Помоги проекту - поделись книгой:
В конце концов, официальный Стамбул был вынужден отдать комиссару Афиф-бею распоряжение зачитать февральский фирман 1852 г. в иерусалимском городском совете, заседание которого состоялось 29 ноября 1852 г. (183, л. 715—721об). Тем не менее под давлением французской дипломатии церемония оглашения хатт-и шерифа прошла со значительными отступлениями от общепринятой практики. Сославшийся на болезнь, ма’мур Афиф-бей поручил зачитать султанский эдикт мутасаррифу Хафиз-паше. Церемония оглашения фирмана состоялось с отклонениями от строгого османского протокола: вместо пленарного заседания иерусалимского маджлиса было созвано обычное. Заседание демонстративно проигнорировало католическое духовенство: не было никого от францисканцев, а Латинский патриарх Валерга объяснил свое отсутствие тем, что не являлся султанским подданным. Вместо эмиссара фирман зачитал иерусалимский паша, после чего эдикт был занесен в регистр шариатского суда и вручен патриарху Кириллу (там же, л. 715—721об). По сообщению К.М. Базили, иерусалимские мусульмане, поначалу несколько озадаченные и даже оскорбленные отсрочками торжественного оглашения хатт-и шерифа, не скрывали «удовольствия по исполнении обряда» (187, л. 757–760).
Тем временем последующая передача османскими властями францисканцам ключей от северо-восточных ворот и южных дверей Вифлеемской базилики, а также ключа от главного портала (находившегося до того времени в исключительном владении православного духовенства) вновь вызвала волну негодования святогробцев, поскольку в фирмане 1852 г. приказ о передаче ключа францисканцам не значился (там же, л. 757–760). В султанском хатти-шерифе упоминалось, что, согласно фирмана 1757 г., грекам, католикам и армянам было выдано по ключу от ворот в храм Рождества Христова. Однако на деле у францисканцев на руках ключа не было. В результате османские власти приказали срочно изготовить дубликат ключа и передать его монахам-католикам. Французский генеральный консул в Бейруте де Леспард пытался убедить своего российского коллегу К.М. Базили, что указание Афиф-бею передать ключи францисканцам содержалось в ноте Порты, переданной французскому посланнику в Стамбуле в 1851 г. (там же, л. 757–760). Поскольку об этой ноте ничего не сообщалось ни в османских, ни в западных источниках, можно предположить, что данного документа попросту не существовало. В противном случае французская дипломатия легко бы добилась от Стамбула издания соответствующего фирмана, который был бы официально исполнен с занесением в регистры иерусалимского суда.
В знак протеста против явного сговора французов, латинского духовенства и Османов К.М. Базили посоветовал патриарху Кириллу «запечатать главный портал базилики Рождества и уехать в Константинополь жаловаться султану» (717, т. I, с. 332). Новым нарушением преимущественных прав православного духовенства стала установка в Вертепе Рождества копии похищенной неизвестными лицами с греческого алтаря в 1847 г. Серебряной звезды. Звезда затем была изготовлена на средства французской королевы Амелии де Бурбон39 и тайно передана французским послом в османский МИД (448, л. 25–32; 636, кн.1, с. 19–21). Церемония ее водружения была произведена комиссаром Афиф-беем и губернатором Хафиз-пашой в обществе присланного Стамбулом еще одного ма’мура Порты Асфир-бея и французского консула Ботты, а главное – в отсутствие и без согласия греческого и армянского патриархов, обладавших правами совместного владения базиликой Рождества (786, с. 464–485).
В беседах с представителями османских властей в Сирии и Палестине французские консулы прибегали к открытому шантажу, угрожая передислокацией французской эскадры парового флота из Пирея в акватории Триполи и Яффы, чтобы окончательно решить «Иерусалимское дело» по передаче всех христианских святынь во владение католиков. Такая тактика заставляла Порту идти на постоянные уступки Парижу (187, л. 757–760). Правда, некоторые османские сановники подвергали критике одностороннюю профранцузскую позицию Порты в отношениях с Францией и Россией.
Тревожные донесения К.М. Базили из Иерусалима, вызывающее поведение Порты, неуважительное отношение османских сановников к Иерусалимскому патриарху Кириллу, а также беспрецедентное обращение Вселенского патриарха Германа IV (ноябрь 1852 г.) от имени всего православного миллета к «Святейшему, Богособранному, Всероссийскому Правительствующему Синоду»40 с мольбой о помощи были приняты во внимание Николаем I. Граф Нессельроде в телеграмме Озерову в Константинополь сообщил об удручающем впечатлении, которое произвело на императора внезапное «донесение из Иерусалима» относительно «тамошнего образа действий Оттоманского Комиссара» (401, л. 135–138). Одобрив действия Базили в Иерусалиме, граф Нессельроде приказал Озерову прекратить официальные контакты с рейс эфенди Фуад-пашой и другими визирями, за исключением садразама Мехмеда Али-паши, поскольку к тому времени, как полагали в Петербурге, почти все министры Порты уже открыто встали на сторону Франции (25, л. 440–441).
Действительно, уже многие министры Порты стали открыто интриговать против России. В этом их активно поддерживали послы Великобритании и Франции, которые обвиняли Петербург в провоцировании Черногории на антиосманские выступления в 1851–1852 гг. Тем не менее архивные материалы внешней политики Российской империи свидетельствуют об обратном: император Николай призывал черногорский Сенат и нового господаря Даниила «хранить мир и доброе согласие с Турками», чтобы не дать им повода к нападению на Черногорию. Черногорский верховный правитель решил проигнорировать призыв российского императора и продолжил подстрекать черногорцев против Порты. Его действия спровоцировали вторжения османских войск под командованием Омер-паши в Черногорию в 1852–1853 гг. От разгрома турками черногорцев спасло решительное австро-российское дипломатическое вмешательство в Константинополе в разгар святоместного дела. Тогда Вена и Петербург в ультимативной форме потребовали от Порты прекращения военных действий и вывода войск из Черногории, что было сделано в феврале 1853 г. (761, с. 43). Здесь следует заметить, что современный черногорский историк Радоман Иованович и многие сербские исследователи ошибочно полагают, что именно это черногорско-османское столкновение, а также российское вмешательство на стороне Австрии в османоавстрийский дипломатический спор из-за Черногории послужили прелюдией к Крымской войне (там же, с. 43).
Успех австро-российского демарша внушил Петербургу уверенность в том же исходе спора между Россией и Францией, который по аналогии начала XIX века (взаимоотношения императоров Александра I и Наполеона I во время Тильзита и Эрфурта) можно было охарактеризовать и на этот раз как «дуэль двух императоров». «Антирусская партия» при султанском дворе, в конце концов, уговорила Абдул Меджида сделать окончательный выбор в пользу Франции и в поддержку требований католического духовенства в Палестине, а впоследствии примкнуть к франко-британскому альянсу против России.
