Антиохийский и Иерусалимский патриархаты в политике Российской империи. 1830-е – начало XX века

46 В преамбуле протокола говорилось: «Его Величество император французов и Его Величество император России, движимые благородным устремлением сохранить святыню, равно почитаемую различными христианскими общинами, выразили Блистательной Порте желание провести за их счет возобновление купола Гроба Господня в Иерусалиме. Его Величество султан, согласившись с их просьбой, заявил о своем намерении участвовать в работах, столь важных для огромного числа народонаселения его империи» (884, с. 41).

47 До получения заказа на проект по «нейтрализации купола» академик М.И. Эппингер работал со своим помощником академиком В.А. Дорогулиным над сооружением «Русских построек» в Иерусалиме. Перед приездом в Палестину М.И. Эппингер серьезно изучал технику древнего православного зодчества на Востоке, в том числе на Афоне (617, с. 32).

48 В 1948 г. после попадания осколка от израильского снаряда в купол храма Гроба Господня и его возгорания король Иордании Абдалла I решил восстановить купол за свой счет. Межконфессиональные споры и переписка по этому вопросу затянулась до 1952 г., когда греки и францисканцы, наконец, согласились подключить к ремонту армян, создав Тройственную комиссию по подготовке доклада для трех конфессий. Коптам было отказано в аналогичной просьбе. Сумма ремонтных работ на куполе составила 12 тыс. (по 3 тыс. на каждую деноминацию). С тех пор все вопросы, касавшиеся ремонта купола, стали решаться силами трех конфессий. В 1979 г. три вероисповедания – Иерусалимский православный патриархат, кустодия Святой земли и Иерусалимский Армяно-апостольский патриархат совместно подписали контракт с британской компанией «Freeman» на ремонт большого купола, который был восстановлен в октябре 1981 г. (884, с. 76).

49 Согласно мазбаты (протокола) от 29 мая 1869 г., на нем были изображены герб ордена Святой земли, лилии, королевская корона Франции и различные эпизоды из Евангелия с надписями на латинском языке (468, л. 308).

50 См. гл. VI.

51 Не успела завершиться церемония интронизации новоизбранного патриарха в храме Гроба Господня, как консул В.А. Максимов поспешил наградить Никодима I орденом Св. князя Александра Невского от имени российского императора.

52 Теофиль Делькассе (1852–1923) – французский дипломат и политический деятель. Будучи министром иностранных дел, Делькассе содействовал сближению Франции с Англией и Россией. В 1911 г. он был назначен военным министром, а в 1913 г. – послом в Петербурге. В начале Первой мировой войны Делькассе вновь стал министром иностранных дел.

53 Лев Павлович Урусов – русский дипломат. Он родился в 1839 г. в Варшаве, служил послом во Франции, Италии и Австро-Венгрии в чине обер-гофмейстера. Умер Л.П. Урусов в 1928 г. в Ницце.

54 Берлинский договор подвел черту под русско-турецкой войной 1877–1878 гг., причем в его заключении приняли участие все великие державы, вынудившие Россию к пересмотру прелиминарного Сан-Стефанского мирного трактата. В итоге приобретения России и воевавших на ее стороне за свою независимость балканских стран были сильно урезаны.

55 Судя по смыслу записки Фонвизина, на начальном этапе войны в российском МИД не сомневались в ее успешном исходе для стран-членов Антанты и их победе над Германией и Турцией.

Глава VI

Эволюция связей российской дипломатии с Сирийским и Палестинским патриархатами

История отношений России с православным Востоком восходит к концу X века, когда после принятия христианства Киевской Русью в 988 г. ручеек богомольцев из русских земель постепенно стал вливаться в поток европейских паломников в Святую землю. Крещение Киева осуществляло православное духовенство Константинопольского патриархата во главе с архиереем Михаилом Сириным († 992), считавшимся первым киевским митрополитом1. С тех пор до 1589 г. русские земли являлись частью канонической территории Вселенского патриархата.

Константинопольские иерархи знакомили обращенных в христиан русичей с традицией хождений в Святую землю на поклонение Святым местам. Следует особо отметить, что Святая земля начиналась для русских паломников с «Нового Рима» (Константинополя), или Царьграда. Далее их путь пролегал на святую гору Афон, в Анатолию (Малую Азию), Сирию, Палестину и временами в Египет.

Интерес России к православному Востоку имел и идейнофилософское значение. В 1472 г. Зоя Палеолог, дочь морейского деспота Фомы Палеолога и племянница последнего византийского императора Константина (погибшего при штурме Константинополя в мае 1453 г.), вышла замуж за великого князя Московского Ивана III (1462–1505 гг.). К тому времени в московской митрополии Константинопольского патриархата – Московском княжестве – уже начала выкристаллизовываться идея, согласно которой Москва в духовном и политическом отношениях готовилась стать духовной «наследницей» завоеванного турками-османами Восточно-римского (Византийского) государства. Сформулировал ее старец Филофей (конец XV – начало XVI в.), который в письмах великому князю Василию III Иоанновичу (1505—† 1533 гг.) утверждал, что «нельзя говорить о падении Греческого государства, поскольку оно лишь переместилось. Нынешнее же Ромейское (Византийское. – М.Я.) царство есть Российское царство», поэтому «Москва есть Третий Рим – сияет паче солнца», а «четвертому не быти» (717, т. 1, с. 185). В правление Иоанна IV (1533—† 1584 гг.) Грозного была выбита медаль с надписью на греческом: «Царь Иоанн Васильевич, Самодержец («автократор») Ромейский» (там же, с. 186). Российский историк конца XIX – начала XX века Н.В. Креницын усматривал в падении Византийской империи не только истоки Восточного вопроса, но и зарождение «восточного вектора» в российской внешней политике. Необходимо подчеркнуть, что для каждого государства, вовлеченного в Восточный вопрос, сам этот вопрос имел свой собственный смысл и понимался по-своему (600, с. 3).

Со времен великого князя Василия III и царя Иоанна IV стали развиваться контакты Московского царства с Восточными патриархатами. Победа над наследниками Золотой Орды (1480 г.) укрепила Московское царство. Статус Греко-Российской церкви2 как митрополии Константинопольского патриарха уже не соответствовал международному авторитету нового «Ромейского автократора». Царь Феодор Иоаннович (1584—† 1598 гг.) решил повысить уровень Московской митрополии до статуса самостоятельного патриархата. Взаимоотношения царского двора с православным Востоком приобрели устойчивый характер: в Москву «за милостынею» стали наведываться представители Константинопольского, Антиохийского, Александрийского, Иерусалимского патриархатов, приезд которых воспринимался в Кремле как косвенное признание за Московским царством статуса «Третьего Рима». О желании иметь при своем царском престоле патриарха Феодор Иоаннович поведал Антиохийскому архипастырю из числа арабов Иоакиму V ад-Дау (1581—† 1592 гг.), первому восточному патриарху, посетившему Москву. Во время своего пребывания в Москве в 1589 г. Константинопольский патриарх Иеремия II Транос по просьбе царя Феодора Иоанновича и Бориса Годунова рукоположил в патриарший сан митрополита Иова (1589—† 1605 гг.). С тех пор Греко-Российская церковь заняла почетное пятое место в диптихе после Иерусалимской церкви.

XVII век стал рекордным в плане посещений России восточными патриархами: в 1619 г. в Москву приехал Феофан III Иерусалимский (1608—† 1644 гг.), в 1649 г. – Паисий Иерусалимский (1645–1660 гг.)3, затем дважды (1656, 1666–1667 гг.) – Макарий III (Йоханна За‛им) Антиохийский (1648—† 1672 гг.), в 1666–1669 гг. – Паисий Александрийский (1657–1678 гг.). При встрече с Макарием царь Алексей Михайлович (1645–1676 гг.) говорил присутствовавшим боярам: «Молю Бога, прежде чем умру, видеть патриарха Макари я в числе четырех патриархов, служащих в храме Святой Софии, и нашего пятым вместе с ним» (там же, с. 13).

Помимо оказания материальной помощи единоверным восточным церквам в XVII–XVIII веках русские цари стали проявлять живой интерес к тому, насколько безопасным являлся путь на православный Восток русских богомольцев, которых арабы называли мукусийун или хаджи4 (727, с. 228; 630, с. 188).

Царь Алексей Михайлович (1645—† 1676 гг.) в 1654–1667 гг. вел войну с Польшей, завершившуюся Андрусовским перемирием, по которому Левобережная Украина (кроме Киева) отошла к России. Его сын Федор Алексеевич (1676—† 1682 гг.), в свою очередь, стал первым российским правителем, который добился по Бахчисарайскому миру 1681 г. от Порты признания за русскими паломниками права беспрепятственного посещения Святых мест в Иерусалиме (600, с. 8; 717, т. I, с. 186).

Вторым после него русским монархом, который стал включать церковные вопросы в повестку дня официальных переговоров с Портой (как это делали с XV века западноевропейские дворы), был царь Петр Алексеевич Великий (1672–1725, 1682–1725 гг.), четыре раза заключавший с Османской империей мирные трактаты (1700, 1712, 1713, 1720 гг.). Константинопольский договор (1700 г.) наделял «московского народа мирян и иноков вольным употреблением ходить во святой град Иерусалим и посещать места, посещения достойные» без платежа каких бы то ни было податей, «гарача, или пескеша» (584, с. 33). Документ также предусматривал, чтобы «живущим в странах Государства Оттоманского московским и российским духовным (лицам. – М.Я.)» не причинялись, «по божественному закону, досада и озлобление» (там же; 717, т. 1, с. 186–187). По этому же трактату Порта предоставила Петербургу право иметь при себе полномочного и чрезвычайного посланника, или «резидента Царского Величества» в ранге министра (584, с. 33–34; 711, т. 2, с. 77; 573, ч.І). Константинопольские трактаты эпохи Петра существенно содействовали облегчению пути и доступу путешественников из России к Святым местам в Османской империи.

Еще до открытия в Царьграде первой российской постоянной дипломатической миссии с 30-х гг. XVI века османскую столицу стали «обживать» западные министры-резиденты. Первым постоянным западноевропейским послом при Порте в 1536 г. стал француз Жан де Ла Форес (1535—1537 гг.)5. Долгое время представители французского двора пользовались при Порте своеобразным дипломатическим «старшинством» по сравнению с другими европейскими посланниками. В османских документах король французов именовался поначалу как «король французской провинции», а затем он стал титуловаться в них «великим императором» по аналогии с титулом османского падишаха и великого султана (871).

