиция Игнатьева одержала верх, и вскоре обер-прокурор Толстой рекомендовал архимандриту Антонину «принять к сведению» взгляды посла. Год спустя граф Игнатьев передал по телеграфу Кожевникову в Иерусалим сообщение для отца Антонина, что в результате настойчивых представлений Дворцовой площади «Царь решил отложить на время признание Прокопия, а Синод уже согласен не исполнять свои же инструкции, направленные [через императорское посольство отцу Антонину. – М.Я.] по ошибке» (848, 187–188).

Решительная реакция Петербурга на низложение святогробцами патриарха Кирилла последовала незамедлительно. С начала 1873 г. по предложению посла И.И. Игнатьева российское правительство стало задерживать в своих банках суммы с доходов, поступавших от имений Иерусалимской патриархии на территории России (в Бессарабии). В 1876 г. граф Игнатьев вновь рекомендовал российскому правительству наложить секвестр на доходы от святогробских имений, взяв их «под опеку». В отличие от валашских властей, конфисковавших в 1864 г. в пользу государственной казны все «преклоненные» Гробу Господню в Молдавии и Валахии имения, российские власти ограничились лишь частичным секвестированием получаемых с них доходов (500, л. 42)95. Тем не менее святогробцы нередко использовали факт задержек денежных поступлений с доходов от бессарабских имений, чтобы обвинить Петербург в их полной конфискации.

Вместо отправки доходов с бессарабских имений в казну мятежных святогробцев российское правительство стало помещать эти деньги в свой государственный банк. Затем четыре пятых от совокупной суммы доходов (в среднем 120 тыс. руб.) направлялись в специальный накопительный фонд, из которого посол Игнатьев выделял консулу Кожевникову в Иерусалиме средства на нужды православной общины в Палестине (307, л. 170—172об; 862, с. 143;). По указанию И.И. Игнатьева в 1873 г. консулом Кожевниковым, секретарем и драгоманом консульства Левитовым и начальником Духовной миссии в Иерусалиме архимандритом Антонином (Капустиным) была роздана сумма в размере 10–12 тыс. рублей (из доходов с имений Святогробского монастыря) на нужды православной арабской общины для содержания палестинских приходских школ и других арабских учреждений по воспитанию молодого «поколения, способного сопротивляться греческой ксенократии» (307, л. 170—172об). По сообщению В.Н. Хитрово, в период с 1874 по 1877 г. российское правительство выдало арабам около 30 тыс. рублей из получаемых с бессарабских имений Святого Гроба доходов (649, с. 67).

Оставшаяся одна пятая часть доходов (20–25 тыс. руб.) удерживалась российским правительством (936, с. 231). При этом, по словам графа Игнатьева, только низложенный патриарх Кирилл имел законное право лично распоряжаться суммами, предназначенными для Иерусалимской церкви. Из этих средств Петербург назначил пенсию бывшему патриарху Кириллу в 10 тыс. руб. серебром (там же, с. 209; 293, л. 90–97). До восстановления порядка Святогробский монастырь не должен был рассчитывать на «милостынные сборы» в России и доходы с упомянутых имений, чтобы эти деньги не использовались святогробскими монахами на борьбу с Россией и смещенным патриархом Кириллом (там же, л. 90–97). Генерал-адъютант Игнатьев считал недопустимым, чтобы греки в очередной раз эксплуатировали Россию «в препирательствах своих с Турками и Латинами», тогда как русским незачем было «ссориться из-за них с местными властями и с иностранными консулами, в особенности же с Французским Консулом» (299, л. 127—131об; 293, л. 90–97; 296, л. 110; 298, л. 122-123об; 300, л. 133; 302, л. 142–143).

Посол Игнатьев настойчиво пытался восстановить владыку Кирилла в патриаршем сане. Однако его усилия были прерваны начавшейся в 1877 г. новой русско-турецкой войной. 18 августа того же года смещенный и изгнанный прелат скончался в Константинополе.