В условиях накалявшейся обстановки Николай I назначил своего друга, командующего армией и флотом князя А.С. Меншикова, чрезвычайным и полномочным послом для переговоров с султаном и Портой. Светлейшему князю Меншикову, посланному в Константинополь в конце января 1853 г. во главе чрезвычайного посольства, император поставил конкретную задачу окончательно и бесповоротно решить вопрос о Святых местах Палестины в пользу Иерусалимской православной церкви, а в случае необходимости «угрожать туркам признанием независимости (Дунайских. –
Идя навстречу ходатайствам Меншикова, султан Абдул Меджид поначалу решил урегулировать вопрос о Святых местах в пользу требований России. Полученные русским чрезвычайным послом копии двух новых фирманов были практически переписаны османскими секретарями с текста подготовленных канцелярией графа Нессельроде инструкций светлейшему князю, которые тот вручил Порте для рассмотрения (784, с. 276–283). Согласно султанским эдиктам, преимущественные права и привилегии Иерусалимской православной церкви были вновь подтверждены. В первом документе содержался приказ исполнить все «недовыполненные» положения фирмана 1852 г., что, по сути, сводило на нет все полученные французами уступки в отношении Вифлеемского храма. Во втором фирмане Абдул Маджид повелевал, чтобы починка купола была осуществлена за счет Порты под его «высочайшим правосудным покровительством». Султан также наделял Иерусалимского патриарха правом делать представления перед Портой по этому вопросу. Из текста второго хатт-и шерифа, полученного князем Меншиковым, явствовало, что Порта приняла вариант «замуровывания окон гаремов и возведения разграничительной стены между ними и греческим монастырем», предложенный К.М. Базили в донесении А.П. Озерову и включенный в проект ноты (от 8 апреля 1853 г.) князя Меншикова Порте (171, л. 900—910об)42.
Вторая часть миссии оказалась невыполнимой: под нажимом британского посла лорда Стрэтфорда Рэдклифа и французского посла Эдмона де Ла Кура (1853 г.), Порта отказалась подписывать предложенный сенед. Оба дипломата трактовали Порте его положения таким образом, как будто документ, в случае его подписания, наделил бы Петербург юридическим правом не только покровительствовать всем православным христианам Османской империи, но и открыто вмешиваться во внутренние дела османского правительства. Кстати, эту точку зрения британского и французского послов ввел в научный оборот академик Е.В. Тарле (775, т. I, с. 63–64, 178–181). Ему же принадлежит весьма сомнительное утверждение об «инициативной роли, которую сыграл (император) Николай при возникновении Крымской войны» (там же, т. 1, с. 63). Согласно же документам АВПРИ, предлагая заключить сенед Порте, Петербург преследовал цель не допускать впредь возможности ущемления интересов православных христиан в Османской империи, в том числе за счет перераспределения прав Иерусалимской православной церкви в пользу католиков. «Требуя заключения конвенции, – писал граф Нессельроде князю Меншикову в Константинополь И апреля 1853 г., – император руководствовался соображениями высшего порядка, которых не в состоянии понять в Константинополе, а может быть, и в других местах… Мы требуем не протектората над христианским населением Турции, а только формального обещания Порты уважать преимущества, которыми пользовались ее православные подданные» (717, т. I, с. 366). Успешный на первый взгляд итог переговоров Меншикова на самом деле означал неудачу его миссии, поскольку открывал путь к новым спорам между православными и католиками, подталкивавшим Россию и Францию к очередному конфликту.
Отказ Стамбула пойти на подписание с Петербургом сенеда привел к новым осложнениям в дипломатических отношениях и последующему их разрыву (май 1853 г.), оккупации Дунайских княжеств русскими войсками (июнь 1853 г.)43 и объявлению Портой войны России 16/28 октября 1853 г.
В развязанной османо-западноевропейской коалицией (Османской империей, Великобританией, Францией и примкнувшей к ним в январе 1855 г. Сардинией) Восточной войне Россия не смогла одолеть противостоявший ей военный альянс. Тем не менее на Парижской мирной конференции 1856 г. российская делегация сумела добиться официального закрепления статус-кво Святых мест Палестины, изложенного в трех фирманах – февральском 1852 г. и двух апрельских 1853 г. Здесь следует особо отметить усилия главы русской делегации графа А.Ф. Орлова и будущего министра иностранных дел и канцлера князя А.М. Горчакова (1856—† 1882 гг.), сумевших установить «благожелательный контакт» с министром иностранных дел Франции Казимиром Валевским (сыном Наполеона I и польской графини Марии Валевской), что в определенной степени и нейтрализовало агрессивный натиск дипломатии Великобритании против России в Париже. Позже неизменность статус-кво Святых мест был подтвержден на Берлинском мирном конгрессе 1878 г. Очередные попытки официального пересмотра положений фирманов, закреплявшего статус-кво, отклонялись османскими властями. Последний раз это случилось в 1902 г., когда францисканцы потребовали от Порты восстановления их прав на владение криптой (кувуклией) и всем Гробом Господним, базиликой Рождества и гробницей Богородицы в Гефсимании в соответствии с фирманом 1740 г. Однако Стамбул отверг требования католиков (934, с. 179).
Вспыхнувший в 1850 г. греко-латинский спор за Святые места Палестины послужил поводом к Крымской (Восточной) войне. Ее жертвами стали подданные пяти государств, потерявшими в общей сложности убитыми, ранеными и пропавшими без вести 1 млн. человек. Многие современные историки также называют эту войну «протомировой». Вмешательство России в межхристианский конфликт в качестве покровительницы православия и защитницы прав Иерусалимского патриархата привело в конечном итоге ее к вступлению в кровопролитную войну. Вместе с тем к итогам войны, называемой на Арабском Востоке еще и «Войной за Святые места Палестины», можно отнести выработанный во второй половине 50-х гг. XIX века существовавший на тот момент порядок вещей (статус-кво), в соответствии с которым Иерусалимская церковь формально сохранила за собой преимущественные права в Иерусалиме и Вифлееме. Это положение вещей сохраняется и поныне. К подобному выводу пришли некоторые западные исследователи, например К. Армстронг или Ф. Хайера, которые косвенно связывают существующий порядок вещей с результатами политики России в отношении Сионской церкви (800, с. 355; 934, с. 179). Однако греческие исследователи и святогробцы предпочитали замалчивать этот факт. Так, в «Истории Иерусалимской церкви» архиепископа Афинского и всея Эллады
Хризостома I попросту опущено упоминание о святоместном деле середины XIX века, его исходе и роли России в сохранении и закреплении статус-кво и защите преимущественного статуса Иерусалимского патриархата. В то же время арабские исследователи, наоборот, всячески подчеркивают роль России в деле разрешения греко-латинского спора (936, с. 117).
Даже в отчете Кирилла II (от 22 октября 1852 г.) Константинопольскому патриарху Анфиму IV (1840–1841, 1848–1852 гг.) о миссии Афиф-бея в Святом Граде ни разу не упомянуто о России, императоре Николае и графе Нессельроде. Фанару не сообщалось ни о присутствии рядом с Иерусалимским патриархом российского генерального консула, ни о цели его миссии и роли в святоместном деле во время иерусалимской командировки из Бейрута. И это при том, что К.М. Базили был специально командирован по личному указанию императора для оказания всесторонней поддержки на месте Иерусалимскому патриарху. Для Базили патриарх был не только старым приятелем, но и человеком, которого консул уважительно называл «почтенным прелатом» и своим «духовником» (182, л. 550–556)44.