Россия смогла добиться от Стамбула разрешения иметь постоянного посла в Царьграде только после заключения с Портой Константинопольского трактата 1700 г. До этого туда прибывали из Москвы «по случаю» специальными гонцами6 либо послами для заключения или подтверждения мира, объявления о вступлении на престол нового царя либо с целью улаживания какого-либо пограничного, дипломатического или торгового конфликта (631, с. 8, 23)7. В 1702 г. царь Петр I направил первым «полномочным в Цареграде послом» опытного дипломата П.А. Толстого8 «на резиденцию» при османском дворе и «быть до указу» об отзыве, который последовал только через одиннадцать лет (1702–1713 гг.) (там же, с. 23, 66; 709, с. 45)9. В составе его посольства были три драгомана с латинского, греческого, итальянского, османского, татарского и румынского («волоского», или валашского) языков. Во время обострения российско-османских отношений 1710–1713 гг. Толстой был дважды (1710, 1712 гг.) заточен в Семибашенный замок (Эди Куле), куда Османы обычно заключали иностранных послов на время ведения войн с их государствами (там же, с. 45)10.

Принятие царем Петром Первым императорского титула в 1721 г. дало повод западноевропейским дворам обвинять Россию в имперских амбициях, притязаниях на титул «Третьего Рима» и на духовно-политическое наследие Византийской империи11. В целях добиться расположения султана и внушить ему страх перед набиравшей силу молодой империей западные дипломаты в османской столице регулярно предупреждали Порту об агрессивных намерениях Петербурга в отношении Константинополя и проливов, что, по их мнению, ему было нетрудно осуществить при опоре на многомиллионный православный миллет. Петр I переписывался с Иерусалимским патриархом Досифеем II (1669—† 1707 гг.), который, по словам Н.Ф. Каптерева, почти сорок лет был тайным русским агентом в Турции, снабжавшим Россию через русских посланников в Константинополе секретной информацией военнополитического свойства (595, с. 299–306). Именно патриарха Досифея Петр I называл в письмах «возлюбленным отцом и пастырем нашим», который безоговорочно признавал за Москвой роль «Третьего Рима» (750, с. 89–90). До упразднения патриаршества в России (1721 г.) его преемник и племянник Хрисанф (1707–1731 гг.) продолжил курс своего дяди на укрепление отношений с российским царем Петром Великим, которому посвятил свое описание Святого Града Иерусалима (572, ч. 1, с. 17). Еще до того, как Петр Первый «прорубил окно» в Европу, он начал осуществлять это на «восточном», вернее, южном направлении, доказательством чего станут его договоры 1700, 1712, 1713 и 1720 гг., а также итоги Каспийского похода 1722–1723 гг.

Введение Петром I реформ в России по западному образцу, упразднение им патриаршества и обострение отношений с Османской империей привело к охлаждению связей между Греко-Российской церковью и Восточными патриархатами, опасавшимися быть обвиненными Портой в нелояльности султану. Контакты православных патриархов стали сводиться лишь к просьбам о материальном вспомоществовании, которые уже чаще адресовались не к российскому императорскому двору, а к Святейшему Правительствующему синоду (750, с. 91).

Во второй половине XVIII века, в эпоху правления Екатерины Великой (1762—† 1796 гг.), Петербург стал проводить энергичную внешнюю политику на восточном направлении. Подписанный в 1774 г. Кучук-Кайнарджийский мирный трактат был положен в основу российского политического и духовного присутствия на православном Востоке. По этому договору российским подданным разрешалось «свободно посещать святый град Иерусалим и другие места, посещения достойныя» (584, с. 50). При этом на пути следования русских паломников запрещалось требовать с них уплаты податей или налогов, в частности харача (хараджа. – М.Я.)» (576, с. 67, 83). Следует иметь в виду, что в основе практически всех русско-турецких войн (которые велись Россией в рамках решения ею Восточного вопроса) лежала, помимо прочего, и религиозная подоплека.

Значительное место в восточной внешней политике Екатерины Великой отводилось ее знаменитому «Греческому проекту12 », или «великому плану восточной системы», в инициировании и разработке которого принимал активное участие князь Потемкин (717, т. 1, с. 190). Этот проект базировался на принципе цезарепапизма. Его суть заключалась в: 1) изгнании турок-османов из Европы; 2) создании на развалинах Османского государства древнего Греческого царства; 3) образовании из Молдавии, Валахии и Бессарабии особого независимого Дакийского королевства. «Трон византийских императоров», согласно проекту, должен был перейти ко второму внуку Екатерины, которого предусмотрительно назвали Константином и в честь рождения которого была даже отчеканена особая монета с изображением константинопольского Софийского собора без минаретов и с крестом над его куполом (600, с. 23; 576, с. 22). В оде «На взятие Измаила» (1790–1791) Г.Р. Державин в изящной поэтической форме предельно точно и лаконично сформулировал цели и задачи «Греческого проекта», не без укора напомнив «просвещенной Европе», что:

Росс (русский. – М.Я.) рожден судьбоюОт варварских хранить вас уз,Темиров попирать ногою,Ъяюсть ваших от Омаров уз,Отмстить крестовые походы,Очистить иордански воды,Священный гроб освободить,Афинам возвратить Афину,Град Константинов КонстантинуИ мир Афету водворить (577, с. 164).

Военно-дипломатические победы Петербурга все больше убеждали Западную Европу и Порту в твердом намерении «россов» силой оружия и с опорой на православное османское население решить Восточный вопрос в свою пользу.

В правление императоров Павла I (1796—† 1801 гг.) и Александра I (1801—† 1825 гг.), несмотря на вовлеченность России в европейские дела, ее внешняя политика на восточном направлении продолжала носить энергичный характер. В союзниках российского императорского престола успели побывать не только османский султан, но и британский король и французский император.

С восшествием на престол Николая I (1825—† 1855 гг.) Восточный вопрос занял приоритетное место в повестке дня российской внешней политики, которая приобрела наступательный характер. Правда, перед ней пока еще не было сформулировано таких конкретных задач, как в «Греческом проекте» Екатерины. Для этого Петербургу было необходимо, прежде всего, пересмотреть параметры своего участия в созданной на Венском конгрессе (май 1815 г.) системе европейского сотрудничества. Этот «европейский концерт» был призван поддерживать баланс сил в постнаполеоновской Европе. Было очевидно, что Венская система существенно сковывала свободу действий России на международной арене из-за необходимости координировать свои шаги и считаться с мнением великих европейских держав (Великобритании, Франции, Пруссии и Австрии). Николай I выступал за более самостоятельную политику в восточных делах, предпочитая вести диалог с Портой на двусторонней основе и без вмешательства в него других монарших дворов Священного союза13.

Во второй половине 20-х гг. XIX века внимание европейских дворов обратилось к османским Балканам и воюющим с 1821 г. с Портой православным грекам. В депеше российскому посланнику в Царьграде А.И. Рибопьеру вице-канцлер К.В. Нессельроде писал: «… достаточно бросить взгляд на карту, чтобы убедиться, что с того дня, как русские владения коснулись берегов Черного моря, свободное сообщение между этим морем и Средиземным стало одним из первых интересов России, а сильное влияние в Константинополе – одною из первых ее потребностей» (776, с. 158). Этот постулат был положен во главу угла позиции Петербурга в Восточном вопросе.

Новая политическая ситуация на Балканах, связанная с национально-освободительным движением османских греков, требовала от России выработки и принятия новой тактики и стратегии в отношениях с Османской империей и населявшими ее православными народами. В марте 1826 г. Порте был передан ультиматум российского правительства по сербскому вопросу, в результате чего в октябре того же года в Аккермане была подписана русско-османская конвенция, по которой Стамбул (по договоренности с Западом) принимал все условия России. Петербург назвал этот спор с Портой «чисто русским делом», пытаясь не допустить вмешательства в него Лондона (883, с. 71). Британия не желала, чтобы Россия решала это «дело» вне рамок «европейского концерта» и предложила свое посредничество в русско-османском споре. В результате в том же году в Петербурге был подписан российско-британский протокол по урегулированию греческого вопроса при посредничестве России и Британии. В 1827 г. в Лондоне Британия, Франция и Россия заключили дополняющую протокол конвенцию. Державы были готовы выступить в роли посредников между воюющими греками и Портой при условии согласия последней признать автономию будущего греческого государства. В случае несогласия Порты державы грозились отозвать из Константинополя своих дипломатических представителей и назначить в Грецию своих консулов. Стамбул отверг требования Лондона и Петербурга, как еще раньше (1826 г.) это было сделано в отношении требования России восстановить порядок в Молдавии и Валахии. В ответ на отказ Порты принять условия держав в 1827 г. в Морею была направлена объединенная британско-французско-российская эскадра, разбившая османско-египетский флот при Наварине. Эта победа на море продемонстрировала всем, что Россия готова к военному столкновению с Османской империей на море и на суше, тем более после успешного для Петербурга исхода русско-персидской войны и подписания Туркманчайского мирного договора (1828 г.), по которому к России была присоединена Восточная Армения.

Поражение при Наварине вызвало всплеск русофобских настроений в османском обществе. Порта расторгла Аккерманскую конвенцию, а султан Махмуд II (1808–1839,19 июня/1 июля), назвал Россию «злейшим врагом ислама» (там же, с. 72). Не видя для себя преимуществ от помощи османским христианам, Великобритания предпочла занять нейтральную позицию. Франция послала в Морею экспедиционный корпус маршала Мармона. Россия, несмотря на протесты Великобритании, стала готовиться к войне, заявив Лондону, что она займет Молдавию и Валахию. При этом Россия, продолжавшая руководствоваться принципами Священного союза и «европейского концерта», предусматривавшими необходимость сохранения существующих монарших домов (в том числе и османского), не стала призывать османских христиан к восстанию против своего «законного монарха». Исчерпав все средства к мирному решению греческого вопроса, Николай I объявил манифестом от 2 апреля 1828 г. о вступлении России в войну с Османской империей (600, с. 38). Одновременно МИД приступил к формулированию текста будущих статей мирного трактата.