В результате острых конфликтов греческого монашества с арабской православной общиной Палестины, поддерживаемой сирийскими единоверцами, палестинскими мусульманами и российской дипломатией, родилось движение, получившее в арабской историографии название «православный ренессанс» (ан-нахда аль-уртудуксийа). Ярко выраженный эллинофобский и антисвятогробский характер этого движения лишал его поддержки со стороны тех немногих святогробцев, которые в душе соглашались с рядом справедливых требований своей арабской паствы. Патриарх Кирилл, пожалуй, стал единственным и, возможно, последним из иерусалимских архиереев, не разделявших идей панэллинизма, за что пользовался любовью и уважением у православных арабов Палестины (303, л. 157—163об; 304, л. 164—164об; 305, л. 165–166; 306, л. 167–168; 308, л. 174; 634, т. 2, с. 371).

Как упоминалось выше, если в первой половине XIX век российская дипломатия концентрировала усилия на оказании помощи греческому духовенству Иерусалимской и Антиохийской церквей в борьбе с инославными конфессиями, то после Крымской войны внимание Петербурга сместилось в сторону поддержки православного арабского населения и укрепления российского духовного и консульского присутствия на Святой земле. Значительную роль в этом на начальном этапе играл Палестинский комитет, который затем был преобразован в созданный при Азиатском Департаменте МИД специальный межведомственный орган – Палестинскую комиссию (1864–1889 гг.)96. В 1889 г. после упразднения Палестинской комиссии вся недвижимость на «Русском подворье» была зарегистрирована на Православное Палестинское Общество, созданное в 1882 г. под председательством брата Александра III, великого князя Сергея Александровича97. После закрытия Палестинской комиссии в 1889 г. Палестинскому обществу были переданы ее капиталы в размере 223 тыс. 705 руб. билетами и 30 тыс. 908 руб. 68 коп. наличными с бывшими в ее ведении зданиями на Святой земле (там же, т. 1, с. 385). В Иерусалим из Петербурга на регулярной основе стали командироваться уполномоченные ИППО с особыми инструкциями, которые юридически подчинялись генеральному консулу, однако отчитывались они только перед председателем ИППО великим князем Сергеем Александровичем и секретарем Общества В.Н. Хитрово.

На средства Палестинского Общества в Сирии и Палестине учреждались школы, лечебницы и другие благотворительные и просветительские заведения (там же, т. 1, с. 399). В 1911–1912 гг. общее число учащихся в учебных заведениях ИППО составляло 10 тыс. 594 человека. Из них: в школах Иудеи – 558, в Галилейских – 1 тыс. 22, в Бейрутских – 922, в северосирийских – 4 тыс. 379 и в южносирийских – 3 тыс. 713 детей (там же, т. 1, с. 399).

Огромные затраты на «палестинское дело» в Святой земле заставили российское правительство пересмотреть свое отношение к Палестинскому Обществу как организации, осуществлявшей важную общественно-духовную и политическую задачу. Если до 1900 г. ИППО существовало на частные пожертвования и церковные («вербные») сборы, то с 1900 г. по указу Николая II оно стало получать государственное пособие (до 30 тыс. руб. ежегодно) Государственного казначейства. С 1905 г. по ходатайству нового председателя ИППО великой княгини Елизаветы Федоровны Николай

11 повелел переводить ИППО ежегодно с 1905 г. течение четырех лет по 75 тыс. руб. Эта сумма формировалась из средств, направляемых Палестинскому обществу со счетов Правительствующего синода (25 тыс. руб.), МВД (25 тыс. руб.) и Министерства народного просвещения (25 тыс. руб.). В свою очередь, эти суммы поступали на счета этих ведомств из «остатков средств» от доходов с бессарабских имений, преклоненных Иерусалимской церкви (там же, т. 1, с. 385). Срок выдачи данного пособия был пролонгирован еще на 3 года (1909–1912 гг.). В 1910 г. Совет министров выделил еще на 3 года (1910–1912 гг.) дополнительное ежегодное пособие на нужды ИППО в размере 26 тыс. 775 руб., которое выплачивалось за счет процентов с находившегося в ведении МИД капитала собственников молдавских монастырей (там же, т. 1, с. 385–386).

К концу XIX века в Иерусалиме возникло такое уникальное явление, как «Русская Палестина». Русская речь там была слышна повсеместно: на русском разговаривали не только паломники из России, но и местные арабские торговцы. Русские деньги находились в свободном обращении. Если в Стамбуле, Дамаске и других городах Османской империи Порта регулярно изымала их из незаконного обращения, то в Иерусалиме русские денежные знаки продолжали свободно ходить на городских рынках наравне с османскими купюрами и монетами вплоть до начала Первой мировой войны (633, с. 103).

Бурное расширение русского духовного, а затем и консульского присутствия внушало греческому духовенству Иерусалимской церкви серьезные опасения за свою судьбу в Палестине, где их взаимоотношения с арабской паствой продолжали ухудшаться. «Подливали масла в огонь» и западные миссионеры, время от времени запугивавшие святогробцев перспективой освобождения арабов от греческой ксенократии, возможностью приглашения русских иерархов на освободившиеся архиерейские кафедры Палестины и даже переходом православных арабов под юрисдикцию Греко-Российской церкви. Подобные слухи распространяли не только западноевропейские консулы и греки-фанариоты, но даже православные арабы, стращавшие своих святогробских пастырей.

Со второй половины XIX века Греция, добившаяся при активном содействии Петербурга от Константинопольского патриарха признания автокефальности своей государственной Элладской церкви (1850 г.), оказалась под сильным политическим влиянием Великобритании (375, л. 1—37). После Крымской войны афинский кабинет стал занимать прозападную позицию во внешней политике, все чаще выступая уже не единоверным союзником Северной Пальмиры, а политическим партнером Туманного Альбиона, поскольку в Афинах, как и в Лондоне, опасались того, что Россия сумеет восстановить утраченные позиции на Святой земле.

Несмотря на непростые отношения со Святогробским братством после низложения патриарха Кирилла, основная задача ближневосточной политики России в отношении Антиохийского и Иерусалимского патриархатов в принципе мало чем отличалась от той, которая была сформулирована в конце 30-х гг. XIX века, а именно – укрепление православия в Святой земле и его защита от влияния католиков и протестантов (498, л. 9—23об). Основным средством решения этой задачи, как пытались заверить Петербург антиохийские и иерусалимские иерархи, оставалась финансовая помощь России Сирийской и Палестинской церквам.

Сдержанное отношение Петербурга к призывам греческого духовенства о помощи сказалось на материальном положении святогробской казны. По сообщению Г.А. Муркоса, в 1875 г. на момент избрания патриархом Иерофея в казне патриархии не оказалось денег, поскольку еще в патриаршество владыки Прокопия (1873–1875 гг.) вся святогробская казна опустела (613, с. 94). В восшествием на патриарший престол бывшего настоятеля святогробского подворья в Измире Иерофея I (1875—† 11 июня 1882 гг.), обещавшего Петербургу и арабам ряд уступок (богослужения русских священников на Святых местах без присутствия греческого духовенства и выполнение положений своего манифеста), Россия стала ежегодно переводить в Святогробскую казну сумму в размере 40–50 тыс. рублей, что составляло 40 % от общей суммы доходов со святогробских имений в Бессарабии. Патриарх Иерофей поднял перед Петербургом вопрос об увеличении выплат до 60 %, что ежегодно составляло бы от 60 до 70 тыс. руб. В 1880 г. В.Н. Хитрово оценивал общую сумму доходов от бессарабских имений в 173 тыс. руб. (из них 2/5 составляли 69 тыс. 200 руб., а 3/5 – 103 тыс. 800 руб.). По мнению секретаря ИППО, о возвращении бессарабских имений патриарху Иерофею не могло быть и речи, поскольку в этом случае святогробцы могли бы продать их неизвестному покупателю, чтобы получить и разделить между собой вырученные деньги. Случись это, контроль Петербурга за Святогробским монастырем был бы ослаблен. В.Н. Хитрово предлагал целесообразным продолжить выплату патриарху Иерофею ежегодной ренты в размере 138 тыс. 400 руб., то есть 4/5 доходов с бессарабских имений (736, с. 335). При этом он обуславливал предоставление финансовой помощи патриарху возобновлением функционирования закрытой святогробцами Крестной семинарии для представителей всех православных народов, а также открытием в Иерусалиме больницы (на 50 коек), типографии, переплетной мастерской и ряда школ на территории патриархата (там же, с. 335).

По данным Г.А. Муркоса, после смерти Иерофея долг патриархии превышал б млн. пиастров (613, с. 95). В 1884 г. его преемник патриарх Никодим взял у российского правительства ссуду на сумму 40 тыс. наполеонов, или франц. золотых (300 тыс. руб.98 ) под 4 % годовых (270, л. 6-12об). Два года спустя из-за огромных долгов Иерусалимская церковь оказалась на грани банкротства.