Рапорты владыки Кирилла и генконсула Базили разительно отличались друг от друга как по форме, так и по содержанию. Если эмоциональное донесение Базили было проникнуто болью и обидой за то, что османский сановник пренебрег исполнением торжественного обещания султана российскому императору и уклонился от оглашения фирмана, то Кирилл без лишних эмоций описал поведение османских властей и католического духовенства в Иерусалиме. Патриарх подробно сообщал о действиях комиссара Порты, губернатора Иерусалима, армянского духовенства, латинского патриарха Валерги и французского консула Ботты, многократно упомянутого в документе (там же, л. 550–556). Не исключено, что он умышленно предпочел не сгущать краски и не выделять роль российского генерального консула, чтобы не быть обвиненным Фанаром в лояльности России, а Портой – в негативном отношении к действиям османских властей.
Немалую роль в деле сохранения прав Иерусалимской церкви в двух полученных А.С. Меншиковым фирманах сыграл бывший генконсул в Бейруте К.М. Базили, которого граф Нессельроде лично рекомендовал в качестве эксперта русской делегации на мирных переговорах в Париже. Базили стал доверенным лицом и ближайшим советником первого уполномоченного русской делегации графа А.Ф. Орлова, который считал его «лучшим знатоком духовных дел на Востоке» (781, с. 257). Умелая работа российской делегации позволила составить мирный договор в таком виде, что даже бывший французский посол в Константинополе барон де Буркене при знакомстве с окончательной редакцией Парижского договора 1856 г. не мог сразу разобрать из его положений, кто же на самом деле в нем выступал в роли победителя, а кто – побежденного (775, т. 2, с. 588).
На Парижской мирной конференции 1856 г. обозначились резкие противоречия между членами западноевропейско-османской коалиции – Францией, Великобританией, Османской империей и Сардинией. Еще одним «сюрпризом» стало потепление политических отношений между Парижем и Петербургом (вернее, между Наполеоном III и Александром II). На мирном конгрессе 1856 г. в Париже была отменена Венская система 1815 г., серьезно сковывавшая свободу действия русской дипломатии на российско-османском направлении.
Политическое сближение между Парижем и Петербургом позволило России начать восстанавливать утраченные ею позиции на православном Востоке. Эта непростая задача была поручена опытному дипломату А.П. Бутеневу45, специально командированному Александром II на берега Босфора после Парижского конгресса. Ему удалось в кратчайшие сроки добиться восстановления позиций России при османском правительстве. Тем не менее, несмотря на обозначившееся сближение, Франция и Россия после Парижской мирной конференции продолжили прежнюю политику протекционизма в отношении католического и православного духовенства на Ближнем Востоке. Однако теперь в святоместном вопросе обе стороны стали действовать более осторожно и осмотрительно, чтобы не допустить нового греколатинского спора и международного столкновения на религиозной почве.
Венцом этой политики стал российско-французский проект по совместному капитальному ремонту большого «свинцового» купола ротонды базилики Гроба Господня, изрядно обветшалого. Иерусалимский патриарх Кирилл по-прежнему настаивал на предоставлении ему права осуществить ремонт купола ротонды за «свой» счет (то есть за счет российской казны) на основе фирманов 1837 и 1841 гг.; французы же требовали паритетного участия в проекте от имени всей Римско-католической церкви. Россия была вынуждена уступить, согласившись на совместное финансирование проекта, получившего название «нейтрализация купола». В ходе посещения великим князем Константином Николаевичем Романовым Иерусалима (май 1859 г.) эта тема стала предметом его беседы с французским консулом Баррером (634, т. I, с. 134).
Александр II и Наполеон III поручили в Константинополе посланнику князю А.Б. Лобанову-Ростовскому и послу маркизу Лионелю де Мустиеру (1861–1866 гг.) нанести совместный визит к рейс эфенди Али-паше для вручения совместной ноты с уведомлением об обоюдном желании российского и французского монархов отремонтировать большой купол ротонды храма Гроба Господня в Иерусалиме за счет своих правительств. На встрече, состоявшейся 7 мая 1862 г., Али-паша выразил «удовлетворение по поводу согласия между Восточным и Западным христианством» (884, с. 56–57). Султан Абдул Азиз (1861–1876 гг.), из «уважения к своим августейшим союзникам и, по достоинству оценивая чистоту их намерений», заявил о желании подключиться к проекту в финансовом и административно-техническом отношениях (там же, с. 62). В официальном ответе Али-паши российскому и французскому коллегам рейс эфенди также сообщал, что падишах как «повелитель нескольких миллионов христиан с превеликим удовольствием разделит бремя расходов на проведение работ» (там же, с. 62)46. В конечном итоге 5 сентября 1862 г. князь А.Б. Лобанов-Ростовский, маркиз де Мустиер и министр иностранных дел Али-паша подписали беспрецедентный трехсторонний протокол.
По информации французского консула в Иерусалиме де Баррера, местное духовенство всех исповеданий было удовлетворено исходом переговоров (там же, с. 63). Вместе с тем подписание франко-русско-турецкого протокола произвело неприятное впечатление на Святой престол в Риме. По информации де Тувнеля, не добившись поддержки Парижа, Римская курия безуспешно пыталась вступить в переговоры с Портой, требуя от нее фирмана на «эксклюзивную привилегию» покрыть все необходимые издержки по ремонту купола (там же, с. 64).
Надзор за капитальным ремонтом купола ротонды базилики Воскресения Господня был поручен французскому и русскому архитекторам, имена которых были предложены Порте правительствами Франции и России. По условиям трехстороннего протокола их кандидатуры утверждались османским правительством. Проект реконструкции купола ротонды Гроба Господня от России был поручен архитектору академику М.И. Эппингеру47, а от Франции – архитектору К. Моссу. Проект был готов в чертежах в 1865 г. (634, т. I, с. 175). Архитекторы оценили состояние купола, объем работ и их приблизительную стоимость. Затем они представили совместный отчет трем правительствам для утверждения. После его ратификации были начаты скоординированные шаги по реализации проекта. С этой целью на имя каждого из двух консулов и иерусалимского мутасаррифа были открыты кредитные счета для финансирования проектных затрат. От архитекторов требовалось не допускать украшения купола изображениями, способными оскорбить религиозные чувства других христианских исповеданий. В 5-й заключительной статье протокола особо подчеркивалось, что предпринимаемые меры «не дадут никаких новых прав христианским общинам, ни сторонам-подписантам Протокола, а также не будут нарушать ранее приобретенных прав» (884, с. 64). Согласно проекту, все окна в куполе извне замуровывались, кроме отверстия в вершине купола, через которое на Пасху в храм проникал Благодатный Огонь.