Как и в эпоху Екатерины II, в конце 20-х гг. XIX века при российском дворе по-прежнему сталкивались два противоположных взгляда на отношения с Османами. Находившийся за границей отставной статс-секретарь И.А. Каподистрия14 предлагал раздел Османской империи, а действительный тайный советник Д.В. Дашков высказывался за сохранение территориальной целостности «султаната» как гаранта стабильности России. В составленной после начала русско-турецкой войны 1828–1829 гг. (19 марта 1828 г.) записке Каподистрия предлагал расчленить Европейскую Турцию на пять государств – Дакию (Валахию и Молдавию), Сербию (Болгарию, Сербию и Боснию), Македонию (Фракию и Македонию), Эпир (Албанию) и Грецию. Все эти государства должны были объединиться в конфедерацию под покровительством России. Константинополь объявлялся бы «вольным городом», контролируемым местными (османскими) властями совместно с представителями европейских держав. Под управление Франции переходил бы о. Кипр, Великобритания получала бы о. Кандия (Крит), а России достался бы о. Родос для организации там «перевалочного пункта» для русских паломников (575, с. 287).

С другой стороны, в записке тайного советника Дашкова (весна 1828 г.), высочайше утвержденной и доставленной в апреле 1829 г. командующему русской армией графу И.И. Дибичу для ориентировки накануне заключения мирного договора в Адрианополе, содержалось иное мнение. Дашков высказал несогласие с «планом графа Каподистрии» в отношении судьбы Константинополя и «раздробления Европейской Турции на области независимые», что могло бы усилить влияние Великобритании в Леванте и со временем дать ей «удобный случай» овладеть оными местами, столь важными для благосостояния всей полуденной России» (там же, с. 289).

Возражения Дашкова вызвала также идея Каподистрии создать на Балканах «конфедерацию христианских народов». По его мнению, следовало бы сохранить хотя бы одну мусульманскую область, правда, в некотором удалении от азиатских границ (там же, с. 293). Дашков выступил против приобретения новых территорий и разрушения Османской империи: «Было время, когда раздел Турции мог входить в тайные расчеты российской политики… Обладание Босфором и Дарданеллами, конечно, дало бы жизнь нашей торговле: но какою ценою надлежало бы купить оное!» (там же, с. 292). По мнению автора записки, Россия нуждалась в укреплении безопасности границ и распространении своего «влияния между соседственными народами – а сего… она удобнее достигнуть может, продлив существование Оттоманской империи на известных условиях» (там же, с. 291). При этом Дашков не исключал того, что, в случае падения Константинополя, залогом безопасности южных границ России могли бы стать «два каменистых уголка на обоих берегах Босфора… для построения крепостей, способных защищать сей проход в случае неприятельского нападения». Этот тезис о двух стратегических «уголках» стал квинтэссенцией многовековой дискуссии о роли проливов для русской восточной политики и экономики (747, т. 1, с. 297).

На заседании Особого тайного комитета по восточным делам (4/16 сентября 1829 г.)15 граф Нессельроде представил меморандум, в котором сообщил, что император «не желает значительных территориальных приобретений или разрушения Османской империи» (883, с. 73–74)16. Детально рассматривались «план Каподистрии» и записка статс-секретаря Д.В. Дашкова, которая в результате была одобрена членами комитета. Этот документ лег в основу решений Особого комитета, второе заседание которого прошло под председательством Николая I. Комитет постановил, что «уничтожение Османской империи не отвечает интересам России» (там же, с. 74)17.

Знатоки Арабского Востока считали эту позицию ошибочной. Так, чиновник дипломатической канцелярии при главной ставке русской армии Ф.П. Фонтон в 1829 г. в письме своему другу отмечал: «Напрасно мы льстим себя надеждою, что Порта, чем слабее, тем послушнее или покорнее будет; страхом дружба не приобретается. Да, впрочем, трусливый друг хуже неприятеля. Заключи мы завтра с Турцией оборонительный или наступательный договор и будь у нас с Англией война, можно-ли думать, что на Порту возможно надеяться и что она, если ей обещают возвратить Крым, не пропустит англичан чрез Босфор и Дарданеллы? Конечно нет! От такого правительства, как турецкое, нам весьма мало выгод, а неудобств и опасностей гибель» (588, т. II, с. 355).

Подписанный русским посланником графом А.Ф. Орловым 2/14 сентября 1829 г. в Адрианополе (Эдирне) трактат гарантировал Греции автономию, а затем и полную независимость от Османской империи, как это было договорено с Францией и Британией. Тем не менее Лондон протестовал против подписанного трактата, на что Петербург был вынужден ответить, что, подписав договор с Портой, Россия лишь «выполняла план союзников» (там же, с. 80–81)18. В «Книге бытия моего» архимандрит Порфирий (Успенский) приводит интересное сведение о том, что в 1829 г. митрополит Филарет (Дроздов) пытался (правда, безуспешно) убедить чрезвычайного посланника графа Орлова перед его отправлением в Константинополь включить в договор с Портой «параграф о ключарстве Государя Императора в храме иерусалимском» (644, т. 3, с. 57). Одним из следствий Адриано-польского договора стало расширение сети русских консульств на Балканах и Ближнем Востоке. В 1830 г. были учреждены новые консульские точки в Греции, Сливно, Дарданеллах, Салониках и Александрии (747, т. 1, с. 299).

Американский исследователь Мартин Сикер полагает, что «господствовавший баланс сил» между основными христианскими общинами на Арабском Востоке был сломлен «после 1829 г., когда Россия стала активно защищать права православного духовенства против католического, поддерживаемого Францией» (893, с. 142). Это утверждение вряд ли можно считать справедливым и аргументированным, поскольку изменение соотношения сил между христианскими конфессиями было вызвано другими факторами. К ним следует отнести, прежде всего, греческое восстание 1821 г., в результате которого весь миллет-и рум попал в немилость Османов. Кроме того, египетское правление в Большой Сирии в 30-е гг. XIX века нанесло еще один чувствительный удар по «балансу сил» ближневосточного христианства, когда неправославные общины получили от египтян практические равные с православными конфессиями права.

Что касается церковной политики России на православном Востоке, то ее формулирование действительно приходится на начало 30-х гг., когда православие в Палестине испытывало больше проблем с армянским духовенством, нежели с католическим. Реальные проблемы у православных стали возникать чуть позже, со второй половины 40-х гг. XIX века, когда Папская курия усилила свое проникновение на православный Восток. Тогда Россия и начала энергично поддерживать православное духовенство в усиливавшемся споре с францисканцами за преимущественные права на Святые места Палестины, когда на «господствовавший баланс сил» православных стали энергично посягать католики, поддерживаемые Францией.

Еще с конца 20-х – начала 30-х гг. XIX века на Дворцовой площади понимали, что для дальнейшего укрепления своего политического влияния на Порту, в особенности в вопросах проливов и покровительства православным христианам, Петербургу было жизненно необходимо завоевать доверие султана. Такой случай представился во время египетского кризиса 1831–1833 гг., когда египетский паша Мухаммад Али выступил против падишаха Махмуда II. Наступление сына наместника Ибрахим-паши на море и на суше было впечатляющим: с ноября 1831 по декабрь 1832 г. были захвачены Палестина и Сирия, за горными перевалами Тавра открывался путь на Стамбул (843, с. 261). После того как Франция и Великобритания отклонили просьбу Порты о военной помощи, султан, по словам одного из своих советников, был вынужден обратиться за поддержкой «к змее», то есть к России (там же, с. 261). Император Николай I, усмотревший в действиях египетского паши проявления «революционного духа» и французское влияние, направил в ноябре 1832 г. в Стамбул и Каир владевшего турецким языком генерала Н.Н. Муравьева19 для ведения переговоров с султаном и мятежным египетским хедивом. В феврале 1833 г. Николай поспешил направить на Босфор десантные части русской армии, а затем и вспомогательные сухопутные войска, преградившие продвижение войск египетского «вице-короля» и его сына Ибрахим-паши к османской столице. После подписания в 1833 г. в Кутахии мирного соглашения между Мухаммадом Али и султаном Махмудом II (на условиях присоединения к Египту Сирии и Аданы) русский флот и сухопутные войска покинули османские владения. В знак признательности за содействие российского императора султан предложил уполномоченному Н.Н. Муравьеву заключить с российским императором наступательно-оборонительный альянс (на 8 лет) без какого-либо вмешательства западноевропейских кабинетов. 26 июня/8 июля 1833 г. в Константинополе посланный императором чрезвычайный посол граф А.Ф. Орлов подписал Ункяр-Искелесийский договор с Портой. В его секретной статье султан обязался закрыть Дарданелльский пролив для военных судов иностранных государств. Для российского флота Порта открывала свободный проход через оба пролива. Западноевропейские дворы поспешили заявить, что данный договор превращал султана в «официального клиента России, а Черное море – в Русское озеро» (600, с. 43). Не дожидаясь окончания срока действия данного трактата, Великобритания сумела нейтрализовать успехи российской восточной политики путем заключения в Лондоне конвенций 1840–1841 гг., закрывавших проливы в мирное время для военных кораблей иностранных государств.

После усиления своего политического влияния на Стамбул в 1833 г. Петербург перешел к новому этапу своего проникновения в Османскую империю – укреплению влияния в провинциях в духе решений Особого комитета 1829 г. В соответствии с рекомендациями, изложенными в записке Дашкова, на Дворцовой площади посчитали своевременным и целесообразным задействовать «главнейшие пружины российской политики в Леванте» путем укрепления связей с Восточно-православной церковью, которые были нарушены после упразднения Петром I патриаршества в России. В ежегодном отчете МИД за 1833 г. прямо говорилось о необходимости «приступить к возобновлению духовных наших сношений с сим краем и положить твердое основание духовному влиянию, исключительно принадлежащему России и которое, кроме нас, никакая держава не может и не должна иметь» (747, т. 1, с. 299). При этом было принято решение о выделении 100 тыс. руб. «беднейшему греческому духовенству и церквам (здесь – патриархатам. – М.Я.)» (там же, т. 1, с. 299)20. Этот российский план выглядел вполне реалистичным, поскольку Константинопольскую кафедру в то время возглавлял патриарх Константий I (1830–1834 гг.)21. В отличие от своих предшественников в Фанаре, запуганных Османами после казни Григория V, новый рум миллет баши особо не скрывал своих контактов с Петербургом. В итоге 1834 г. Константий I был обвинен Портой в приверженности России и лишен султаном патриаршего сана в назидание другим греческим патриархам рум миллети (591, с. 72–73).