Избранный при содействии Петербурга на патриарший престол владыка Никодим был вынужден обратиться к России с просьбой о финансовой помощи. Петербург решил пересмотреть негативное отношение к греческому духовенству и возобновил выплату денежных средств «для Святого Гроба» из России через российское консульство в Иерусалиме, а впоследствии через Палестинское общество (497, л. 7–8). В 1887 г. в ответ на обращение патриарха Никодима Александр III распорядился о выделении в его казну 100 тыс. рублей, которых, однако, не хватило на погашение растущих долгов патриархии (634, т. 1, с. 197). В соответствии с планом секретаря ИППО В.И. Хитрово (1889 г.), в патриаршество Никодима патриархии предлагалась финансовая помощь «осторожно и медленно, чтоб рыбка сама шла на удочку» (там же, т. 1, с. 202). Патриарху предоставлялось «для поправления его финансовых затруднений» денежное пособие «на арабское духовенство и школы», которое Никодим с благодарностью принял. В 1889 г. патриарх Никодим попросил Петербург о новом займе, клятвенно пообещав не делать новых долгов. Заем не состоялся из-за оппозиции святогробцев, вынудивших патриарха оставить свой престол. После отставки Никодима дефицит в кассе патриархии составлял 106 тыс. франц. золотых (795 тыс. руб.) (497, л. 6—12об)99.

Для сравнения статей и размеров доходов Иерусалимской патриархии 40-х гг. XIX столетия, приведенных К.М. Базили100, с доходами, поступавшими в святогробскую казну полвека спустя, обратимся к данным В.Н. Хитрово. Он взял их из бухгалтерских журналов Иерусалимской патриархии 1890 г., в которых к тому времени уже отсутствовала главная статья поступлений от конфискованных Румынией имений, однако добавились новые источники доходов.

Таблица 1.

Доходы Сионской церкви в 1890 г101.

Из приведенных цифр заметно, что общая сумма доходов Сионской церкви в 1890 г. (403 тыс. руб.) более чем в три раза выросла по сравнению с доходами патриархии 40-х гг. того же столетия (120 тыс. руб.). При этом, как и прежде, основную статью доходов Иерусалимского патриархата («Святого Гроба Господня») в год составляли секвестированные поступления от бессарабских имений, а самую незначительную – его доходы от недвижимости в Греции (936, с. 202). Несмотря на относительно постоянный и гарантированный доход Сионской церкви, дефицит ее бюджета, вызванный бесхозяйственностью святогробцев, их различными финансовыми злоупотреблениями и нецелевым использованием средств, неуклонно возрастал.

В 1894 г. преемник отставного Никодима патриарх Герасим вновь обратился к Петербургу с просьбой о займе в 50 тыс. фр. золотых (375 тыс. руб.) с обязательством «оплатить существующие долги и больше их не делать» (270, л. 6—12об). Ответственность за накопившуюся задолженность владыка Герасим возложил на своего предшественника. После смерти Герасима в 1897 г. долг патриархии составил 118 тыс. фр. золотых (885 тыс. руб.) (там же, л. 6—12об). В этой ситуации и российской стороне, и грекам было очевидно, что Иерусалимская патриархия медленно, но верно попадала в финансовую кабалу Петербурга. При этом просьбы святогробских патриархов к Петербургу о предоставлении им субсидий множились, так же как и размеры сумм запрашиваемых ими средств.

В конце XX столетия святогробцы и их синод попытались освободиться от материальной зависимости от России. Да и сами российские дипломаты постоянно указывали на абсурдность ситуации, когда Иерусалимской патриархии приходилось бороться «со своим врагом (Россией. – М.Я.) на получаемые от него же самаго средства» (254, л. 14—15об). У греков возникла мысль учредить специальные организации (по типу Палестинского общества) для оказания финансовой поддержки Иерусалимской патриархии и для противодействия ИППО, называемого ими «многоголовой гидрой, которая душит кругом все, чего не может купить на свое золото» (там же, л. 14—15об: 438, л. 454—454об). С этой целью в конце 90-х гг. XIX века греки создали две организации – «Всеправославное общество» в Константинополе и «Лепта Православия» в Афинах. Тем не менее, в начале XX века стало очевидным, что этим структурам было не под силу конкурировать с ИППО.

Между тем неразрешенные финансовые проблемы перешли «по наследству» новому патриарху Дамиану, который сразу же после выборов 1897 г. подал в российское посольство записку с просьбой о займе (270, л. 6-12об). Ходатайства о выдаче ссуд последовали в мае (на 100 тыс. золотых, или 750 тыс. руб.) и августе 1901 г. (на 139 тыс. 500 золотых, или 1 млн. 46 тыс. руб.). В сентябре 1902 г. Дамиан попросил А.Г. Яковлева выдать ему 133 тыс. золотых (1 млн. руб.) в виде пособия на уплату части долга России, размер которого уже возрос до 229 тыс. золотых (1 млн. 700 тыс. руб.) (там же, л. 6—12об)102. Эти ходатайства Иерусалимского патриарха были оставлены Петербургом без ответа, в результате чего в конце 1902 г. Дамиан обратился с просьбами о материальной помощи к Греческому королевству, Египту и Порте. Афинский синод Ново-Элладской церкви разрешил ему сбор средств в Греции. Вселенский патриарх, имевший в то время натянутые отношения с Элладской церковью, заметил Дамиану в начале 1903 г., что «Матери всех Церквей» не подобает просить милостыню у других церквей, испытывавших аналогичные проблемы. Султан также выразил неудовольствие по поводу подобных просьб своего подданного – Иерусалимского патриарха, пообещав ему в апреле 1903 г. даже помочь своими личными сбережениями. Как и ожидалось в российском посольстве на Босфоре, патриарх Дамиан не смог собрать значительной суммы в посещенных им церквах и поэтому был вынужден вновь идти на поклон к Петербургу.

В апреле 1904 г. по итогам доклада министра иностранных дел графа В.Н. Ламздорфа и в ответ на просьбы Дамиана император Николай п выделил в пользу Сионской церкви целевую ссуду в размере 400 тыс. рублей на перестройку подворья Святого Гроба Господня в Москве и возведение на принадлежавшей ей земле доходного дома (271, л. 3—Зоб; 634, т. 1, с. 206–207). Такое решение имело свою логику: императорский двор не желал переводить денежные средства, которые могли бы быть использованы святогробцами для борьбы со своим патриархом. С другой стороны, Петербург хотел продемонстрировать свою поддержку патриарху Дамиану перед лицом восставшей против него святогробской братии, предоставив ему ссуду, которая не вывозилась бы за пределы Российской империи, а была бы употреблена на нужды подворья Сионской церкви в Москве.

Задолженность святогробской казны продолжала расти. В начале XX века на Дворцовой площади рассматривали два варианта решения динамично обострявшейся финансовой проблемы: путем разового погашения совокупного долга Иерусалимской патриархии сразу после принятия патриархом всех условий российской стороны либо путем погашения долга по частям. В первом случае Петербург предлагал патриарху дать письменное обязательство не делать больше долгов и открыть российскому аудиту доступ к патриаршей бухгалтерии (270, л. 6—12об). Поскольку у Петербурга не было никаких гарантий, что патриархия вновь не влезет в долги, более предпочтительным выглядел второй вариант. Он был рассчитан на два этапа (по 15 лет каждый) и фактически представлял собой план постепенного финансового закабаления Иерусалимской патриархии, поскольку она объективно не смогла бы расплатиться с Петербургом по долгам в будущем. К концу первого этапа (то есть к 1915 г.) Палестинская церковь была бы должна России 140 тыс. фр. золотых (1 млн. 50 тыс. руб.). На деле запросы и расходы патриархии оказались выше, чем рассчитывали в Петербурге. К тому же субсидии не раз приостанавливались российским правительством из-за всплесков напряженности в отношениях Дамиана со своим синодом и святогробцами.

Таблица 2.

Задолженность Иерусалимской церкви

Первая мировая война и разрыв дипломатических отношений Петрограда со Стамбулом окончательно прервали поток поступлений российской финансовой помощи в святогробскую казну. В 1917 г. финансовый дефицит Иерусалимской патриархии составлял 600 тыс. фунтов стерлингов (6 млн. руб.), который греческое духовенство хотело покрыть уже за счет правительства Греции (936, с. 392). Таким образом, план Петербурга по «укрощению» Сионской церкви и устройству ее финансовых проблем оказался несостоятельным во всех отношениях.

В отличие от Иерусалимского патриархата, Антиохийская церковь не пользовалась во второй половине XIX века регулярной материальной поддержкой Петербурга. Одна из причин столь неблагожелательного отношения российской стороны заключалась в профанариотской позиции Антиохийского патриарха Иерофея в «Болгарском деле». В начале 1870-х гг. после скандала с казенными деньгами патриархии, переведенными из Дамаска в афинский банк на счета родственников патриарха Иерофея, отношение официального Петербурга к Антиохийской кафедре заметно ухудшилось (320, л. 26–29). Граф Игнатьев поручил генеральному консулу в Бейруте К.Д. Петковичу убедить патриарха Иерофея не подписывать постановления Константинопольского собора 1872 г. В противном случае Петковичу предписывалось «принудить его отказаться от Антиохийскаго Престола», чтобы «на его место избран бы был иерарх, более достойный» (292, л. 88–89). Поручение Игнатьева осталось лишь на бумаге, поскольку Антиохийская патриархия, опиравшаяся на поддержку Порты, Фанара и греческих иерархов рум миллети, еще не попала в финансовую зависимость от России. Во многом благодаря этому обстоятельству Иерофей продолжал возглавлять патриаршую кафедру в Дамаске вплоть до своей смерти.

Во второй половине XIX века российское посольство в Константинополе и генеральное консульство в Бейруте уже не проявляли повышенной заинтересованности в сборе материальных средств в России на нужды Антиохийской патриархии, поскольку во главе ее стояли греки, заботившиеся больше о благосостоянии своих родственников в Греции, нежели об арабской пастве. Тем не менее Сирийская церковь имела достаточно стабильный доход в патриаршую казну из различных источников.

По данным Асада Рустума, за шесть лет в период с 1885 по 1891 г. общий размер доходов Антиохийского патриархата достиг 11 тыс. 986 лир (95 тыс. 878 руб.) (931, т. 3 с. 240). Они распределялись следующим образом:

Таблица 3.

Доходы Антиохийской церкви

Из таблицы видно, что, несмотря на скромные (по сравнению с Иерусалимской церковью) доходы Антиохийского патриархата, они носили достаточно стабильный характер. Обращает на себя внимание внушительная сумма финансовой помощи греческого правительства Сирийской церкви, которую они вместе с эллинским архиерейством считали «своим национальным достоянием» (254, л. 14—15об). Материальная помощь в виде традиционного денежного взноса Сионской церкви в пользу Антиохийского престола, с 1850 г. занимаемого исключительно святогробцами, выглядит более чем скромной.

За положением дел на канонической территории Антиохийского патриархата, помимо российского Генерального консульства в Бейруте также наблюдали императорское Генеральное консульство в Эрзеруме и консульство в Алеппо, которым цареградское посольство поручило направлять информацию о положении православных христиан в армянских и сирийских епархиях в российское консульство в Дамаске (504, л. 27–28). В 1891 г. в целях восстановления и укрепления связей с сирийской православной общиной российское Генеральное консульство в Бейруте восстановило в Дамаске вицеконсульство. Эта мера стала ответом на настойчивые просьбы арабских митрополитов и архонтов после того, как в 1891 г. Иерусалимская патриархия (при поддержке Афин, Лондона и Парижа) фактически возвела очередного святогробца – архиепископа Вифлеемского Спиридона – на Антиохийский патриарший престол (315, л. 31; 522, л. 171–188). Этот шаг святогробцев вызвал недовольство не только арабской православной общины, но и греческих архиереев Антиохийского синода, которые были сами не прочь побороться между собой за патриаршую кафедру. Поначалу вице-консульство в Дамаске действовало как отделение российского Генерального консульства в Бейруте, которое до этого отвечало перед императорским посольством на Босфоре за все контакты с сирийскими и ливанскими митрополиями. После присвоения представительству в Дамаске статуса независимого от Бейрута консульства, во главе которого был назначен кадровый сотрудник МИД со знанием арабского языка, любые попытки вмешательства императорских генконсулов в Бейруте в дела Антиохийской патриаршей кафедры в Дамаске вызывали напряженность в отношениях между управляющими этими консульскими учреждениями (733, с. 200–207).