31 мая 1869 г. по завершении всех ремонтных работ иерусалимский мутасарриф Назыф-паша, консулы России В.Ф. Кожевников и Франции де Баррер собрались в Воскресенском храме. Они вручили ключи от верхней галереи базилики Иерусалимскому патриарху, а от новой террасы с лестницей и новым залом – семье арабских шейхов семейства аль-Аламий, которых автор книги «Статус-кво Святых мест» францисканец Альберт Рок, как и многие паломники, принял за «турок» (там же, с. 47, 76). Так завершился первый и единственный в своем роде российско-французско-османский ремонтный проект, получивший название «нейтрализация купола», который, по признанию Д. Хопвуда, явился «важным шагом к уврачеванию ран, нанесенных Крымской войной» (848, с. 66). В тоже время согласие российской стороны на участие Франции, по нашему мнению, следует рассматривать как уступку Петербурга в пользу Парижа (а значит православных в пользу католиков), в том числе за поддержку французов российской делегации на Парижских мирных переговорах против Великобритании, Сардинии и Порты. Вот почему «нейтрализация купола» по сути стала означать и нейтрализацию (то есть сведение на нет) исключительных прав Иерусалимской православной патриархии на ремонт большого свинцового купола храма Гроба Господня. В результате сентябрьский фирман 1841 г. был окончательно нейтрализован чисто дипломатическими средствами48.
Успешная практика получения Россией у Порты фирманов беспокоила не только западные державы, но и Святогробское братство, особенно когда в Палестине сразу после окончания «Войны за Святые Места» одно за другим стали появляться русские учреждения. Когда фирманы исходатайствовались на нужды Иерусалимской церкви и на деньги Петербурга, то это не вызывало возражений со стороны греческого духовенства. Однако, когда Россия представила Порте заявку на комплекс «Русских построек» внутри городских стен Иерусалима, то это сразу вызвало настороженность и недовольство святогробцев, католиков, протестантов и западных консулов.
Заложенные на Парижской мирной конференции и действовавшие до 1914 г. принципы стратегического партнерства между Россией и Францией содействовали, прежде всего, недопущению возникновения конфликтов по примеру святоместного спора. Несмотря на это, попытки францисканских монахов и представителей Латинского патриархата в Иерусалиме добиться дополнительных прав на иерусалимские и вифлеемские «первоклассные» христианские святыни вскоре возобновились. Поводом к тому послужило низложение патриарха Кирилла (1872 г.) и избрание вместо него архиепископа Газского Прокопия (1873 г.), когда между арабской православной общиной и Святогробским братством вспыхнул конфликт. Нередко францисканцы настраивали православных арабов против святогробцев или же мутасаррифа против греческого духовенства. При этом католическое духовенство, как и прежде, пыталось опираться на французских консулов и пашей. Чаще всего католики выдвигали притязания в отношении Вифлеемской базилики Рождества Христова.
В патриаршество владыки Прокопия (1873–1875 гг.), сменившего Кирилла на Иерусалимской кафедре после его низложения святогробцами, российская дипломатия предпочла занять позицию стороннего наблюдателя, тогда как арабы стали больше враждовать с греческими монахами, нежели с францисканцами. Этими обстоятельствами не преминули воспользоваться те, кого не устраивал установившийся после Восточной войны статус-кво Святых мест. Так, например, во время пожара в Вертепе Рождества Вифлеемского собора в ночь на 7 мая 1869 г. сгорел занавес49, покрывавший свод средней части Вертепа. Россия, Франция и Порта договорились восстановить занавес за счет трех монастырей (православного, армянского и католического), однако эта договоренность осталась нереализованной, и пещерный свод остался без занавеса (469, л. 315–325).
В Вертепе, находившемся в совместном владении греков и армян, при пожаре пострадало большое количество православной церковной утвари. Францисканцы обвинили в умышленном поджоге греков (807, с. 162). Вскоре шесть сгоревших в огне православных и армянских икон были заменены другими, которые, в свою очередь, через несколько месяцев были похищены неизвестными лицами. Затем на прежнем месте святогробцы и армяне водрузили новые образа. Тогдашний французский посол Николас-Проспер Буре (1866–1870 гг.) и рейс эфенди Али-паша договорились восстановить существовавший до пожара 1869 г. порядок вещей в Вертепе Воплощения Вифлеемского храма.
Католическое духовенство и французские консулы были недовольны тем, что, несмотря на итоги Крымской войны, они, в отличие от греков, фактически оказались проигравшей стороной. Ведь им так и не удалось добиться дополнительных имущественных прав и привилегий при совершении богослужений за счет Иерусалимской православной церкви. Самоустранение Петербурга от участия в спорах между францисканцами и греками побудило французскую дипломатию и католическое духовенство вновь, как и в 40—50-х гг. XIX века, активизировать притязания на христианские святыни. Весьма показательным в этой связи стал риторический вопрос генерального консула Франции в Иерусалиме Леду, обращенный к иерусалимскому мутасаррифу Решад-паше (1889–1890 гг.) в 1889 г.: «Зачем же мы вели Крымскую войну, как не для приобретения прав в Иерусалимских святынях?» (451, л. 48– 50об)50. Не удивительно, что споры между греческим духовенством и францисканцами вокруг Вертепа Рождества в 1873 г. заставили святогробцев на время забыть о своих внутренних распрях и давать отпор претензиям католического духовенства и французских дипломатов. Наступил десятилетний период греко-латинского противоборства, в котором французы по-прежнему стояли на страже интересов римско-католического духовенства, а российская дипломатия предпочла занять позицию стороннего наблюдателя.
После избрания (не без содействия России) на Иерусалимский патриарший престол Никодима I (1883–1890 гг.) Петербург кардинально изменил отношение к Сионской церкви и возобновил материальную помощь обремененной долгами Иерусалимской патриархии (500, л. 42)51.
Получив от Порты в 1889 г. фирман на починку рам в базилике Рождества в Вифлееме, патриарх Никодим натолкнулся на энергичные претензии французского генконсула Леду, категорическим образом потребовавшего участия в ремонте францисканцев (450, л. 44–47), что было явным нарушением статус-кво Святых мест. Порта во главе с садразамом Кыбрыслы Мехмед Камиль-пашой (1885–1891 гг.) объявила через Решад-пашу, что берет на себя обязательство установить рамы с ведома патриарха Никодима, но без вмешательства французского генерального консульства в Иерусалиме. Леду же пообещал мутасаррифу более не вмешиваться в дело, заметив при этом, что решение Порты чревато взрывом недовольства среди францисканцев, обитавших в Латинском монастыре в Вифлееме. Российскому же коллеге в Иерусалиме В.А. Максимову он равнодушно заметил, что не видит особой беды, если даже «этот храм и разрушится». «Мало-ли древностей погибло!», добавил он (453, л. 53—5боб). Леду имел в виду то, что в случае разрушения базилики и ее капитальной реконструкции три фирмана 1852–1853 гг. (которые легли в основу статус-кво христианских святынь в Иерусалиме и Вифлееме) будут нейтрализованы новыми эдиктами, составленными в пользу францисканцев. Следует также отметить, что сам факт вмешательства садразама в спор нарушал исторические права и прерогативы патриарха, закрепленные султанскими хатт-и шерифами, в соответствии с которыми Иерусалимский патриарх был издревле наделен правом ремонтировать базилику Рождества и поддерживать в ней чистоту, не испрашивая на то дозволения Порты. В конце концов, конфликт удалось предотвратить благодаря достигнутому консенсусу между вовлеченными в него сторонами.