Смещение Константия с патриаршей кафедры не ослабило решимости Николая I усилить присутствие России на православном Востоке. По свидетельству очевидцев, император Николай старался подражать Петру I, в том числе и во внешней политике. Если царь, желая заявить о решимости России энергично участвовать в восточных делах, послал в 1699 г. по Черному морю на первом российском военном корабле «Крепость» своего посла думного дьяка Емельяна Украинцева через Босфор к стенам султанского дворца, да еще с орудийной пальбой, то Николай I предпочел заявить о «восточном векторе» российской политики с помощью монументальной пропаганды. По его указу близ Золотого Рога посланный российским императором в Константинополь архитектор Гаспар Фоссати за семь лет (1837–1845 гг.) возвел величественное здание российской миссии в дипломатическом квартале Пера22, несмотря на препятствия, чинившиеся западноевропейскими послами23.

Смена этапов в восточной политике России можно было заметить не только на Босфоре, но и на берегах Невы. После переезда внешнеполитического ведомства на Дворцовую площадь в 1830 г. по указанию Николая I и под руководством вице-канцлера Нессельроде в МИД развернулась работа по формулированию внешнеполитического курса на православном Востоке. Головным подразделением МИД стал Азиатский департамент24, при котором с 1823 г. действовало Учебное отделение восточных языков. Оно готовило драгоманов, в том числе «для работы в Леванте», которых турецкий историк Тайиб Окич называет «посредниками между Востоком и Западом» (897, с. 9). Выпускники Учебного отделения командировались в Константинополь, где посланник определял их на службу в дипломатической миссии, в генеральном консульстве в Александрии либо в консульствах и вице-консульствах в Леванте (26, л. 7—7об).

Практически в то же самое время в Стамбуле еще до начала Танзимата (1839–1876 гг.) развернулась аналогичная работа по коренному реформированию османского внешнеполитического ведомства.

Его созданию, по словам греческого историка Димитрия Китсикиса, предшествовал период «созревания», начавшийся с 1793 г., когда султан Селим III (1787–1807 гг.) направил в Лондон Юсуфа Агу-эфенди в качестве своего первого постоянного посла, аккредитованного при дворе (861, с. 172; 808, с. 81)25. В 1794 г. при дворе Екатерины Великой в Петербурге находился османский посол Мустафа Расих-паша (879, с. 221). Первый постоянный посол Порты Морали Сейид Али-эфенди (1797–1802 гг.) прибыл в Париж несколько позже – в 1797 г. С конца XVIII века османская дипломатическая служба стала модернизироваться по западному образцу во многом благодаря усилиям османских греков. Этот процесс замедлялся из-за революционных событий во Франции, вторжения армии Наполеона в арабские провинции Османской империи и антиосманского восстания морейских греков 1821 г. В результате существенного расширения объема внешнеполитических связей, упразднения института великих драгоманов (1822 г.) и замены «ромейских» драгоманов-греков на мусульман-о смайлы султан учредил в 1833 г. Бюро переводов Высокой Порты (Баб-и Али Терджум Одасы).

Османы начали процесс «вестернизации» государственного аппарата еще до формального провозглашения Танзимата, реорганизовав османский «посольский приказ» на европейский манер. В 1834 г. султан Махмуд II начал учреждать постоянные османские посольства и миссии за рубежом. Во главе их, по примеру европейских стран, султан назначал своими указами послов (буюк элчи) и чрезвычайных и полномочных посланников (феука-ль-аде орта элчи) (666, xl, xli)26. Правительственной перепиской с иностранными государствами занималась подведомственная великому визирю канцелярия рейс эфенди, официально именуемого «обер-секретарем» (тур. реис-уль-куттап/араб. раис аль-куттаб), которая И марта 1836 г. была преобразована в отдельный визири-ат Порты – Министерство иностранных дел (незарети хариджийе). Последний реис-уль-куттап Иозгатлы Акиф-эфенди стал первым министром иностранных дел (хариджийе назири), которого продолжали неофициально именовать «рейс эфенди» (там же, с. 169–170; 810, с. 127)27. В 1836 г. Бюро переводов при Порте было переподчинено османскому МИД. Терджум Одасы стало «кузницей кадров» для османских дипломатов и зарождавшегося в османском обществе слоя интеллигенции, дав империи целую плеяду государственных деятелей эпохи Танзимата, конца XIX – начала XX века, влиявших на формирование идеологии и общественно-политической жизни страны (857, с. 41; 810, с. 145).

Одним из важнейших институтов султанской власти XIX – начала XX века, представлявшим дворцовую бюрократическую элиту и занимавшимся в том числе внешней политикой, стала канцелярия султанского дворца-Сераля – Мабейн-и Хумаюн. Турецкий историк Танвир С. Васти, исследовавший дворцовые хроники XIX – начала XX века, отмечает, что Мабейн появился в правление султана Селима III (1789–1807 гг.) как «организационный дворцовый институт». Власть этой бюрократической структуры особенно возросла в ходе тридцатилетней эпохи режима Зулюма («гнета», «тирании») султана Абдул Хамида (1876–1908 гг.). Мабейн подразделялся на «приватные департаменты», возглавляемые баш мабейлинджи («лордом-камергером»), отвечавшим за все административно-хозяйственные службы Сераля и за удовлетворение личных запросов султана и его семьи. Во главе Дворцового секретариата, подразделявшегося на «официальные департаменты», стоял баш катиб («обер-секретарь»), должность которого европейцы переводили как «первый секретарь». Баш катиб был основным связующим звеном между Сералем и Портой, выступая в роли статс-секретаря (867, с. 26). «Лорд палаты» и обер-секретарь дворцовой канцелярии зачастую имели ранг визиря. Личный секретарь (мектупджу, или сирр катиби) падишаха, будучи сотрудником Мабейна, занимался частной перепиской султана (906).

По мере усиления властных полномочий Мабейна его придворные сановники все чаще выдвигались султаном на высшие государственные посты – вали, мутасаррифа либо посла (буюк елчи, или буюк елчисин). Помимо турок, послами назначались греки, армяне, арабы и представители других османских народов (861, с. 172).

Со времен великих драгоманов греки, являвшиеся главными носителями идей «вестернизации» османской дипломатической службы, были востребованы Портой и в период Танзимата. Эту важную роль они продолжали осуществлять вплоть до Балканских войн 1912–1913 гг. (там же, с. 172).

В российском, как и в османском Министерстве иностранных дел, служило немало этнических греков. Поскольку военная карьера в русском дворянском обществе считалась престижнее дипломатической, то неудивительно, что на работу в центральный аппарат МИД, особенно в первой половине XIX века, охотнее шли иностранцы. При приеме на службу они не подвергались дискриминации из-за своего инославного вероисповедания. Как и православные российские подданные, они могли быть пожалованы дворянским титулом. Такая веротерпимость в кадровой политике была характерна как для российского, так и османского внешнеполитических ведомств. Немало посланников нерусского происхождения назначалось в европейские посольства и миссии. Исключением из правил стала только императорская миссия в Константинополе, которую возглавляли в основном этнические русские дипломаты в ранге действительных тайных советников, иногда в генеральском чине, что свидетельствовало об огромном военно-политическом значении этой дипломатической «точки» на Босфоре. Депеши из Константинополя докладывались императору канцлером лично.

В это время в Османской империи активно функционировал институт внештатных консулов-левантийцев из числа зимми: греков, армян, арабов и евреев. Консульскими агентами в Восточном Средиземноморье становились в основном местные жители. В Стамбуле их называли «перотами»28. Будучи османскими подданными, они владели несколькими восточными языками, знали местные обычаи. Получив от посольств или дипломатических миссий соответствующие бераты, они обретали статус бератлы, что приравнивало их в сфере налогообложения к мусульманскому османскому населению и освобождало, как и их европейских покровителей, от уплаты части налогов и пошлин в османскую казну. Пероты работали помощниками консулов, вице-консулов, драгоманов и торговых агентов. При этом они имели право работать «по совместительству», то есть одновременно служить при различных европейских посольствах, миссиях и консульствах. Нехватка национальных востоковедческих кадров, особенно в первой половине XIX века, вынуждала российскую дипломатию активно прибегать к услугам внештатных консульских агентов из числа бератлы, поскольку еще с предыдущего столетия императорская миссия в Константинополе ощущала острую потребность в знатоках местных обычаев, нравов и языков при ведении консульских и посольских дел. Естественно, что при подобных обстоятельствах режим секретности в российской миссии и ее консульствах оставлял желать лучшего. По меткому выражению историка и дипломата С. С. Татищева, «левантийцы были язвой русской дипломатии, приносившей ей на Востоке еще больше вреда, чем немцы и другие иноверцы, столь часто представляющие Россию на Западе» (776, с. 418). Не лучше обстояли дела у западных дипломатов и консулов со своими «протеже», которые предпочитали большую часть времени тратить на ведение личного бизнеса в сфере торговли, а потом уже работать на своих патронов. Так, в 1754 г. британский консул У Поллард писал из Халеба, что в городе было невозможно найти ни одного пригодного для службы левантинца в качестве драгомана, который предпочел бы отказался от возможности торговать ради того, чтобы проводить весь свой рабочий день на консульской службе (875, с. 75). Можно с уверенностью утверждать, что, как правило, левантийцы использовали престижный среди местного населения статус бератлы для достижения большего успеха в своих торговых делах. Вот почему драгоманы нередко выступали и в роли торговых агентов, успешно совмещая свои личные коммерческие интересы с финансовыми потребностями консульств, при которых они служили и от которых получали столь необходимое для своего бизнеса покровительство. Тем не менее многие левантийцы (в том числе марониты) как консульские агенты-бератлы честно служили при российском генеральном консульстве в Бейруте, и его управляющий Базили не раз ставил перед посланниками в Константинополе вопрос о пожаловании своих протеже наградами в той или иной форме (например, ежегодного пособия в 400 руб. серебром или бриллиантового перстня) (118, л. 29—31об).

Обещания западноевропейских консулов ходатайствовать перед своими послами о выдаче бератов православным христианам становились одним из главных мотивов и стимулов к их переходу в католичество или протестантство. Британский исследователь Брюс Мастерс пишет, что, например, французы и англичане с подозрением относились к иудеям и армянам при найме на консульскую службу в качестве бератлы (875, с. 79).

Если до 1675 г. иудеи-сефарды и левантийские греки составляли большинство «цеха толмачей», то благодаря активному распространению миссионерских католических школ в Леванте с конца XVII века в сообществе драгоманов стали преобладать марониты, греко-католики и католики из числа арабов. Однако восточным христианам было вовсе необязательно становиться католиком или униатом, чтобы получить берат. Вот почему среди драгоманов западноевропейских консульств можно было нередко встретить иудеев или православных (там же, с. 79).