В 1890 г., воспользовавшись «вдовством» кафедры после ухода патриарха Никодима в отставку, католическое духовенство вновь возобновило попытки «оттеснить» православных от христианских святынь, прежде всего в Вифлеемской базилике. Францисканцы совершили нападение на группу святогробцев, в результате чего двое греков получили ранения. Кроме того, они стали добиваться от Порты отмены древнего права православного священника после литургии выходить в храм Рождества со святыми дарами через северные двери Вертепа (принадлежавшие католикам). Попустительство Порты мелким нарушениям францисканцев лишь усиливало их претензии на базилику Рождества. В результате латиняне стали настаивать на недопустимости проноса православной церковной утвари из Вертепа в базилику через северные двери. Однако греческое духовенство игнорировало претензии латинского духовенства. Александр III повелел своему послу в Константинополе поддержать в данном вопросе греков. А.И. Нелидов добился от садразама Камиль-паши согласия на то, чтобы Порта составила официальную ноту в пользу православного духовенства. Однако этот османский документ французский посол маркиз Монтебелло (1886–1891 гг.) отказался принять (330, л. 20—26об). Не найдя поддержки в Порте, французский посол смог получить ее у султана Абдул Хамида II (1876–1909 гг.) (332, л. 67; 333, л. 68-70об). Примечательно, что германский посол при Порте Радовиц (католик по вероисповеданию), по словам А.И. Нелидова, «признавал справедливость» позиции России в данном вопросе (330, л. 20—26об). Министр иностранных дел Н.К. Гире рекомендовал А.И. Нелидову всячески «содействовать благоприятному окончанию Вифлеемского дела, согласно с благом Православной Церкви и ее интересам» (462, л. 167—168об).
Во время беседы с российским послом султан посетовал на сложность и запутанность Вифлеемского вопроса. Абдул Хамид предложил А.И. Нелидову поддержать идею создания комиссии с целью разбора греко-латинских притязаний. Комиссия могла бы также запрашивать мнения заинтересованных сторон – посольств Франции и России. В данный орган султан предложил войти бывшему министру юстиции и исповеданий Порты Джевдет-паше (331, л. 41-44об).
Апогей греко-латинского противостояния пришелся на 1895 г., когда францисканцы попытались заполучить право на владение базиликой, которого, по статус-кво, они не имели. По приказу мутасаррифа была создана специальная комиссия. Ей было поручено разобраться в том, имелись ли у францисканцев достаточные основания претендовать на базилику Рождества и ее ремонт. В состав комиссии вошли драгоман паши Псарра-эфенди, драгоман Иерусалимской патриархии архимандрит Стефан, драгоман французского генконсульства Хури и представитель муниципального совета Закки-эфенди. Включение представителя французского генерального консульства свидетельствовало о том, что Порта по-прежнему соблюдала капитуляции 1740 г.
Осознавая возможность новых притязаний францисканцев, посол А.И. Нелидов поручил новому генеральному консулу в Иерусалиме А.Г. Яковлеву выяснить, какими правами на христианские святыни в Иерусалиме и Вифлееме обладала каждая церковь и отдельное исповедание. С этой целью А.Г. Яковлеву предписывалось самым внимательным образом изучить положения трех фирманов от 1852 и 1853 гг., содержание которых легло в основу статус-кво христианских святынь Палестины. Российский генеральный консул писал послу о том, что хотя францисканцы и не получили прав на владение главной православной святыней в Вифлееме, исключительные права греков на нее к концу XIX века были утрачены, поскольку решение вопроса о ремонте Вифлеемской базилики из-за нерешительной позиции Иерусалимского патриарха взяли на себя уже османские власти (461, л. 107—114об). Кроме того, в Петербурге посчитали целесообразным закрепить де-факто права каждого из трех монастырей (греческого, армянского и францисканского), а также других упомянутых в фирманах 1852–1853 гг. общин (коптов и сиро-якобитов), по крайней мере, в отношении трех главных святынь (храма Гроба Господня, базилики Рождества и Гробницы Богородицы).
Ежегодные потасовки в Вифлеемском храме Рождества между католиками и православными, вызванные прохождением православного духовенства через северные ворота, не прекращались. При министре иностранных дел графе М.Н. Муравьеве в Первом (бывшем Азиатском) департаменте МИД не сомневались, что претензии францисканцев будут только множиться, в результате чего было признано целесообразным для их нейтрализации провести серию дипломатических переговоров на высоком уровне в Петербурге, Константинополе, Париже и даже в Риме. По их итогам планировалось выработать документ, запрещавший нарушать статус-кво христианских святынь Палестины францисканцами и святогробцами. При этом граф М.Н. Муравьев рассчитывал на сближение между петербургским кабинетом и правительством Французской Республики, которое, в отличие от французских монархических кабинетов, отличалось светским, а не клерикальным характером. В 1898 г. министр иностранных дел России граф Муравьев предложил своему французскому коллеге Т. Делькассе52 приступить к многоступенчатому переговорному процессу. В качестве подготовительной меры генконсулам обеих держав в Иерусалиме поручалось вступить в переговоры друг с другом для сбора и сверки сведений относительно всех существующих по данной теме исторических документов и подготовки серьезной информационно-справочной базы для последующих этапов переговоров. С этой целью российский посол в Константинополе И.А. Зиновьев запросил в петербургском и московском архиве МИД копии документов по святоместному делу, полученных князем Меншиковым накануне Крымской войны. Его французский коллега маркиз де Монтебелло сделал аналогичный запрос в архиве МИД в Париже. Оба посла поручили своим генконсулам в Иерусалиме «путем беспристрастнаго и дружелюбнаго обмена мыслей» выяснить на месте «все обстоятельства дела, собрать документальные данные, архивныя справки, на коих обе спорящие стороны основывают свои права и притязания». Париж и Петербург стремились найти такое решение этой запутанной проблемы, которое удовлетворяло бы интересы православных и католиков (465, л. 244–246). В составлении плана Вертепа Рождества Христова и пояснений к нему А.Г. Яковлеву активно помогали патриарх Иерусалимский Герасим и его будущий преемник, тогдашний епископ Филадельфийский Дамиан (Касоти) (469, л. 315–325; 470, л. 341; 471, л. 343; 472, л. 346). В архивах Иерусалимской патриархии были собраны хатт-и шерифы, в которых подтверждались права православных на большую часть христианских святынь.
Подготовленный генеральными консулами в Иерусалиме информационно-справочный материал был представлен послам России и Франции в Константинополе. С этого момента в их распоряжении имелись все необходимые документы (такриры, тезкеры, нишаны Порты и султанские фирманы) касательно Святых мест. Окончательной целью франко-российских переговоров было достижение «полюбовного соглашения», которое было бы способно предотвратить трагические эксцессы между православными и католиками в Вифлеемском храме. Российский МИД считал возможным в рамках проводимого им курса на греко-латинское примирение принять предложение французского внешнеполитического ведомства и приступить к финальной стадии переговоров относительно «специальных подробностей “Вифлеемского дела” в Рим». Там, по словам российского посла в Париже князя Л. П. Урусова (1897–1903 гг.)53, можно было провести переговоры между двумя министрами-резидентами при Святом престоле Чарыковым (1897–1900 гг.) и Навенной «вдали от возбужденных страстей и местных влияний» (464, л. 236—237об; 465, л. 244–246). По замыслу графа Муравьева, российская сторона должна была на месте разъяснить «Ватикану Вифлеемския недоразумения в их надлежащем свете, указать на незаконные действия францисканцев и, по возможности, отстоять исконныя права Православных» (там же, л. 244–246).
Против этой точки зрения возражал российский министр-резидент Н.В. Чарыков, считавший, что Ватикан несомненно использует факт проведения франко-российских переговоров в Риме, чтобы попытаться вмешаться в их ход и изменить их формат: вместо двусторонних («один на один») на трехсторонние («один против двух»), когда перед российским представителем за стол переговоров сядет французский уполномоченный, из-за спины которого будет выглядывать папский кардинал Рампомг (466, л. 247—251об). Н.В. Чарыков предлагал вести переговоры в Иерусалиме, не опасаясь возможного давления францисканских монахов на французских переговорщиков. Он резонно полагал, что издержки давления Ватикана на светскую французскую делегацию в «логове папистов» – Риме – имели бы гораздо худшие последствия, чем влияние на переговорщиков францисканцев, временно проживавших в Иерусалиме «вахтенным методом» (до шести месяцев) и ощущавших себя «пришельцами» на Святой земле.
Парижский трактат (ст. 9) 1856 г. «нейтрализовал» довольно расплывчатые положения Кучук-Кайнарджийского договора, на которые пыталась опираться Россия в своей политике на православном Востоке. На Берлинском конгрессе 1878 г., который, по словам католика-францисканца Паскаля Бальди, был созван с целью «обуздать алчность России», заключившей ранее с Портой выгодный для себя Сан-Стефанский договор (807, с. 86)54. По настоянию Парижа и с согласия Порты в Берлинский договор (статья 62) было включено положение о том, что «права, предоставленные Франции, строго сохраняются за ней и, само собой разумеется, что status quo на Святых местах не может подвергнуться никакому нарушению», которое лишь подтверждало закрепленное в Париже (1856 г.) «положение вещей».
Правительство России, подписав Берлинский договор 1878 г., тем самым взяло на себя обязательство следить за его исполнением. Петербург рассматривал положение договора о сохранении статус-кво Святых мест как одно из прав, приобретенных российской дипломатией в результате русско-турецкой войны 1877–1878 гг. (435, л. 262–265).
По статье 62 Берлинского договора дипломатическим и консульским учреждениям держав предоставлялось право покровительствовать духовным лицам, паломникам и инокам, а также своим духовным, благотворительным институтам, функционировавшим в Османской империи. Однако это относилось к иностранным лицам и организациям, а не к османским райа. Согласно той же статье, Порта обязалась твердо «соблюдать принцип религиозных свобод в самом широком смысле» слова. Последнее положение касалось уже христиан из числа османских подданных, при этом страны, подписавшие договор, наделялись правом наблюдения за ходом исполнения этого обязательства. Из этой статьи российское правительство сделало логическое заключение, что забота о православных райа Османской империи и защита преимущественных прав Иерусалимской православной церкви на главные христианские святыни Палестины проистекало из историософской идеи преемственности власти византийских царей-басилевсов, исповедовавших в качестве государственной религии православие. Однако формально (де-юре) этой прерогативой Россия не обладала. Вместе с тем к концу XIX века даже орден францисканцев не решался открыто оспаривать это ее неписаное право (там же, л. 262–265).
Только Святогробское братство и Иерусалимский синод ставили под сомнение правомочность соответствующих прерогатив Петербурга, особенно при обострении своего противостояния с Иерусалимскими патриархами. Обычно это делалось тогда, когда греческое духовенство хотело расположить к себе по тактическим соображениям османские власти и инославные миссионерские учреждения с целью вызвать ревность российской стороны, у которой, по мнению святогробцев, после этого можно было запрашивать дополнительную материальную помощь. С конца XIX века Святогробское братство все чаще выступало с филэллинистических позиций, предпочитая видеть консульство Греции в Иерусалиме в роли покровителя православия. Эту линию стали активно поддерживать Фанар, а затем Афины, которые повысили статус своего консульского учреждения в Иерусалиме до уровня генерального консульства, пытаясь встать в Палестине в один ряд с ведущими европейскими державами на Святой земле. Однако роль Греции в деле защиты прав Иерусалимского патриархата и оказания ему материальной помощи были попросту несопоставимы с тем, что делала Россия в этой связи для Сионской церкви (374, л. 2—15об).
Интерпретация понятия «status quo ante» (лат.
Статья 62 Берлинского договора предусматривала строгое соблюдение статуса Святых мест. Это краткое понятие было сформулировано весьма расплывчато, что давало повод причастным к его сохранению сторонам толковать положения статус-кво по-своему. Как отмечалось, в его основе лежали положения, закрепленные султаном Абдул Маджидом в феврале – марте 1852 г. и апреле 1853 г. в фирманах, изданных в результате острой дипломатической полемики. Именно эти фирманы, по определению российского консула в Иерусалиме В.А. Максимова, легли в основу принципа status quo (установленного порядка или положения вещей), то есть права владения различными исповеданиями теми святынями и порядок богослужений на них, которыми они обладали на момент издания султанских указов. Этот порядок вещей, как пишет В.А. Максимов, был выработан и закреплен Парижским трактатом (457, л. 69—72об; 450, л. 44–47).
Поскольку единого понятия принципа «порядка вещей» (
Султанский фирман 1852 г., закрепивший статус-кво, определял притязания католиков на исключительное владение большим храмом Святого Гроба Господня («Кумама») и его малым храмом (кувуклией), Камнем миропомазания, Голгофой, базиликой и Вертепом Рождества Христова в Вифлееме, равно как и пещерой гробницы Божьей Матери, как безосновательные (467, л. 184–187, 326—340об). В соответствии с этим документом, два сада, прилегающие к монастырю францисканцев Св. Екатерины и базилике Рождества в Вифлееме, должны были оставаться в «общем владении» православных и латинян (461, л. 107—114об).
Субъектами статус-кво в фирманах 1852 и 1853 гг. выступало «греческое» (православное), «латинское» (францисканцы), армянское, сиро-яковитское духовенство, а также копты (там же, л. 107—114об). В тексте фирмана не была упомянута община греко-униатов, или греко-католиков (
Российская церковь также не являлась субъектом признанного «порядка вещей», а статус ее представителя в лице начальника Русской духовной миссии в Иерусалиме как представителя Святейшего Правительствующего синода при Иерусалимском патриархе был вообще не определен. Тем не менее, когда в 1888 г. в Иерусалим приехал председатель Палестинского общества великий князь Сергей Александрович, то в его честь на Голгофе литургию на «славянском языке» служил архимандрит Антонин (Капустин) в присутствии Иерусалимского патриарха Никодима как «хранителя Гроба Господня» (там же, с. 180). В отличие от первого случая нарушение православными статус-кво в храме Гроба Господня носило разовый характер и не требовало изменения порядка, установленного фирманом 1852 г.