Интересы укрепления российского консульского присутствия на православном Востоке требовало от Дворцовой площади выработки механизма принятия решений по важным ближневосточным проблемам, в том числе по церковным делам. В формулировании церковной политики на православном Востоке, помимо императора, принимали участие вице-канцлер (с 1845 г. – государственный канцлер в должности управляющего МИД – министра), обер-прокурор, посланник (посол) в Константинополе, Совет МИД (в составе пяти постоянных членов и директоров департаментов)29. В середине 30-х гг. XIX века Николай I распорядился, чтобы Всероссийский Святейший Правительствующий синод осуществлял сношения с восточными церквами через МИД, что, впрочем, не мешало патриархатам напрямую вести переписку с Духовным ведомством в Петербурге. Вопросы межправославных отношений, включая связи Восточно-православных патриархатов с Портой и иностранными державами, стали курироваться Внешнеполитическим ведомством на Дворцовой площади. Окончательные решения принимались императором по итогам докладов канцлера, составленных на базе информации константинопольских посланников.

Вектор восточно-православной политики Петербурга устремлялся по Черному морю через Босфор на Константинополь. Затем он разветвлялся на два смежных направления: Арабский Машрик и Афон, канонически относившийся к территории Константинопольского патриархата.

Со второй половины 30-х гг. XIX века Россия стала искать способы оказания помощи Восточно-православным патриархатам для борьбы с широкомасштабной прозелитической деятельностью западноевропейских миссионеров в Леванте, превратившемся в арену ожесточенной конкуренции между католическими и протестантскими миссионерами (158, л. 1—16об; 160, л. 1—30)30. Как пишет К.М. Базили, уход египтян из Святой земли «раскрыл двери перед нахлынувшими миссионерами», прибывшими для захвата края при помощи религиозных, культурных и благотворительных средств (559, ч. 1, с. 220–221). Франция, Италия, Великобритания и Пруссия стали активно поддерживать прозелитическую деятельность своих агентов щедрыми правительственными субсидиями. К.М. Базили сообщал посланнику В.П. Титову: «Переворот политический 1840-го года (вывод войск Мухаммада Али из Сирии. – М.Я.) открыл в Сирию пути прозелитическим проискам Запада, меж тем как внутренния преобразования Оттоманской Империи стесняли политическия права, коим Духовная власть искони облечена в сем краю, и кои преимущественно служили к ограждению паствы от внешних влияний»31 (121, л. 135–139).

Если в Сирии и Палестине до 1830 г. католические монастыри, как и православные, бедствовали, то к середине XIX века занимаемая ими территория увеличилась вдвое, а помощь, поступаемая с Запада латинскому духовенству, достигла 2 млн. франков в год (559, ч. 2, с. 251). Французское правительство ежегодно выделяло около 100 тыс. франков на поддержание католических церквей и монастырских приходов в тех городах, где были учреждены французские консульства. Из Франции, Бельгии, Сардинского королевства и католических земель Германии, Папского престола в Сирию и Палестину поступали народные милостынные сборы и значительные пожертвования.

Рост военно-политического авторитета России с начала XVIII века подталкивал Порту к сближению с западноевропейскими столицами. Те в ответ все настойчивее стали требовать расширения прав римско-католического духовенства, имевшего статус муста’минов, на совершение богослужений у христианских святынь. Греческое восстание 1821 г. резко изменило отношение османских властей к рум миллети, особенно к этническим грекам. Порта стала более терпимо относиться к экспансии западных миссионеров и их прозелитической активности в Сирии и Палестине. Громкие победы при Наварине (1827 г.), в русско-турецкой войне 1828–1829 гг., заключение Ункяр-Искелесийского договора 1833 г. подвигли иерархов рум миллети к обращению за покровительством к единоверной России.

Для работы на многоконфессиональном Ближнем Востоке российский МИД испытывал нужду в людях, которые могли бы конструктивно взаимодействовать не только с христианами, но и османскими и местными мусульманскими властями. Русские дипломаты и консулы на Ближнем Востоке строили свою работу на базе тех же принципов и правил, которыми руководствовались их западноевропейские коллеги, поскольку их дипломатические миссии и консульские агентства появились там раньше российских и имели больше опыта во взаимодействии с местными властями и населением (93, л. 361–362; 97, л. 167–170; 129, л. 211–212). Занятая европейскими делами и Кавказом, Россия стала открывать консульские точки в Леванте лишь в конце XVIII – начале XIX века. Свидетельством «хронического» отставания российской дипломатии от западноевропейской в этом вопросе стал факт командирования своего консула не в крупный торгово-экономический, политический и финансовый центр Восточного Средиземноморья – Бейрут (где находилась резиденция Сайдского паши), а в Яффу, где размещался лишь мутасаллим (гражданский представитель) «генерал-губернатора» Сирии (19, л. 41–45; 634, т. 1, с. 53). Временно откомандированный в 1820 г. из Константинополя в Иерусалим статский советник миссии на Босфоре Д.В. Дашков составил письменную служебную инструкцию для первого российского вице-консула в Яффе Г.И. Мостраса (1820—† 1838 гг.)32, который в том же году приступил к своим обязанностям в «Южной Сирии» (27, л. 23–28). В 1839 г. на вакантное место консула в Яффе был командирован К.М. Базили, который подтвердил целесообразность предложений посланника А.П. Бутенева и генерального консула в Александрии графа А.И. Медема перевести консульскую точку из Яффы в Бейрут, что и было осуществлено в конце 1839 г. В Яффе сохранилась российская консульская «агенция», преобразованная затем в вице-консульство, которое занималось непосредственно российскими паломниками, пребывавшими в Палестине (634, т. 1, с. 53–54). Его возглавил бывший османский подданный консул греческого происхождения Н.С. Марабути, принятый императором Николаем I по ходатайству посланника Бутенева в российское подданство и бессменно прослуживший на посту вице-консула свыше сорока лет.

После перебазирования консульства в Бейрут его управляющий Базили стал именоваться «консулом в Байруте и Палестине» (там же, т. 1, с. 54). Помимо чисто консульских функций в Великой Сирии на него была возложена обязанность сопровождать раз в году на Пасху караван российских паломников из Яффы в Иерусалим и обратно.

Анализ архивных материалов по Восточному вопросу свидетельствует о том, что на Дворцовой площади (в Зимнем дворце и канцелярии МИД) не питали особых иллюзий относительно правомочности положений трактата 1774 г., наделявших Россию правом покровительствовать Восточно-православным патриархатам. Несмотря на то что значительная часть договора касалась обеспечения религиозных прав христиан Османской империи, в тексте отсутствовало четкое указание на право России де-юре покровительствовать местному православию. На этот существенный недостаток договора, по свидетельству К.М. Базили, не раз сетовали граф К.В. Нессельроде, посланник в Константинополе А.П. Бутенев и другие высокопоставленные дипломаты (145, л. 41—42об). Так, в высочайше утвержденном отношении К.В. Нессельроде А.П. Бутеневу вице-канцлер прямо замечает, что «по существующим с Турциею трактатам действительно не предоставлено Российскому Правительству прямаго вмешательства в духовные дела на Востоке» (377, л. 101–104). Тем не менее де-факто российская дипломатия старалась вести себя с османскими сановниками так, будто бы она и в самом деле имела законное право покровительствовать православным райа. В «Записке о Святой земле» главный эксперт российского

МИД по церковным вопросам Г.С. Фонвизин писал в 1915 г.: «Как и повсюду в пределах Турецкой Империи, Россия выступала в Палестине в качестве покровительницы православия, притом весьма энергично и плодотворно, – настолько, что сами турецкия власти как бы забывали, что официальных прав на то Россия не имеет» (374, л. 2—15об). Неудовлетворенность официального Петербурга размытостью формулировок договора 1774 г. тщательно скрывалась российскими дипломатами за рубежом, чтобы не давать Османам, французам и англичанам повода усомниться в твердости позиции России. На самом деле особых иллюзий на этот счет Османы не питали. Так, в справке (от 8 мая 1907 г.) иерусалимского мутасаррифа Али Экрем-бея (1906–1908 гг.) садразаму Мехмеду Фарид-паше (1903–1908 гг.) ее автор фиксирует османское представление о правах России, которые документально подтверждают опасения российских дипломатов XIX – начала XX века относительно ущербности трактата 1774 г. (864; 867, с. 172). Договор не только не наделял Россию официальным правом покровительствовать христианам-османлы, но также не мог служить противовесом ахиднаме 1740 г., дарованного Османами Франции. Порта никогда не признавала за Петербургом этого права и просто «закрывала глаза» на активное вмешательство Дворцовой площади в дела рум миллети. Вот почему под давлением Порты и Запада действие Кучук-Кайнарджийского договора было отменено Парижским трактатом 1856 г. (ст. 9), чтобы устранить всякую двусмысленность в толковании прав России на покровительство. Справка паши убедительно свидетельствует, что османское правительство признавало только за Францией официальное право покровительствовать Римско-католической церкви в Османской империи. Не случайно, при спорах между православным и латинским духовенством Порта учреждала следственную комиссию, в которую всегда включались французские представители и никогда российские.

Стамбул, опасавшийся усиления влияния России на десятимиллионное население христиан-зимми, попросту мирился с претензиями Петербурга. Трудно не согласиться с Д.В. Дашковым, который писал, что «Высшему начальству» на Дворцовой площади было ясно, что «мирные настояния» официальных представлений российских посланников при Порте правильно воспринимались последней лишь после очередной победы русского оружия над турецким (575, с. 291).

С 1701 по 1867 г. постоянное дипломатическое представительство Российской империи в Константинополе имело статус миссии (Legation). Во главе российской миссии в Османской империи стоял управляющий в должности посланника33, который был аккредитован «при Порте Оттоманской». Более высокий сановник (обычно приближенный к императору военачальник) в ранге чрезвычайного посла (буюк елчи или буюк елчисин) командировался лично императором и аккредитовывался при султане (666, с. 19). Это происходило, как правило, по окончании очередной русско-турецкой войны для заключения мира (там же, с. 45; 642, с. 13). Он получал от монарха особые инструкции для переговоров с падишахом, а после их завершения и заключения договора с Портой покидал Константинополь. Ему на смену прибывал министр-резидент (муким елчи) в ранге чрезвычайного посланника (елчисин ресмен) и полномочного министра для управления вверенной ему императорской миссией до окончания полномочий и замены новым управляющим, с которым он никогда не пересекался на территории страны пребывания, как того требовал дипломатический протокол (666, с. 19, 98).

Традиционно штат сотрудников константинопольской миссии, а затем посольства был самым многочисленным из всех российских дипломатических представительств за рубежом. Ее содержание обходилось императорской казне свыше 37 тыс. рублей в год и более, что в среднем в 2–3 раза превышало финансирование других дипломатических представительств за границей (618, с. 70).

После Крымской войны в 1858 г. Россия впервые открыла в Иерусалиме свое консульство, одной из основных задач которого стало поддержание тесного взаимодействия с Иерусалимским патриархатом и его греческим духовенством. В 1862 г. в Дамаск был командирован российский консульский представитель в должности вице-консула коллежский асессор И. Мокеев (1862–1869 гг.). Открытое в Дамаске консульство действовало до 1875 г. После русско-турецкой войны 1877–1878 гг34 сеть консульских учреждений в Османской империи значительно расширилась, достигнув в 1900 г. в Азиатской Турции 17 консульств (848, с. 97). К началу XX века она уже охватывала все крупные провинции империи (на Балканах и Ближнем Востоке), что вызвало серьезное беспокойство Порты и западных посольств в Константинополе.

Благодаря переписке между МИД и императорской миссией на Босфоре Петербург был в курсе основных политических и религиозных событий в арабских провинциях Османской империи35. Среди имевшихся у русских посланников источников информации, близких к султанскому двору и Порте, были патриархи – Константинопольский, Александрийский и Иерусалимский.

В начале XIX века контакты Восточных патриархатов с российским посланником в Константинополе, генеральным консулом в Александрии и вице-консулом в Яффе носили нерегулярный характер36. С начала 30-х гг. XIX века Петербург активизировал общение с предстоятелями православных патриархатов. Посланник стал поддерживать прямые регулярные контакты не только с рум миллет баши, но и проживавшими в то время в османской столице Иерусалимским и Александрийским патриархами. С 1830 до конца 1843 г. генконсул в Александрии формально отвечал за официальные контакты с наместниками Иерусалимского патриарха в Иерусалиме, а также с Антиохийским патриархом в Дамаске. Консул в Бейруте до того, как вверенное ему агентство было преобразовано (в декабре 1843 г.) в генеральное консульство, был обязан посылать копии своих донесений в Константинополь и генеральному консулу в Александрии.

Смена османского правления на египетскую администрацию в Большой Сирии, а также желание найти новый источник финансирования, способный обеспечить бесперебойное поступление доходов из молдаво-валашских имений Святогробского монастыря в казну Иерусалимского патриарха в Константинополе, побудили Афанасия первому сделать шаг навстречу Петербургу. В апреле 1832 г. патриарх направил Святейшему синоду грамоту, в которой после явно запоздалого поздравления императору Николаю по случаю заключения с Портой Адрианопольского трактата 1829 г. он сообщил Святейшему синоду о колоссальной сумме долгов своей патриархии, «простирающихся до 20 млн. турецких пиастров» (737, с. 230; 621, с. 42). В своем обращении к «любезнейшим и почтеннейшим братьям» в Святейшем синоде Афанасий умолял их о помощи, «дабы не упал в руки завидующих иноверцев» храм Гроба Господня (737, с. 230). При этом патриарх как бы между прочим заметил, что даже иноверный «скипетроносец Оттоманской державы» Махмуд II даровал «из государственной казны тысячу мешков денег» (там же, с. 230). Расчет был точен: после такого византийского экивока на щедрость османского султана трудно было предположить, чтобы православный император мог оставить просьбу патриарха Афанасия без «вспомогания и благодеяния щедрой… десницы и Богохранимаго Его могущества» (там же, с. 230). В том же году Петербургский синод по высочайшему повелению уведомил Иерусалимского патриарха о разрешении «отправить для сего сбора в Россию кого-либо из благонадежных духовных лиц» (там же, с. 231).

К удивлению российской стороны, на следующий год патриарх Афанасий в письме императорскому посланнику в Константинополе Бутеневу (от 15 апреля 1833 г.) уведомил его о решении послать в Россию для «милостинного сбора» в пользу храма Гроба Господня своего представителя архиепископа Иерофея Фаворского без каких-либо предварительных консультаций с Петербургом (там же, с. 232). При этом предполагалось, что направляемый Афанасием архиерей возглавит подворье Гроба Господня в Москве вместо назначенного на этот пост патриархом Афанасием и уже получившего согласие Петербурга иеромонаха Григория37.

Направление патриархом в Москву святогробца в архиерейском сане, да еще без согласования с Петербургом, было негативно встречено в синодальных кругах, так как в этом случае нарушало принцип: «одна епархия – один епископ». Тем не менее, по указу императора Николая I и по ходатайству графа Нессельроде, синодальный обер-прокурор С.Д. Нечаев (1833–1836 гг.) на заседании Святейшего Правительствующего синода объявил об удовлетворении просьбы патриарха Афанасия. При этом Святейший синод в тексте своего определения обратил серьезное внимание на два принципиальных момента в позиции Афанасия: несоответствие «достоинства епископского сана, толико в России уважаемого», с обязанностями управляющего подворьем, а также отсутствие «предварительного сношения с Святейшим Синодом», как того «требовали и прежние примеры, и приличия, по уставам Греко-Российской Церкви» (там же, с. 233–235). Кроме того, Иерусалимский патриарх не удосужился разъяснить «цель, с каковою посылается таковой сановник для управления подворьем в пределах чужой власти» (там же, с. 233–235).

Обращение патриарха Афанасия было воспринято Министерством иностранных дел, упорно искавшим любого предлога для проникновения на православный Восток, как манна небесная. В этих обстоятельствах у России появился удобный предлог для активизации своего присутствия на Арабском Востоке и оказания помощи Иерусалимской церкви. Вот почему Петербург так поспешно решил удовлетворить просьбу Афанасия, «закрыв глаза» даже на ряд серьезных протокольных нарушений с его стороны при командировании святогробского архиерея в Россию. Более того, срок пребывания архиепископа Фаворского Иерофея в России вместо одного года, как предписывалось Святейшим синодом, продлевался трижды, растянувшись на шесть лет – с 1833 по 1839 г. (772, с. 62)38. Кроме того, в интересах поступательного развития российско-иерусалимских церковных связей указом Святейшего синода от 19 октября 1834 г. был учрежден регулярный «кружечный сбор» в пользу храма Гроба Господня в Иерусалиме, ежегодная сумма которого составляла 30 тыс. рублей (621, с. 27, 43).

Помимо материальной помощи Иерусалимский патриархат нуждался и в политическом покровительстве. По мере знакомства с положением дел в Сионской церкви Петербург выяснил, что в условиях оккупации египтянами Сирии и Палестины в середине 30-х гг. XIX века армянское духовенство стало активно приобретать права на владение Святыми местами. При этом они опирались на поддержку египетского правительства, возглавляемого в то время ближайшим соратником Мухаммада Али этническим армянином Богоз-беем. Армянское духовенство воспользовалось покровительством египетского сановника, который добился для него в Порте права на починку большого купола в храме Гроба Господня, строительство монастыря на Елеонской горе, владение Голгофой и совместное владение с греками базиликой Рождества Христова в Вифлееме. В декабре 1836 г. патриарх Иерусалимский через посланника в Константинополе А.П. Бутенева вновь обратился к российскому императору и Российскому синоду с просьбой заступиться за Сионскую церковь и восстановить попранные права греческого духовенства на отнятые у него Святые места. Николай I поручил посланнику А.П. Бутеневу предпринять соответствующие демарши, «употребив нужные по сему предмету настояния у Порты к возвращению тех Святых мест в первобытное владение православных» (15, л. 6—боб). В 1837 г. А.П. Бутенев добился от Порты фирмана, «восстанавливающего все прежния законныя права Греков на владение Святыми местами, которые Армяне, под предлогом перестройки, домогались у них отнять» (377, л. 51—59об; 399, л. 92—94об; 660, с. 23). Однако армянское духовенство при поддержке египетских властей заблокировало исполнение фирмана, в том числе в той его части, которая касалась разрешения Иерусалимскому патриарху ремонтировать большой и малый купола храма Гроба Господня, а также другие его части.

Параллельно «иерусалимскому направлению» российская миссия на Босфоре активизировала свои усилия на «антиохийском направлении» после того, как в 1837 г. Антиохийский патриарх Мефодий, по примеру иерусалимского патриарха, письменно обратился к российскому императору и синоду. В своей грамоте он жаловался Николаю I на то, что еще с 20—30-х гг. XIX века местные греко-католики провоцировали на конфликт православное духовенство Антиохийской церкви, присвоив себе право носить облачение православного духовенства (137, л. 4—7об). Униаты пытались подобным образом ввести в заблуждение местных православных арабов (особо не отличавшихся образованностью и познаниями в христианской догматике, чтобы отличить униатских священников от православного духовенства) и «беспрерывно совращали Православных в Унию, употребляя к этому также лесть, подкупы и даже насилие» (139, л. 9—10; 140, л. 11–12; 141, л. 13—18об; 142, л. 27–28; 376, л. 17–18). Еще в 1836 г. при содействии рум миллет баши султан Махмуд II издал хатт-и шериф, которым запретил христианам переходить из одного исповедания в другое, носить греко католикам «облачения греческих иноков», а также захватывать православные церкви и монастыри. Эти запреты подтвердил и египетский наместник Мухаммад Али (377, л. 51—59об; 621, с. 93). Однако из-за заступничества французского консула в Каире и посла в Константинополе султанский эдикт так и не был исполнен. В начале 1837 г. патриарх Мефодий одновременно обратился уже в две инстанции – в Фанар и к российскому императору – с жалобами на противоправные захватнические действия католиков и униатов, а также попустительство египетских властей.

Как и в случае с Иерусалимской церковью, император Николай I повелел посланнику в Константинополе А.П. Бутеневу «принять меры к ограждению прав и преимуществ православного Духовенства на Востоке от зловредных покушений Католиков и Униатов» (138, л. 2, 8—8об). Одновременно император распорядился удовлетворить просьбу патриарха Мефодия и выделить на восстановление «соименной с русским императором» церкви Св. Николая в Дамаске 25 тыс. османских пиастров, проведя их по статье «экстраординарных расходов» миссии на Босфоре (там же, л. 8—8об). Дело о вспомоществовании церкви Николая Угодника в Дамаске было взято Николаем I под личный контроль39.

В результате настойчивых ходатайств А.П. Бутенева перед Портой в том же 1837 г. султан Махмуд издал еще один фирман в пользу православных, содержание которого практически полностью воспроизводило хатт-и шериф 1836 г. (139, л. 9—10; 140, л. 11–12; 141, л. 13—18об; 142, л. 27–28; 376, л. 17–18)40. Этот документ не только подтверждал запрет греко-католикам и католикам носить присвоенный православному духовенству клобук, но и определял форму камилавок (араб, калансуа, мн. ч. калалис)41, которые разрешалось одевать униатам (379, л. 105–108). А.П. Бутеневу удалось также добиться от Порты письменного предписания египетскому паше Мухаммаду Али «привести в исполнение хатт-и шериф» 1836 г., о чем ему было сообщено российским генеральным консулом в Александрии графом А.И. Медемом (1803–1859 гг.) (144, л. 30—31об; 378, л. 126—128об). Мухаммад Али подчинился указанию Порты и направил в Дамаск своему наместнику (хукумдару) Мухаммаду Шариф-паше визирское («визириальное») письмо с предписанием «наблюдать за точным исполнением фирмана». Патриарх Мефодий посчитал вопрос решенным в пользу православных и вернулся из Египта в Дамаск на свою кафедру (21, л. 1; 22, л. 2—2об)42.

Православные патриархи стали чаще писать в Петербург: из Египта в адрес Петербургского синода поступили совместные обращения (от апреля и сентября 1838 г.) за подписями сразу двух патриархов – Иерофея Александрийского и Мефодия Антиохийского. В них они жаловались на постоянные отсрочки египтян, униатов и покровительствовавших им французских консулов католиков в деле исполнения фирмана, а также просили императора Николая посодействовать ускорению оглашения высочайшего эдикта. Из-за смерти султана Махмуда фирман так и не был обнародован (141, л. 13—18об; 140, л. 11–12). Новый 17-летний султан Абдул Меджид издал новый хатт-и шериф, разрешавший католическим священникам «свободно носить камилавку и накамилавочник… крест на груди и одежду голубого цвета… как древние православные» (621, с. 93). Это решение нового султана было воспринято православными христианами как явная уступка падишаха сирийским униатам.

Конфликт между православной общиной в Сирии во главе с Антиохийским патриархом Мефодием и грекокатолической общиной во главе с митрополитом Максимом43 разрастался. В него стали вовлекаться российские и французские дипломаты в османской столице и в Бейруте. Затянувшийся на несколько лет спор получил название «дуэль из-за камилавок». Этот диспут был вызван тем, что униатские священники-арабы предпочитали не снимать облачения православных клириков, чтобы внешне не отличаться от греческого духовенства. В привычном православном облачении униатским священникам было легче вводить в заблуждение православную арабскую паству для того, чтобы сначала сплотить ее вокруг себя, подкрепляя свой авторитет материальным вспомоществованием. Когда же миряне-антиохийцы становились полностью послушными своему униатскому пастырю, тот предлагал им принять грекокатолическое вероисповедание с сохранением арабского языка в качестве богослужебного, но с обязательным признанием над собой примата папы. Новообращенных греко католиков французские консулы охотно брали на работу своими консульскими агентами и драгоманами, предоставляя им статус бератлы. Униатская молодежь имела возможность продолжать учебу во Франции и бесплатно лечиться во французских госпиталях.

Посланник в Константинополе А.П. Бутенев поручил консулу в Бейруте К.М. Базили оказывать всяческое содействие патриарху Мефодию в укреплении его позиций среди православных арабов. В контактах с Антиохийским патриархом Базили выступал в качестве эксперта по церковным делам и даже выполнил для патриарха Мефодия эскизы с вариантами камилавок различных форм, в которых униаты отличались бы от православных священников (40, л. 29—30об; 46, л. 367—368об; 57, л. 374—375об)44. В 1847 г. наконец был издан фирман по делу о камилавках, обязавший грекокатолическое духовенство (митрополитов, священников и монахов) одевать шестиугольную камилавку, отличавшуюся от греческой по форме и цвету, что позволяло православному христианину легко отличить униатского священника от православного (144, л. 30—31об; 28, л. 4—5об)45.

«Дело о камилавках» (кадыйат аль-калалис., или джаулат аль-калансуа) стало первым и, казалось бы, безобидным вопросом, на котором одновременно сошлись церковные интересы сиро-православной и сиро-униатской общин, а также политические амбиции стоявших за ними Петербурга и Парижа (931, т. 3, с. 185; 923, с. 59; 35, л. 217—218об; 46, л. 367—368об; 57, л. 374-375об; 93, л. 361–362)46.

Порта избрала тактику лавирования: с одной стороны, униаты потерпели поражение в «дуэли из-за камилавок», а с другой, в порядке компенсации получили от султана высочайший берат (от 8 января 1847 г.), признавший Максима «патриархом над грекокатоликами Антиохии, Александрии, Иерусалима и всеми охраняемыми подданными» (931, т. 3, с. 185; 380, л. 38—42об).

Полученный российским посланником в 1838 г. новый фирман о запрете униатам носить православное монашеское облачение в Сирии и Египте практически ничего не изменил в ситуации на местах, где прозелитическая деятельность инославных миссионеров в отношении православных христиан не ослабевала. Тем не менее сам этот факт заметно приободрил православное духовенство Антиохийской и Александрийской церквей, показав клирикам, что на защиту их интересов теперь мог встать не только Фанар (старавшийся после 1821 г. больше угодить султану, нежели помочь Антиохийской церкви), но и «белый царь» (аль-малик аль-асфар)47, вызывавший страх у Порты и османского падишаха (565, с. 42).

Для успешного выполнения задач, поставленных Петербургом перед императорскими посланниками в Константинополе, российские дипломаты и консулы активно применяли османскую традицию официальных подношений [пышкешей/пешкешей), которая мало чем отличалась от российской практики взяток и подкупов сановников. Для этого у министров-резидентов имелся в миссии специальный подарочный фонд48. Посланники часто предлагали пишкеш османским сановникам, чтобы те обеспечили издание Портой фирмана в нужной редакции. В свою очередь консулы поступали аналогичным образом в контактах с провинциальными османскими властями.

Помимо чисто консульских обязанностей и общих инструкций, составленных для него посланником А.П. Бутеневым, К.М. Базили имел особые инструкции, в формулировании которых принимали участие товарищ (заместитель) министра и управляющий Азиатским департаментом МИД Л. Г. Сенявин и вице-канцлер К.В. Нессельроде. Центральное место в них отводилось наставлениям по вопросу «об интересах религии и Восточной церкви, который не перестает интересовать императорский двор». Базили предписывалось: немедленно сообщать в константинопольскую миссию о нарушениях привилегий православных и православной церкви в Святых местах Палестины, как и в Сирии в целом; доносить генеральному консулу в Александрии и посланнику в Константинополе обо всем, что касалось исполнения различных фирманов, издаваемых Портой по итогам официальных представлений императорской миссии на Босфоре в пользу православных и их духовенства, а также о спорах, возникавших между различными христианскими вероисповеданиями в Большой Сирии (637, с. 244). В этих инструкциях обозначалась суть церковной политики России в Леванте и формулировались задачи, стоявшие перед их непосредственными исполнителями.

Одним из первых и самых ярких впечатлений российского консула, изложенных в донесении посланнику А.П. Бутеневу, стал факт его радушного приема местными православными жителями и духовенством. Удивление консула вызвал факт засилья арабов-униатов в правительственных учреждениях Сирии. Аналогичная ситуация сложилась и в иностранных консульствах, где местные униаты служили в основном драгоманами (28, л. 4—5об). Данное положение свидетельствовало, прежде всего, о низком уровне образования православного арабского населения Сирии и Палестины и о хорошем состоянии учрежденных католиками учебных заведений.

К этому времени в Большой Сирии усиливалось присутствие не только католических, но и протестантских держав. Особую активность демонстрировала Великобритания. Лондонские конвенции 1840–1841 гг. нейтрализовали все выгоды России от Ункяр-Искелесийского договора 1833 г. Согласно конвенциям, для военных кораблей пяти великих держав – России, Великобритании, Франции, Австрии и Пруссии – был запрещен проход через Босфор и Дарданеллы. Пост-ункярискелесийский период «безоблачных» российско-османских отношений завершился, а ведущая партия Петербурга в «европейском концерте» перешла Великобритании, посол которой стал проводить в Стамбуле скрытую антироссийскую и антифранцузскую политику.

В 1841 г. по инициативе прусского короля Фридриха Вильгельма IV (1840—† 1861 гг.) и по договоренности с королевой Викторией (1837—† 1901 гг.) в Иерусалиме был учрежден первый на Ближнем Востоке протестантский епископат. Его возглавил на ротационной основе британский епископ-англиканец (бывший раввин) Михаил Соломон Александр (1841—† 1845 гг.)49. В сферу его ответственности входила не только Палестина, но также Сирия, Ливан, Заиорданье, Египет и Судан. Этот совместный британо-прусский проект вызвал негодование иерусалимской иудейской общины. Первоначально местные иудеи и стали основной целью миссионерской деятельности протестантского епископата, стремившегося на первом этапе своей деятельности обратить иудеев в христиан (561, с. 531–532). В Петербурге и Париже усмотрели в приходе британских и прусских протестантов политический подтекст и стали искать пути «нейтрализации» британо-прусского проекта50.

В 1843 г. по согласованию с синодом МИД направил под видом паломников в Иерусалим группу русских монахов51 во главе с архимандритом Порфирием (Успенским). Он стал первым церковным чиновником в иерейском сане, который подчинялся и Святейшему синоду и МИД, получая жалованье в бейрутском генконсульстве. На отца Порфирия возлагалась деликатная и ответственная миссия: «сблизиться с греческим духовенством и вникнуть в его положение», а также «собрать сведения, на основании которых можно было бы выработать меры, целесообразные для поддержания православия на Востоке» (617, с. 19).

Порфирий (Успенский) прибыл в Иерусалим в декабре 1843 г. и поселился в иерусалимском Феодоровском монастыре. От внимательного взора отца Порфирия («соглядатая Востока») не ускользнуло господство греческой ксенократии внутри православных общин Сирии и Палестины. В отличие от воззрений А.Н. Муравьева, А.С. Норова и К.М. Базили, взгляды отца Порфирия на греческую «власть чужаков» вскоре приобрели ярко выраженный критический характер. Святогробцы не питали к нему добрых чувств, поскольку русский архимандрит, человек честный и прямой, не скрывал своего негативного отношения к их высокомерию по отношению к православным арабам. Проведя восемь месяцев (до августа 1844 г.) в Палестине, а затем продолжив путешествия по Афону, Египту и Синаю, архимандрит Порфирий с братией вернулся в 1846 г. на родину. С их помощью МИД и синод получили дополнительную информацию о состоянии Иерусалимской и Антиохийской православных церквей.

С шестилетним опозданием после того, как в Иерусалиме обосновался протестантский епископ, в 1848 г. в Святой Град прибыл глава Латинского патриархата монсеньор Иосиф (Джузеппе) Валерга (561, с. 531). Ответом на этот шаг Рима стало направление в Палестину второй Духовной миссии в Иерусалиме во главе с архимандритом Порфирием, который прибыл в Палестину вслед за монсеньором Валергой. Формальным же предлогом для возвращения Порфирия (Успенского) в Палестину стало стремление «удовлетворить духовные потребности русских поклонников» в Иерусалиме, которые желали молиться, исповедоваться и причащаться у русских священников на русском языке (617, с. 19). Направляя миссию русских священников в Палестину, граф Нессельроде предписал посланнику в Константинополе В.П. Титову «рекомендовать архимандриту Порфирию внимательно наблюдать за начинаниями монсеньора Валерги в деле осуществления своих новых функций», а также держать посланника в курсе шагов Латинского патриарха (387, л. 4–9).

Полученные в начале 40-х гг. XIX века от К.М. Базили и Порфирия (Успенского) дополнительные сведения с православного Востока позволили Петербургу определить для себя основные направления имперской политики в отношении защиты прав православных христиан. Российская миссия в Константинополе сконцентрировала свои усилия на получении у Порты нужных фирманов для строительства и ремонта православных храмов и оказания материальной помощи Дамасскому и Иерусалимскому престолам.

По мере увеличения числа паломников из России с начала 40-х гг. XIX века множились консульские проблемы, связанные с их пребыванием в Иерусалиме. Нередко случалось, что кто-то из них попадал в тюрьму и представал перед местным шариатским судом. К.М. Базили регулярно и безрезультатно писал в миссию на Босфоре о насущной потребности иметь в Иерусалиме постоянного российского консульского агента для надзора за поведением поклонников, поскольку «постоянное бдение издалека слишком затруднительно», а бейрутское консульство не имело «никаких средств к надежному исполнению возложенных на оное обязанностей относительно Иерусалима» (51, л. 123—125об).

А тем временем Иерусалим, по словам ливанского исследователя Фуада Аджами, превратился из второстепенного османского городка в «королевство консулов» (796). Первой «открыла» Иерусалим Великобритания, назначив в 1838 г. в Святой Град консула Уильяма Таннера Янга (1838–1845 гг.)52. Ее примеру последовали Пруссия в 1842 г., Франция и Сардинское королевство (Пьемонт) в 1843 г., США в 1844 г.53, Австрия в 1849 г. и Испания в 1854 г. В 1857 г. в Иерусалиме вновь было учреждено американское консульство (815, с. 204). И это при том, что, как сокрушенно пишет К.М. Базили, «почти нет в Иерусалиме прямых официальных консульских обязанностей для чиновников сих держав» (51, л. 123—125об).

Функции правовой защиты русских паломников различных вероисповеданий в Палестине осуществлял Н.С. Марабути, консульский агент, которому разрешалось лишь на несколько месяцев переезжать из Яффы в Иерусалим и оставаться в городе, когда там собиралась большая группа русских паломников (494, л. 1—боб; 495, л. 9—14об). Генеральный консул в Бейруте К.М. Базили еще в 40-х гг. XIX века неоднократно предлагал своему начальству в Константинополе перевести императорское вице-консульство во главе с Марабути из Яффы в Святой Град, аргументируя этот шаг объективно существующими потребностями. Игнорирование этих обращений свидетельствовало о неготовности Петербурга вступать в соперничество с «европейским концертом» за Иерусалим и нежелании изменять статус-кво своих двусторонних отношений с Портой.

В конце 30-х – начале 40-х гг. XIX века Святейший Правительствующий синод пытался положить конец практике тайного пострижения в монахи и монахини в Иерусалиме греческим духовенством русских паломников и паломниц, поскольку она нарушала российский церковный регламент. Были случаи, когда за обещание быть постриженными в монахини русские паломницы шли на «послушание» (фактически в прислуги) к греческим монахам или к их родственникам. Зная о жесткой позиции Всероссийского синода, святогробцы продолжали постригать тайно и даже за мзду без соблюдения предварительных церковных испытаний, накладываемых на послушников в России (48, л. 120–121; 49, л. 122—122об). На это члены Святейшего синода обратили внимание К.М. Базили перед его отъездом в Сирию и Палестину в 1839 г. К тому же новому консулу надлежало заботиться об укреплении дисциплины среди русских паломников54. С этой целью К.М. Базили и составил проект «Правил для Русских поклонников», которые были одобрены Азиатским департаментом МИД и утверждены Святейшим Правительствующим синодом. Согласно этому документу, богомольцам из России было запрещено обращаться к греческому духовенству за пострижением в монахи, равно как и святогробцам запрещалось постригать русских поклонников в иерусалимских епархиях (36, л. 223–224)55. Консул Базили передал на хранение экземпляр правил на русском языке с греческим переводом патриаршему наместнику митрополиту Петры Аравийской Мелетию, которому патриарх Афанасий поручил надзор за русскими богомольцами. По словам Базили, «в случае ослушания он (Мелетий. – М.Я.) призывает виновнаго, и среди отеческих наставлений и угроз указывает на правила» (там же, л. 223–224). Тем не менее русские паломники тайно договаривались с греческим духовенством о совершении пострижения не в пределах Иерусалима, а в Синайском монастыре Св. Екатерины. Чтобы не раздражать Правительствующий синод, эта незаконная практика пресекалась как патриархом Афанасием, так и игуменом монастыря Св. Екатерины56 бывшим рум миллет баши Константином, архиепископом Синайской горы. Патриарх даже наложил на одного из своих архиереев епитимию за то, что тот тайно постриг в своей келье русских паломников без ведома патриарших наместников в нарушение патриаршего предписания. Лица, постриженные в монахи в Иерусалиме, по возращении в Россию не признавались иноками ни церковными, ни светскими властями (48, л. 120–121; 49, л. 122-122об).

Информация о состояния православия в Сирии и Палестине поступала на Дворцовую площадь и в Петербургский синод и от А.Н. Муравьева, поддерживавшего переписку с российским консулом в Бейруте и рядом иерусалимских архиереев57. Во второй половине XIX века важным информантом канцелярии обер-прокурора Правительствующего синода и российского двора о положении дел в Восточно-православной церкви в Османской империи являлся состоявший на русской службе константинопольский грек Г.П. Беглери58. Он сыграл заметную роль в восстановлении доверительных контактов российского МИД и Святейшего синода с Фанаром после «Болгарского дела».

С начала 40-х гг. XIX века по мере укрепления русского дипломатического и консульского присутствия и усиления претензий Франции на роль сверхдержавы на европейской арене борьба за влияние на Порту между Францией и Россией стала приобретать все более ожесточенный характер. Париж и Петербург активно использовали в ней своих сторонников в Порте и султанском дворце, в том числе и при формулировании положений новых фирманов. Издание каждого эдикта приносило османам и султанской казне немалую прибыль, а конфликтовавшим сторонам (православным и католикам) временное ощущение своего влияния, преимущества их церкви и вероисповедания над конкурирующей стороной. Как известно, любой полученный, к примеру, Россией, султанский хатт-и шериф мог быть легко сведен на нет другим фирманом, полученным другой державой. Подобная конкуренция за получение хатт-и шерифов отвечала, прежде всего, финансовым и политическим интересам Османов.

После восстановления османского правления в Сирии и Палестине поверенный в делах российской миссии В.П. Титов активно выступал перед Портой в пользу издания ею в июне 1841 г. фирмана о выводе Иерусалимского округа из-под административного подчинения дамасскому вали с дальнейшим переподчинением его сайдскому наместнику. На Дворцовой площади полагали, что благодаря влиянию России на Порту вот-вот в «Южной Сирии» будет создан «палестинский пашалык», «с целью умиротворения края и обеспечения свободы совести подавляющего большинства подданных Порты греко-православного вероисповедания с одновременным сохранением прав и иммунитетов, издревле дарованных верующим и паломникам других исповеданий» (393, л. 74—79об). Современник событий К.М. Базили считал «отделение Палестины от Дамаска» мерой, способной возыметь «благие последствия» в случае, если санджак будут возглавлять «бескорыстные паши», у которых была бы «надежная опора в столице», чтобы они не боялись латинского духовенства и всегда выступали бы беспристрастными посредниками в межхристианских спорах (32, л. 146—149об). Примечательно, что издание июньского фирмана 1841 г. англичанин Д. Хопвуд охарактеризовал как несомненный «триумф российской дипломатии» (848, с. 14).

Активизация ближневосточной политики России в начале 40-х гг. XIX века не осталась незамеченной на православном Востоке. В 1841 г. на Дворцовую площадь из Константинополя пришло первое радостное известие. Посланник А.П. Бутенев рапортовал о возвращении греко-католиков одной из антиохииских епархии (Тиро-Сидонской) в лоно православия. Сообщение произвело самое благоприятное впечатление на императора Николая, побудив его к беспрецедентному решению – наградить патриарха Мефодия Серебряной медалью, выбитой в 1839 г. по высочайшему указу «по случаю воссоединения бывших Греко-Униатов к православной Греко-Российской церкви» (34, л. 193—193об; 38, л. 288). Этим жестом российский двор ставил в непростое положение Антиохийского патриарха, который являлся османским подданным, а «по артикулу» медалью награждались только подданные Российской империи. Тем не менее патриарх Мефодий с благодарностью принял из рук Базили царскую награду и украсил свои патриаршие приемные палаты портретом императора Николая I, а во время праздников в честь царствующего дома Романовых и Святейшего синода на Дамасской патриаршей кафедре стали читаться громогласные ектении (121, л. 135–139).