Фирман 1853 г. касался главным образом базилики и Вертепа Рождества в Вифлееме. Согласно хатт-и шерифу султана Абдул Меджида, католики получали в базилике одно право – право «прохода и перехода»
При изучении этих фирманов становится очевидным, что они были недостаточно конкретными при определении прав вероисповеданий, которые стали субъектами статус-кво. Положения документов вызывали регулярные попытки расширительного толкования, споры, конфликты и даже драки, которые нередко заканчивались для некоторых их участников смертельным исходом. Неопределенностью многих положений фирманов активно пользовались католики, пытавшиеся через французского генерального консула в Иерусалиме требовать от османских властей доступа к не принадлежащим им местам, а также получения права на их ремонт. В случае игнорирования иерусалимскими властями жалоб латинского духовенства французские консулы направляли их своему послу в Константинополь, который требовал от Порты и великого визиря удовлетворения претензий францисканцев. Были случаи, когда вопрос представлялся французским послом на «высочайшее воззрение» султану, и тогда наступала очередь его российского коллеги «нейтрализовывать» результаты аудиенции французского дипломата у падишаха (462, л. 167—168об). Иногда Порта шла навстречу требованиям католиков и приказывала местным османским светским властям произвести тот или иной ремонт, нарушая тем самым полноту преимущественных прав православного духовенства на починку принадлежавших им мест. В результате к концу XIX века православные утратили право на исключительное владение христианскими святынями и их ремонт (461, 107—114об).
Память о споре вокруг Святых мест Палестины, послужившем поводом
С целью предотвращения возможных столкновений между христианскими исповеданиями и между европейскими дипломатами в начале Первой мировой войны в российском МИД разработали предложения по сохранению прав и привилегий существовавших до войны вероисповеданий и религиозных общин на основании статус-кво. Для его точного установления предлагалось сформировать особую комиссию, куда бы вошли делегаты от Иерусалимского православного патриархата, кустодии францисканцев, Армянского патриархата, Сиро-яковитской и Коптской епископий, а также Абиссинского монастыря. Предполагалось оформить соответствующие предложения в виде специального соглашения между Россией, Великобританией и Францией (стран Антанты – участников соглашения Сайкс – Пико) по окончании войны55. По замыслу «архитектора» проекта, сотрудника российского МИД Г.С. Фонвизина, оформленный в виде международного документа статус-кво должен был быть скреплен подписями уполномоченных представителей вышеупомянутых исповеданий и поступить на «санкционирование Держав, имеющих намерение определить устройство и управление Палестины» (374, л. 2—15об). Как видно, под «Державами» подразумевались государства-члены Антанты, которые после победы приступили бы к разделу наследства «умирающего человека», как образно назвал Николай I Османскую империю накануне Крымской войны. Эти предложения так и остались на бумаге, а статус-кво был «законсервирован» в том виде, в котором он сохранился к 1914 г.
Помимо хранившихся в архивах патриархий и суда Иерусалима фирманов больше нигде нельзя было найти официально закрепленного и прописанного в документах существовавшего на тот или иной период времени «порядка вещей» – статус-кво. Именно поэтому сменившие турок в 1917 г. британские мандатные власти не нашли ничего лучше, как сохранить этот порядок в той форме, в какой он достался им «по наследству» от Османов. В отличие от османских султанов, британские власти, согласно выданному им Лигой Наций мандату, уже не имели права свободно распоряжаться христианскими святынями и изменять их статус (656). Не помогли и отчаянные попытки францисканцев хоть как-то видоизменить статус Святых мест Палестины, когда «кустод Святой Земли» направил в адрес открывшейся в Париже в 1919 г. мирной конференции меморандум с просьбой пересмотреть старые и утвердить новые документы, в которых подтверждались бы права различных христианских церквей, выдвинувших на Святые места новые претензии. Францисканцы надеялись, что не участвовавшая в работе конференции большевистская Россия не станет больше вмешиваться в греко-латинский спор, а значит противиться попыткам католиков изменить статус-кво в свою пользу (884, с. 15).
1 Святые места в различных русскоязычных работах также именовались христианскими святынями, святилищами, местами поклонений и даже «поклонениями» (араб. –
2 К ним относятся Благовещение в Назарете, Рождество в Вифлееме; Крещение на Иордане; Преображение на горе Фавор; Искушения на Сорокадневной горе у Иерихона; Воскрешение Лазаря в Вифании; Распятие на кресте на Голгофе; Воскресение в Иерусалиме; Вознесение с Елеонской горы; Успение Богородицы и др.
3 Фирман Омара в османских источниках именуется также «ахед-наме» или «ахднаме».
4 До 2-й четверти XVIII в., то есть до выхода униатской общины греко-католиков из лона Антиохийской православной матери-церкви, «ромейцы», или восточно-православные христиане (рум), по древней традиции называли себя также «мелькитами», то есть православными.
5 «Великий султан и падишах» имел множество титулований, в том числе титул «защитника святых городов Мекки, Медины и Иерусалима». В письме султана Мехмеда IV запорожским казакам, он предстает также как «неотступный хранитель гроба Иисуса Христа».
6 Хрисанф, патриарх Иерусалимский, уроженец Константинополя и преемник Иерусалимского патриарха Досифея (1669—† 1707). Он учился в Царь-граде и Италии, где посещал европейские университеты (572, ч. 1, с. 17).
7 Завершив посольскую карьеру в Константинополе в 1741 г., маркиз отклонил предложение Людовика XV возглавить государственный секретариат при МИД и возвратился в родной в Марсель, где скончался в 1747 г. (806, с. 31).
8 Все дарованные падишахом в 1740 г. привилегии в пользу Франции были уничтожены в 1914 г. одновременно с отменой Портой режима капитуляций.
9 В капитуляциях 1673 г. султан Мехмед IV Авджи (1648–1687 гг.) называет короля Людовика XIV (1643—ф 1715) «франкским падишахом» («франка падишахи») (880, с. 61).
10 В нашем распоряжении нет документов, подтверждающих их точку зрения.
11 Считается, что пожар начался в армянском приделе храма Гроба Господня. Святогробцы обвинили армян в умышленном поджоге.
12 По другим источникам, фирман на капитальный ремонт храма удалось получить перед самой своей кончиной проживавшему в Стамбуле 90-летнему Иерусалимскому патриарху-арабу Анфиму (1788—ф 10 ноября 1808) (591, с. 269).
13 Избежал разрушения лишь надгробный камень над могилой английского рыцаря, наставника английского рыцаря Генриха III – Филиппа Обиньи, поскольку он находился за пределами главных ворот базилики под каменной скамейкой, используемой мусульманской стражей при храме (884, с. 75). Подробнее о ситуации в храме после пожара 1808 г. см. приложение № 30.
14 Аполлинарий Петрович Бутенев – русский дипломат. С 1830 по 1843 г. он служил управляющим миссией (посланником) в Константинополе, а с 1843 по 1855 г. – посланником в Папской области (Рим). Бутенев стал первым из русских дипломатов (вторым был Лобанов-Ростовский), кто дважды назначался управляющим миссией в Константинополе (второй раз с 1856 по 1859 г.).
15 Г.х. – год Хиджры, или «переселения» пророка Мухаммада и его последователей из Мекки в Иасриб (будущ. Медину) в 622 г. от Рождества Христова. Хиджра была принята за отправную точку нового мусульманского летосчисления (основанного на лунном календаре с длиной года в 354 дня), которое официально использовалось в османском делопроизводстве.
16 См. приложение № 33.
17 Вскоре патриарх изменил свое решение и вновь переехал в Константинополь. В Иерусалим он окончательно вернулся лишь в начале 60-х гг. XIX в.
18 Семейство Аламиев (араб. аль-Аламий) относилось к известнейшему роду суфийского аянства в Иерусалиме. Генеалогическое древо уходит корнями к магрибинскому суфию Алам ад-Дин Сулейману (умер в 1388 г.) и известному святому (
19 Первоначально здание принадлежало Иерусалимской православной патриархии, а после того, как православный патриарх в 1099 г. оставил Иерусалим, его резиденция была занята новоизбранным крестоносцами Латинским патриархом. В 1187 г. Салах ад-Дин изгнал из Иерусалима и всей Палестины католическое духовенство и возвел вплотную прилегающую к базилике Ана-стасис мечеть аль-Ханка с жилыми помещениями для мусульманских семей, окна которых выходили на купол храма Гроба Господня.
20 Архимандрит Порфирий сообщал: «По приобретении его (арабского здания. –
21 Посланник В.П. Титов дает свою версию истории построек: «Строения, примыкавшие к храму с северной и западной сторон, были дарованы в конце XII в. Салах ад-Дином египетскому семейству из фатимидского рода аль-Аламий, и с тех пор переходили по наследству от отца к сыну» (391, л. 13—18об).
22 В отношении генконсула К.М. Базили поручалось: 1. «разузнать на месте без малейшей огласки и с крайней осторожностию» возможность выкупа у араба всех принадлежавших ему пристроек к храму, за исключением залы, обращенной в мечеть, или, хотя бы одних покоев (гаремов) на террасе храма»; 2. «сообразить приблизительно, в какую сумму обойдется покупка и исправление сих зданий»; 3. «сообразить также на случай, если представится возможность купить сии здания на счет Российского Правительства, нельзя ли обратить оные для помещения Духовной Миссии» (389, л. 88–90).
23 См. приложение № 18.
24 После изгнания крестоносцев из Иерусалима в 1187 г. Салах ад-Дин объявил «джихад» христианскому Иерусалиму, вылившийся в широкомасштабную кампанию по исламизации Святого Града. Ряд церквей был обращен в мечети и религиозные школы
25 В 1851 г. генерал Жан Опик (1789–1857) из Константинополя был направлен послом сначала в Лондон, затем – в Мадрид (806, с. 60–61).
26 Луи Тувнель издал в 1891 г. книгу под названием «Николай I и Наполеон III», в которой опубликовал переписку своего отца – директора политического департамента, а затем министра иностранных дел кабинета императора Наполеона III М. Тувнеля – с Портой по святоместному вопросу (775, т. I, с. 194–195).
27 Николай Дмитриевич Киселев – русский дипломат. После отзыва из Парижа (30 октября 1841 г.) российского посла графа П.П. Палена (из-за неприязни Николая I к королю Людовику Филиппу) Н.Д. Киселев все это время исправлял должность поверенного в делах, а с 8 апреля 1851 г. – управляющего посольством с особым поручением (618, с. 132; там же, приложения, с. 17).
28 С 1860 по 1861 г. маркиз вновь служил послом Франции в Константинополе.
29 Вифлеемский митрополит проигнорировал требование Османов передать им ключи от Вифлеемского храма. Он заперся в своем монастыре, так и не отдав ключа. Поэтому францисканцам османские власти вручили наспех изготовленный дубликат.
30 В секретной депеше временно управляющему делами российской миссии в Константинополе А.П. Озерову граф Нессельроде подчеркивал, что «вопрос о Святых местах и только этот вопрос [подчеркнуто рукой графа. –
31 Подробнее об этом см. 784.
32 А.П. Озеров инструктировал К.М. Базили: «Вы, Милостивый Государь, имеете силу воспротивиться не только какому-либо пристрастному решению, но даже разбору на месте обоюдных жалоб и притязаний… Вследствие сего покорнейше прошу Ваше Высокородие не лишать себя выгод строгого и неукоснительного блюстителя установленного формальными актами порядка и, доводя с истинною отчетливостию Вашею всякий шаг Турецких приставов до сведения Миссии, оставаться в уверенности и убеждать Иерусалимское Духовенство, что оно не упустит из виду защиту с требуемым достоинством и твердостью преимуществ наших единоверцев» (23, л. 389—392об).
33 Николай Степанович Марабути – бывший греческий консул, который по ходатайству К.М. Базили и А.П. Бутенева получил российское подданство и был принят на императорскую консульскую службу. Н.С. Марабути был приведен «к присяге на верноподданство России» в Бейруте генконсулом Базили в сентябре 1844 г. на основании предписания посланника В.Н. Титова от 19 августа 1844 г. Был награжден орденом Св. Анны III степени и медалью в память войны 1853–1856 гг.
34 Подробнее о ходе заседания в храме Гроба Господня см. (787, с. 417–436).
35
36 Так арабы-мусульмане и османские власти уважительно называли гробницу Успения Пресвятой Богородицы в Гефсимании.
37 Со второй половины XIX в. уже никто не мог курить в базилике Воскресения, ни в других христианских местах поклонений. В настоящее время курение запрещено даже на площади перед храмом Гроба Господня.
38 Примечательно, что османская традиция курения трубок в христианских святынях сохранялась и в начале XX в. Совершая паломничество в Святую землю в 1911 г. Григорий Распутин, посещая Айя Софию, с прискорбием восклицал: «Как Господь гневается на нашу гордость, что предал святыню нечестивым туркам и допустил Свой Лик на посмешище и поругание: в нем курят» (632, с. 52).
39 Мария Амелия де Бурбон (1782–1866) – французская королева, являвшаяся дочерью неаполитанского короля и племянницей Марии Антуанетты. В 1809 г. она вышла замуж за короля Луи Филиппа I, который в 1848 г. отрекся от французского престола.
40 См. приложение № 14.
41 В вербальной ноте Меншикова Порте (от 8 апреля 1853 г.) содержалось требование: 1) издать объяснительный фирман, составленный по обоюдному согласию и касающийся ключей от Вифлеемского храма, Серебряной звезды, гробницы Успения Богородицы в Гефсимании и Вифлеемских садов; 2) издать хатт-и шериф о ремонте Портой большого купола храма Гроба Господня при участии Иерусалимского патриарха и без вмешательства делегатов от других вероисповеданий, о заделе на куполе окон, выходящих в храм, а также о разрушении прилегающих к нему гаремных построек (717, т. I, с. 365).
42 В фирмане говорилось: «В случае какого-либо изменения в настоящем его виде Иерусалимский патриарх уполномочивался войти с представлением о недопущении сего. Сверх того, не дозволяется ломать зданий, прилегающих к вышеупомянутому храму, кои суть мусульманская богадельня и мечеть; но окна этих зданий, выходящия на купол, будут заложены камнем и заслонены возведением стены» (636, кн. 1, с. 19–21).
43 Чтобы как-то сбить напряженность в отношениях с Россией, рейс эфенди Решид-паша пригласил всех христианских патриархов в Порту, где зачитал им султанское ираде от 28 шаабана г.х. (6 июня 1853 г.) с подтверждением неприкосновенности «особенных привилегий церквей и монастырей в империи» (636, кн. 1, с. 27).
44 Патриарх Кирилл также ценил и уважал своего старого российского друга, в бейрутском доме которого решил сделать краткую остановку по дороге из Иерусалима в Константинополь в конце 1852 г.
45 См. приложение № 25.
Поделиться книгой: