Антиохийский и Иерусалимский патриархаты в политике Российской империи. 1830-е – начало XX века

36 По данным К.Д. Петковича, 4 тыс. лир были уплачены им арабским архонтам и митрополитам за «молчаливое согласие» с кандидатурой святогробца, а 2 тыс. лир – османским властям.

37 Согласно донесению К.Д. Петковича, епископ Тиро-Сидонский Мисаил получил от греков деньги и греческий орден в виде серебряного креста (323, л. 75-78об).

38 На приглашение откликнулся один только епископ Аркадийский Никодим (родом грек), переведенный патриархом Герасимом из Диарбекира в Сафиту в 1890 г.

39 Мехмед Камиль-паша по прозвищу «Киприот» (осм. Кибрыслы) был мутасаррифом Иерусалимского мутасаррифлыка (1873–1875 гг.).

40 Архиепископ Вифлеемский Спиридон (1891–1898 гг.) родился в 1839 г. на Кипре. В 1884 г. он стал архиепископом Фаворским, в следующем году был переведен в Акку (Акру), а в 1886 г. – в Вифлеем.

41 Николай Карлович Гире – российский дипломат. В 1875–1882 гг. занимал пост товарища министра, а с 1882 по 1895 г. – министра иностранных дел († l4 января 1895 г.) (681, с. 28).

42 Александр Иванович Нелидов (1835–1910) – русский дипломат. В 1855 г. Нелидов служил в Азиатском департаменте МИД, являлся одним из авторов Сан-Стефанского мирного договора 1878 г. В 1882–1883 гг. А.И. Нелидов исполнял обязанности управляющего посольством, в 1883–1897 гг. – посла в Османской империи (747, т. 1, с. 445).

43 В «арабскую партию» входили митрополиты Эдесский Агапий, Эмесский (Хомский) Афанасий, Хамасский (Епифанийский) Григорий, Триполийский Григорий, Бейрутский и Ливанский Гавриил, Селевкийский (Захлийский) Герасим Яред, Лаодикийский (Латакийский) Мелетий Думани, Тиро-Сидонский Мисаил и Аккарский Никодим (грек) (522, л. 171–188; 931, т. 3, с. 247).

44 Тот самый митрополит, который учредил в 1885 г. в своей Бейрутской епархии духовное училище для подготовки арабских священников.

45 Генеральный консул России в Бейруте К.Д. Петкович писал тогда послу в Константинополь: «Если Патриархом был избран не епископ Антиохийский, как бы следовало, а чужеземец, то это произошло только потому, что на собравшихся тогда в Дамаске епархиальных начальников было оказано давление и насилие, что местная турецкая власть вмешалась не в свое дело и что Дамасские православные старшины, турецкие чиновники действовали под влиянием страха и желания угодить и получить за это соответствующую мзду» (319, л. 16—19об). По мнению К.Д. Петковича, «патриарх из местного духовенства, кто бы он ни был, даже грек, был бы лучше, чем всякий иерусалимский епископ, не управлявший никогда епархиею» (там же, л. 16—19об).

46 Симония– продажа церковных должностей.

47 По версии Д. Хопвуда, Спиридон заплатил дамасским «нотаблям» 10 тыс. лир за свое избрание на Антиохийский патриарший престол (848, с. 163). Еще претендентом на патриарший престол святогробец Спиридон предложил сирийцам за свое избрание 90 тыс. руб., но денег этих так и не заплатил (735, кн. 2, с. 323).

48 Второе ее бейрутское издание вышло в свет в 1909 г. после очередного всплеска греко-арабского противостояния в Иерусалимской церкви и разошлось еще большим тиражом (936, с. 235–236; 848, с. 194–195).

49 В XIX в. из девяти патриархов Иерусалимских только двое умерли на своей кафедре, поэтому патриаршие похороны были редкими и запоминающимися событиями в жизни Иерусалима. Жители города дважды становились свидетелями траурной церемонии патриарших похорон: в 1882 и 1897 гг. По свидетельству очевидца немецкого археолога Конрада Шика, в феврале 1897 г. похороны патриарха Герасима проходили в торжественной обстановке. По древней греко-восточной традиции тело усопшего патриарха было закреплено в патриаршем кресле. Траурная процессия следовала от патриархии по Стамбульскому кварталу (харат аль-истанбулийа) Старого Иерусалима через Яффские ворота на Елеонскую гору. Впереди похоронного шествия, охраняемого местной полицией, шли греческие архиереи-святогробцы, армянские, сиро-яковитские и коптские иерархи. Первым за телом усопшего следовал управляющий русским генеральным консульством А.Г. Яковлев со своими сотрудниками, за ними шли греческие консульские агенты и остальные участники похоронной процессии (661, с. 45).

50 Дамиан (в миру – Димитрий Касоти) – выходец с острова Самос. Овдовев, он стал иноком Святогробского братства и был отправлен в Россию представителем (эпитропом) Гроба Господня. Сначала Дамиан заведовал Иерусалимским и Александровским монастырями в Таганроге (1878–1880 гг.), а потом, в 1881–1886 гг., святогробскими имениями на Кавказе, где он стал приятелем великого князя Михаила, брата царя Александра III. При Герасиме Дамиан был возведен в митрополичий сан, получив в 1893 г. Филадельфийскую кафедру. В 1896 г. в качестве архиепископа Филадельфийского Дамиан представлял Иерусалимскую церковь на торжествах по случаю коронации Николая II в Москве и произвел хорошее впечатление в Петербурге. Он владел только греческим языком.

51 В архивах МИД Российской империи хранится досье «Избрание Патриарха Дамиана», на основании которого можно в деталях воспроизвести расстановку сил и развитие предвыборной интриги с участием Святогробского братства, Порты, российского правительства и местного консульского корпуса в Иерусалиме (489–493). Судя по тому, что на многих донесениях российского генерального консула в Иерусалиме А.Ф. Круглова на имя посла в Константинополе А.И. Нелидова значится гриф секретности, не вызывает сомнения, что этот вопрос имел особую важность для российского правительства, поскольку одновременно в соседнем Антиохийском патриархате происходили выступления арабской православной паствы и арабских митрополитов против попыток Антиохийского патриарха Спиридона насадить ксенократию святогробцев в Сирийской церкви.

52 В беседе Назым-паши с консулом А.И. Беляевым (январь 1898 г.) вали Дамаска заверил российского дипломата в том, что он не намерен выступать против желания арабов избрать своего патриарха. Одновременно он сообщил А.П. Беляеву о решении Спиридона подать в отставку и о просьбе к паше «выхлопотать ему (у Дамасского синода. – М.Я.) пенсию и право поселиться в Вифанском монастыре, что близ Иерусалима (монастырь Св. Лазаря Четырехдневного. – М.Я.)» (195, л. 1–11об). Назым-паша передал просьбу Спиридона в Стамбул и просил А.П. Беляева сделать то же самое (там же, л. 11—Иоб).

53 В ответ на усилившееся вмешательство греческого правительства в предвыборную гонку и его участие в открытой антироссийской пропаганде министр иностранных дел граф М.Н. Муравьев «поставил на вид Афинскому кабинету» за деятельность его агентов в Сирии (570, л. 54—54об; 205, л. 82–83).

54 Действительный статский советник Юрий Николаевич Щербачев исполнял с апреля по июль 1899 г. обязанности поверенного в делах императорского посольства, замещая находившегося в отпуске посла И.А. Зиновьева.

55 В 1897 г., когда османские войска приближались в Афинам, Николай II направил телеграмму Абдул Хамиду II «с желанием, чтобы кровопролитию был положен предел» (618, с. 193). 6 мая 1897 г. султан отдал приказ о приостановке наступления. Греция была спасена» (там же, с. 193).

56 Неофициальное наименование должности министра иностранных дел Порты.

57 Митрополит Никодим (Никола Константин Зуграфополос) Аркадийский (1889—† 1901 г.) был отравлен неизвестными лицами в Бейруте (923, с. 66–68).

58 Каждый новоизбранный православный патриарх в своем послании, или грамоте, после традиционного христианского приветствия сообщал своему православному коллеге о своем избрании, титуле и просил его ответить на свое послание. Ответная грамота означала не только официальное признание, но и то, что отныне имя новоизбранного патриарха заносилось в диптих данной православной церкви и произносилось на ектениях.

59 Бывшая митрополия Константинопольского патриархата была признана рум миллет баши в качестве автокефальной церкви в 1850 г.

60 Вселенская патриархия сделала все возможное, чтобы кандидатура Фотия получила одобрение Порты, хотя процедура его избрания прошла с грубыми нарушениями регламента (246, л. 61—62об).

61 А.Ф. Круглов назвал архимандрита Евфмимия «гробовым» с сарказмом, поскольку святогробец занимал должность хранителя патриаршей ризницы (скевофилакса) в храме Гроба Господня.

62 А.Ф. Круглов, сменивший в 1908 г. А.Г. Яковлева на посту управляющего генконсульством в Иерусалиме и служивший генеральным консулом в Палестине до 1914 г.

63 В своем донесении посланник в Каире А. Смирнов писал министру иностранных дел А.П. Извольскому о Фотии: «Зная крайне честолюбивый характер Патриарха, я считаю это предположение довольно вероятным. Все неудачи и удары, которые он претерпел в Иерусалиме, не исключая отстранения его нами от Иерусалимского патриаршего престола четверть века тому назад – все это было бы блестящим образом заглажено его торжественным въездом в Святой Град в сане Патриарха» (357, л. 35—35об).

64 По закону об Иерусалимском патриархате патриарх мог быть смещен после судебного разбирательства в церковном суде Иерусалимской церкви. В суде любой обвиняемый имел возможность отстаивать свою позицию. Только после выполнения этих условий церковный суд имел право выносить вердикт о низложении.

65 В нее вошли Джурджи Захария, Халиль ас-Сакакини (от Иерусалима), Хана аль-Иса, Фарид Кассаб (от Яффы), Халиль Казакия и Якуб Дахбура (от Вифлеема), Бишара Каавар (от Назарета), Фудуль Рабиз (от Хайфы), Джадд Хабиб Хавва’ (от Акки), Бишара Аталла (от Дженина) и др. (936, с. 247).

66 В то время в парламенте не было ни одного депутата от православных арабов. Единственным арабом-христианином был депутат – маронит из Бейрута (848, с. 198).

67 По существовавшей традиции Святогробский монастырь направлял часть своих средств в пользу «убогих семейств православных» из бедных слоев арабо-православной общины, которые были также освобождены монастырем от арендной платы за жильё (559, ч. 2, с. 223; 936, с. 247–248).

68 По характеристике посла И.А. Зиновьева, Назым-паша был «способным и энергичным человеком», доказавшим «свою опытность во время борьбы между греками и арабами за Антиохийский патриарший престол» (362, л. 41–42).

69 Он стал единственным из греческих иерархов, кто успешно возглавлял три автокефальные церкви: в качестве архиепископа Афинского под именем Мелетия III (1918–1920 гг.), патриарха Константинопольского под именем Мелетия IV Метаксаки (8 декабря 1921 – 20 сентября 1923 г.) и патриарха Александрийского под именем Мелетия II (1926–1935 гг.). Мелетий был масоном, членом Великой восточной ложи Греции.

70 Бывшие мятежники-святогробцы Мелетий IV Метаксаки и Хризостом Пападопулос выступили авторами и инициаторами идеи перехода Константинопольской церкви на Григорианский календарь в 1924 г., что нанесло ощутимый удар по единству восточного православия.

71 Николай Валерианович Чарыков (1855—?) в 1897 г. занимал пост министра-резидента при Папском дворе, а с 1907 по 1909 г. был товарищем министра. В 1909–1912 гг. он являлся послом России в Константинополе (711, т. 3, с. 562).

72 В ее состав вошли Джурджи Закария, д-р Ильяс Халаби и Халиль Казакиа.

73 Делегацию возглавлял Арсений, архиепископ Наблусский. В нее также входили архимандрит Иосиф, Пантелеймон и Иаковус (Яков).

74 См. приложение № 17.

75 Членами комиссии стали директор канцелярии диван-и хумаюн Насер-бей (в качестве председателя), член финансового управления Государственного совета Константин-эфенди и член Верховного суда Гергаки-эфенди.

76 Декларация министра иностранных дел Великобритании лорда Артура Бальфура 1917 г. предусматривала поддержку его правительством сионистской идеи создания «национального иудейского очага в Палестине».

77 В 1923 г. видный мусульманский деятель Палестинского конгресса Абд аль-Кадер аль-Музаффар в своем выступлении заявил в церкви: «Я верю в религию Христа, уважаю ее и надеюсь на поддержку христиан, которые принадлежат нашему народу, говорят на одном с нами языке и следуют единым с нами традициям» (848, с. 201).

Глава V

Россия в межконфессиональном споре о статусе Святых мест Палестины

На территории Иерусалимского и Антиохийского патриархатов в Палестине и Сирии сконцентрировано наибольшее количество Святых мест1. Согласно «отцу церковной истории» епископу Евсевию Кесарийскому (313–339 гг.), автором идеи создания «института» христианских святынь как мест поклонения в Иерусалиме, Вифлееме и других городах Палестины был епископ провинциальной в тот период Аэлия Капитолийской (Иерусалимской) епархии Макарий, а архитектором и идейным вдохновителем – басилевс Константин Великий (285—†337). Именно благодаря возникновению Святых мест Иерусалимская епископия превратилась за столетие в патриархат (451 г.) во главе с патриархом Иерусалимским и всея Палестины, который и отвечал перед императором за сохранность всех христианских святынь.

По значимости Святые места Палестины подразделялись на несколько групп. К главным, «первостатейным», или «первоклассным», в Азиатском департаменте российского МИД относили места, связанные с известными из Евангелия эпизодами жития Иисуса Христа и Богородицы2. Эти места в равной степени почитались всеми христианскими церквами без исключения, поскольку они возникли до церковных расколов и дроблений на несториан, монофизитов, монофелитов (маронитов), католиков и православных.

По прочно утвердившемуся в Иерусалимском патриархате преданию, относимому многими исследователями к апокрифам, с завоеванием арабо-мусульманскими войсками Палестины права на владение Святыми местами стали подтверждаться указами новых властей. К первому подобному документу святогробцы относят фирман халифа Омара ибн аль-Хаттаба (араб, аль-ухда аль-‛омариййа)3 от 638 г., согласно которому храмы Воскресения Христова в Иерусалиме и Рождества Христова в Вифлееме с пещерой (вертепом) Воплощения (Рождества) были отданы во владение «патриарху мелькитов»4 как первоиерарху Иерусалимской православной церкви (936, с. 41). По примеру халифа Омара аналогичные фирманы выдавались иерусалимским патриархам и новыми завоевателями Святого Града (Салах ад-Дином в 1187 г. и Сулейманом Великолепным в 1520 г.). Опираясь на эти три документа, предстоятели «Матери всех Церквей» отстаивали свои преимущественные права на обладание Святыми местами Палестины. Копты, абиссинцы и сиро-яковиты получили некоторые права в Храме Гроба Господня еще при мамлюках.

С завоеванием Сирии и Палестины новыми хозяевами и полными распорядителями прав на христианские святыни Палестины становятся османские султаны5. Постепенно другие неправославные конфессии Иерусалима (францисканцы-католики и армяне) начали ходатайствовать перед Портой о предоставлении им прав на Святые места. Как отмечалось выше, для сохранения прав Иерусалимского патриархата на Святые места Палестины и их защиты от посягательств других исповеданий патриарх Герман возродил монашеский орден Святогробского братства.

Проживая в Константинополе, Иерусалимский патриарх как игумен Святогробского монастыря выступал перед Портой в качестве юридического лица по вопросам защиты прав Сионской церкви и восстановления «первоклассных святынь» Палестины. В 1711 г. патриарх Хрисанф (1707—† 1731)6 добился от султана Ахмеда III (1703–1730 гг.) разрешение на ремонт Воскресенского храма в Иерусалиме (704, с. 148).

Со второй трети XVIII века в спор за христианские святыни вступило армянское духовенство. При этом оно стало опираться на активную поддержку великого визиря Хекимоглу Али-паши, который с поста иерусалимского наместника был переведен в Стамбул на должность «первого визиря» (1732–1735 гг.). Благодаря его протекции армяне получили фирман в нужной им редакции. Согласно документу, Армянский патриархат в Иерусалиме получал контроль над Святыми местами, которые находились в ведении Иерусалимского патриарха. После отставки Али-паши новый патриарх Иерусалимский Мелетий (1731–1737 гг.) обвинил в Константинополе армян в подделке государственных документов. В результате расследования, произведенного новым великим визирем Гёрче Исмаил-пашой (14 июля 1735 – 25 декабря 1735 гг.), султан Махмуд I (1730–1754 гг.) издал новый фирман, нейтрализовавший документы армянского духовенства и возвращавший святогробцам отобранные у них Святые места (там же, с. 149).

Францисканские монахи не желали уступать ни греческому, ни армянскому духовенству в вопросе о Святых местах. В качестве их защитников перед Портой чаще всего выступали Венеция и Франция, соперничавшие между собой за единоличное право покровительствовать христианам в Святой земле. В результате победу одержала Франция, установившая в XVI–XVII веках привилегированные военно-политические и экономические отношения со Стамбулом, названные при французском дворе «союзом лилии и полумесяца» (871). В первой половине XVIII века Париж сумел еще больше укрепить союз с Османами в результате дипломатических ходов французского посла в Константинополе маркиза де Вильнёва (1728–1741 гг.) после поражения Порты в войне с Россией и Австрией (1735–1739 гг.). Выступивший посредником на переговорах Стамбула с Петербургом и Веной французский посол, умело сыграв на противоречиях между Австрией и Россией, «добился от русского правительства отказа от завоеванных территорий» (712, с. 187–188). В результате султан Махмуд I (1730–1754; 1696–1754) щедро отблагодарил своего «благодетеля» короля французов Людовика XV (1715—† 1774). В 1740 г. французский посол получил высочайший фирман (хатт-и шериф) в форме одностороннего акта (ахед-наме), в котором падишах возобновил дарованные ранее французскому монарху и его подданным привилегии по ранее выданным «капитуляциям», предоставленные его предшественниками. По словам турецкого историка Эдхема Элдема, этот документ был дарован Людовику в качестве отступного за посреднические услуги королевского посла (833, с. 319)7. Если срок действия дарованных Османами ранее привилегий ограничивался в основном сроком правления издававших их султанов, имевших право их даже отменить, то «капитуляционные статьи» 1740 г. получили особый правовой статут (712, с. 188). В выданном французскому послу ахед-наме Махмуд I допустил, по словам Э. Эдхема, «радикальную инновацию», закрепив в нем (ст. 85. —М.Я.) положение, придавшее этому документу «вечный и бессрочный статус» и наделившее капитуляционными правами Францию «на всей территории Османской империи» (833, с. 320)8. При этом падишах обязался «от своего имени и за всех своих преемников не допускать нарушений статей» ахед-наме 1740 года (там же, с. 188). Кроме того, в тексте капитуляций султан назвал короля Людовика «нашим уважаемым, старым и преданным другом», что свидетельствовало о признании за французским монархом равного с османским падишахом императорского статуса (663, с. 607; 833, с. 320)9.

В соответствии с «вечными капитуляциями» в пользу Франции за «франкскими монахами» (францисканцами. – М.Я.) закреплялись дополнительные права и привилегии в Святых местах

Палестины, поставившие всех христианских паломников из Франции и других европейских стран в Святой земле под защиту французского флага. Впоследствии официальный Париж стал трактовать это положение как основание для того, чтобы выступать перед Портой в качестве единственного покровителя христианства в Сирии и Палестине (846, с. 672). В ст. 33 договора 1740 г. говорилось о том, чтобы «религиозные латиняне», проживавшие в то время за пределами Иерусалима и в стенах города, в том числе в Храме Гроба Господня (именуемом «Камамэ»), сохранили в своем владении места поклонений, которыми они обладали в прошлом. Никому не дозволялось причинять им вред или требовать от них контрибуций (660, с. 1–3, 6; 160, л. 1– 15об). Статья 34 предусматривала беспрепятственный проезд в Иерусалим и обратно для «французов и других наций, от них зависящих». В следующем «артикуле» речь шла о двух других католических орденах (иезуитов и капуцинов), во владении которых в Галате «с давних пор» находились костелы. При этом в статье говорится о том, что одна из сгоревших церквей будет восстановлена и останется во владении капуцинов. Фирман запрещал кому бы то ни было причинять вред церквям «французской нации» (католикам. – М.Я.) в Смирне, Сайде, Александрии и других местах, а также облагать эти церкви денежным налогом (660, с. 6). Как явствует из документа, дарованные Франции капитуляции распространялись не только на Константинополь и Иерусалим, но охватывали еще Сирию и Египет.

В соответствии с ахед-наме 1740 г., католические монахи получили преимущественные права на «первоклассные» христианские святыни Палестины. Более того, они стали скупать долги Святогробского братства, чтобы затем по векселям отобрать у него Святые места. В этот тяжелый для святогробцев период на помощь им пришли Константинопольские патриархи Паисий II (1726–1732, 1740–1743, 1744–1748 гг.) и Кирилл V (1748–1751, 1752–1757 гг.), которые помогли Иерусалимскому патриарху Парфению (1737–1766 гг.) собрать средства не только на погашение предъявленных векселей, но и пополнить святогробскую казну.

Особое попечение патриарха Парфения об Иерусалимской церкви в Константинополе, пишет в своем труде архиепископ Хризостом, привело к новому спору о христианских святынях Палестины. Серьезно разобраться в этом вопросе пожелал сам садразам Коча Рагиб Мехмед-паша (1757–1763 гг.), который после углубленного анализа ситуации рекомендовал султану Осману III (1754–1757 гг.) восстановить преимущественные права Иерусалимской церкви на Святые места (704, с. 150–151). Совсем другую трактовку тех же событий дает Паскаль Бальди в своем труде «Вопрос о Святых местах». По версии католического автора, в 1757 г. султан, передавая садразаму петицию греческих райа с жалобой на латинян-мюстеминов, приказал тому вместо того, чтобы докопаться до истины и наказать виновных, «не допускать несправедливости в отношении своих подданных», что было воспринято Рагибом Мехмед-пашой буквально (807, с. 95). Чуть раньше П. Бальди называл еще одну причину благоволения Порты грекам: те «дали Рагибу внушительную сумму денег 500 тыс. пиастров (30 тыс. руб. серебром. – М.Я.)», чтобы добиться получения нужного им хатт-и шерифа (там же, с. 65).

Султанский эдикт 1757 г. наделял Святогробский монастырь правом выделять из своей братии инока для круглосуточной охраны придела Ангела в крипте (кувуклии-часовне) храма Гроба Господня. Святогробцам были переданы все отнятые францисканцами места поклонений и имущество (Вифлеемская базилика с гротом Воплощения и ключом от его южной двери, алтарь над Серебряной звездой в гроте, две медные лампады над Камнем миропомазания в храме Гроба Господня, ключи от гробницы Богородицы в Гефсимании, семь арок Девы Марии в базилике Святого Воскресения) (884, с. 13). Таким образом, фирман 1757 г. свел на нет все полученные французским правительством от Порты в XVII и XVIII веках привилегии в пользу францисканцев. С тех пор римско-католическое духовенство утратило первенствующее положение в «святоместном вопросе», как называли его в российском МИД (там же, с. 13).

Фирман 1757 г. неукоснительно исполнялся при султанах Мустафе III (1757–1774 гг.) и Абдул Хамиде I (1774–1789 гг.), что было отнюдь не случайно. Победа России в русско-турецкой войне и подписание в 1774 г. Кучук-Кайнарджийского мирного договора надолго отбили у Порты желание идти на новые уступки Франции в вопросе о Святых местах. Братья Хури в своей монографии намекают на взаимосвязь между избранием Иерусалимского патриарха-араба Софрония V в 1775 г. на Константинопольский престол под именем Софрония II (1775–1780 гг.) с подписанием российско-османского мирного договора 1774 г., по которому Россия, по утверждению арабских авторов, получила право покровительствовать православным на османском Востоке (862, с. 107–108)10. Этот тезис, как мы увидим ниже, был не так очевиден, поскольку в статьях Кучук-Кайнарджийского договора о подобном праве ничего не говорится.

Защита Российской империей прав и привилегий православного духовенства на Святые места Палестины проистекала не только из ее соперничества с Францией и другими европейскими дворами Европы за влияние на восточных христиан. Эта позиция выкристаллизовалась под воздействием историософских идей, зиждущихся на претензиях России как единственно оставшейся православной державы после Византийской империи, сокрушенной Османами. Свою историческую и духовную миссию Россия как «наследница» Византии видела в том, чтобы в будущем не только освободить от турок-османов византийские земли и освободить покоренные ими православные народы, но и захватить Константинополь и проливы, расширив тем самым границы православной ойкумены. Военно-экономическое усиление России на международной арене позволили ей, по примеру Франции, начать более энергичную политику покровительства «грекам» на православном Востоке.

В эпоху французской революции, а также в последовавший за ней разгул воинствующего атеизма, религиозного нигилизма и гильотинного судопроизводства интерес Парижа к Святым местам сошел на нет, поскольку все внимание новых французских властей было обращено на внутриполитические проблемы. В роли «возмутителей спокойствия» в Палестине вместо францисканцев стало выступать армянское духовенство, неоднократно (в 1799, 1800, 1803, 1807–1808 гг.) возобновлявшее свои претензии на Святые места. В 1808 г. армяне получили от Порты равные с греками права в Гефсиманской гробнице Успения Богородицы (68, л. 89—89об). После пожара в храме Гроба Господня 1808 г.11 новый православный Иерусалимский патриарх Поликарп (1808–1827 гг.) с помощью рум миллет баши Калинника V (1801–1806 гг.; 1808–1809 гг.) добился от султана Махмуда II (1808–1839 гг.) разрешения на капитальное восстановление храма Гроба Господня с подтверждением исконных прав Сионской церкви на все ее владения, указанные в фирманах прежних султанов12. Поликарп и Святогробское братство единодушно решили, что ремонт должен был быть осуществлен исключительно силами православных. При содействии Константинопольского патриарха была объявлена подписка на сбор средств по всей православной ойкумене (559, ч. 2, с. 203–204). Значительные денежные суммы были собраны и в России. Император Александр I выделил Поликарпу единовременное пособие в размере 25 тыс. рублей и предоставил в собственность Иерусалимской церкви основанный в Таганроге монастырь, а также разрешил уполномоченным патриарха собирать в течение нескольких лет милостыню на территории Российской империи (591, с. 270–271).

Восстановительно-ремонтными работами в течение двух лет на безвозмездной основе руководил греческий архитектор Комнин (704, с. 156). Их общая стоимость оценивалась в 335 тыс. риалов (394 тыс. руб.). По данным А.Н. Муравьева, на полное восстановление храма Гроба Господня ушло 4 млн. руб. (605, ч. 2, с. 474). В результате образовался огромный долг в святогробской казне, дефицит которой удалось покрыть лишь к 40-м гг. XIX столетия (735, кн. II, с. 363). Правительственная инспекционная комиссия из Стамбула приказала святогробцам вернуть армянам захваченный греками церковный придел. При этом армяне были обязаны уплатить грекам стоимость ремонта (34 тыс. 529 пиастров, или свыше 2 тыс. руб.), проведенного в армянской части храма (862, с. ИЗ). Воспользовавшись ремонтом храма, греки провели его «ортодоксизацию», лишив его внутреннее убранство следов «латинизации» и символов римско-католического присутствия, сохранившиеся еще со времен крестоносцев. Базилика была расписана греческими мастерами в византийском стиле: все религиозные сюжеты, включая одежду святых, Распятие и церковное убранство изображались уже не по католическим, а по православным канонам. Святогробцы вынесли из базилики и уничтожили находившиеся у подножия Голгофы могильные плиты и прах родных братьев-крестоносцев Годфрида Бульонского и короля Балдуина I, королей Балдуина II Бурского и Фалька Анжуйского, а также останки Балдуина III Амальрикского, Балдуина IV и Балдуина V (119, л. 127—130об)13.

В 1811 г. францисканцы при помощи французского временного поверенного в Константинополе получили право на владение кувуклией, причем православным было временно запрещено совершать там богослужения, несмотря на то, что православное духовенство сохранило за собой статус «хранителей Кувуклии». В 1814 г. в ответ на обращение Иерусалимского патриарха Поликарпа к Александру I, победителю Наполеона, в связи с развернутой католиками антиправославной пропагандой в Иерусалиме российский император дал указания своему посланнику в Константинополе сделать соответствующее представление Порте. Францисканцы, недовольные позицией греческого духовенства, обратились к своему традиционному покровителю – Франции (848, с. 12–13). В 1817 г. султан издал фирман, подтверждавший преимущественные права святогробцев, и на время снял с повестки дня претензии францисканцев на христианские святыни (там же, с. 13). В 1820 г. им было вновь возвращено право не только охранять Святой Гроб Господень в приделе Ангела, но и служить у Гроба Господня внутри крипты (774, с. 866; 884, с. 75; 559, ч. 2, с. 205). В 1828 г. армянское духовенство добилось от османских властей права на совместное владение (тур. мюлк муштерек/араб, мульк муштарак) со святогробцами и францисканцами храмом Гроба Господня и находившимся в нем Камнем миропомазания (68, л. 89– 89об).

Как было сказано выше, К.М. Базили обращал пристальное внимание на отношение османских властей к институту христианских святынь как к прибыльному предприятию (559, ч. 1, с. 98; 561, с. 127). Вместе с тем немалую прибыль из этого «золотого рудника» извлекали сами святогробцы. Щедрые, зачастую никем не учитываемые пожертвования православных паломников Гробу Господню обеспечивали святогробской казне стабильный доход.

13 мая 1834 г. в Палестине произошло сильное землетрясение, в результате которого треснул купол храма Гроба Господня, а также дали трещины куполок церкви Вознесения на Масличной горе и крыша базилики Рождества Христова в Вифлееме. Разрешение восстановить церковь Вознесения было предоставлено египетским наместником Ибрахим-пашой грекам, францисканцам и армянам, однако эти три конфессии так и не договорились о совместном ремонте (862, с. 117).

Получив с помощью ордена Св. Франциска в Иерусалиме доступ к Святым местам, остальное римско-католическое духовенство не останавливалось перед конфликтами и спорами даже с единоверным «кустодом Святой земли».

Православный миллет Османской империи также нуждался в политическом покровительстве, особенно после того, как османские власти жестоко подавили греческое восстание 1821 г. и отношение Порты к православным христианам резко ухудшилось. В часто возникавших в Иерусалиме в 20—30-е гг. XIX века спорах вокруг Святых мест предпочтение Османов отдавалось уже не православным, а католикам и армянам.

В 1836 г. Иерусалимский патриарх Афанасий V (1827–1844 гг.) со своими архиереями направил российскому императору письмо с просьбой выступить в качестве посредника в деле «возвращения неправильно (путем подкупа Ибрахим-паши. – М.Я.) отнятых у них (православных. – М.Я.) в Иерусалиме Святых мест Армянами, по фирману Султанскому» (148, л. 2—Зоб; 150, л. 6—боб; 151, л. 7—14об). Николай I со всей серьезностью отнесся к обращению предстоятеля Иерусалимского престола, поручив А.П. Бутеневу14 удовлетворить просьбу патриарха. Вскоре посланник доложил о получении им нужного для Сионской церкви султанского фирмана.

Спустя три года, в сентябре 1839 г., Иерусалимский патриарх Афанасий V добился фирмана от Порты на ремонт обветшавшего большого свинцового купола ротонды над кувуклией. Тем не менее временному поверенному в Константинополе В.П. Титову удалось получить в начале сентября 1841 г. необходимый хатт-и шериф (от начала шаабана 1257 г.х.15 ) (161, л. 16—19об). Французский посол в Константинополе барон Ф.А. де Буркене (1841–1848 гг.) выступил решительным образом против исполнения фирмана, заявив османскому правительству о претензиях проживавших в Иерусалиме католических монахов (подавляющее большинство которых были французскими подданными) на капитальный ремонт большого купола. Поддавшись давлению французской дипломатии, Порта пошла на попятную, пообещав Парижу не оглашать высочайшее ираде султана в Иерусалиме. В результате закупленные православной общиной Иерусалима строительные материалы на сумму 500 тыс. пиастров (30 тыс. руб. серебром) от длительного хранения пришли в негодность (160, л. 1—15об). В 1843 г. К.М. Базили сообщил посланнику А.П. Бутеневу о том, что армяне представили иерусалимскому мутасаррифу Решид-паше фирман, согласно которому они вступали в совместное владение Вифлеемским храмом Рождества Христова вместе со святогробцами (68, л. 89—89об).

В первой половине 40-х гг. XIX века российский посланник в Царьграде и бейрутский консул регулярно информировали Петербург о положении дел в Иерусалиме и Вифлееме. Они сообщали об эскалации споров и конфликтов вокруг Святых мест Палестины между различными христианскими общинами16. Новоизбранный на Сионский престол патриарх Кирилл II (1845–1872 гг.) некоторое время после своего избрания оставался в Иерусалиме и не раз обещал Базили навсегда оставить Константинополь ради Иерусалима. Однако вскоре патриарх Кирилл, под различными предлогами, вернулся в османскую столицу на постоянное местожительство, предпочитая совершать оттуда посещения Иерусалимской кафедры (561, с. 462)17. В беседах с российским генеральным консулом патриарх Кирилл стал настойчиво проводить мысль о необходимости получения российской дипломатией такого султанского фирмана, который закрепил бы существовавший на тот момент статус-кво преимущественных прав Сионской церкви по сравнению с остальными христианскими общинами. При этом особо подчеркивалась необходимость того, чтобы после этого высочайшего эдикта его не смог бы в дальнейшем «нейтрализовать» ни один полученный францисканцами или армянами новый хатт-и шериф.

В 1847 г. межхристианский спор вокруг Святых мест резко обострился. 23 июля 1847 г. папа римский Пий IX (1846–1878 гг.) в своем апостольском послании провозгласил восстановление Латинского патриархата. В том же году с согласия Порты назначил одного из своих епископов монсеньора Иосифа (Джузеппе) Валергу «Латинским патриархом Иерусалимским» (1847–1872 гг.). Валерга был направлен понтификом из Рима через Стамбул в Палестину, куда он прибыл в январе 1848 г. Ситуация в Иерусалиме и его христианских окрестностях была накалена до предела. В ноябре 1847 г. К.М. Базили сообщил в своем донесении о тревожном инциденте в Вифлееме, где группа францисканских монахов избила греческого митрополита, попытавшегося укрыться в базилике Рождества Христова. Там находились молившиеся армяне, с которыми начали драться ворвавшиеся в храм францисканцы. Во время массовой потасовки с православного алтаря в Вертепе Рождества была сорвана и похищена Серебряная звезда; из расположенного над Вертепом греческого алтаря неизвестные вынесли греческую лампаду, а также два серебряных подсвечника. Католики обвинили в краже греков, а греки и армяне – францисканских монахов. Иерусалимский суд признал виновными в случившемся францисканцев и обязал тех вернуть похищенное (448, л. 25–32; 24, л. 611-632об).

В середине 40-х гг. XIX века в деле Святых мест появился деликатный нюанс, который все заинтересованные стороны некоторое время пытались держать в секрете. В 1846 г. в беседе с митрополитом Московским и Коломенским Филаретом (Дроздовым) архимандрит Порфирий (Успенский) сообщил, к изумлению своего собеседника, о наличии на крыше храма Гроба Господня «вековых» гаремов «арабского семейства Алемидов (Аламиев. – М.Я.)»18. Гаремы находились на крыше галерей храма Гроба Господня «как раз между двумя куполами (на крыше), из которых один накрывает ротонду Гроба Господня, а другой – Храм Воскресения» (586, т. I, с. 20). Владельцы недвижимости – шейхи Абдалла и Юсеф аль-Аламий – якобы желали продать принадлежавшие им помещения на террасе храма Воскресения между двумя куполами (большим свинцовым и малым), однако из-за того, что одно из помещений («бывшее когда-то патриаршей ризницей») служило мечетью, опасались это сделать без разрешения османской администрации. Спальные помещения, принадлежащие семье Аламиев, были обращены в гарем, из окошек которого женам шейха было видно все, что делалось внутри храма Гроба Господня и на террасах греческого монастыря, используемых святогробскими монахами для вечерних прогулок (119, л. 127—130об; 391, л. 13—18об; 171, л. 900—910об). Более того, из гарема, как рассказывал архимандрит митрополиту, «затворницы чрез оконце смотрят в ротонду Гроба Господня и иногда бросают туда лимонные и апельсиновые корки» (586, т. I, с. 20). По сведениям отца Порфирия, глава семьи – Абдалла – был готов уступить русскому правительству или Иерусалимскому патриарху гаремы вместе с занимаемым его семейством зданием бывшей «древней латинской патриархии»19 за 500 тыс. пиастров, или 30 тыс. руб. серебром (634, т. 2, с. 21)20. Как пишет В.Н. Хитрово, в середине 40-х гг. XIX века российское правительство еще имело возможности приобрести в собственность здание с гаремами, прилегавшее к куполу и храму Гроба Господня21.

По мнению Порфирия (Успенского), если бы Николай I захотел заполучить это здание в подарок от султана, то для этого ему было бы достаточно просто заявить о своем желании Стамбулу (там же, т. 2, с. 21). Когда же данное предложение дошло до императора, то он оставил на депеше из Константинополя следующую резолюцию: «У турков я ничего не намерен просить. Денег не щажу. Занять гарем наемным образом» (там же, т. 2, с. 21).

Посетивший в 1850 г. Иерусалим статский советник А.Н. Муравьев представил Министерству иностранных дел более подробную информацию о гаремных постройках семейства Аламиев. По итогам высочайшего доклада К.В. Нессельроде император утвердил текст секретного отношения государственного канцлера к посланнику В.П. Титову с рядом поручений деликатного свойства, при выполнении которых требовалось сохранение секретности22. Посланнику В.П. Титову также предписывалось «употребить на счет чрезвычайных издержек Миссии до 25 тыс. рублей серебром на сей важный и благочестивый предмет, на который Его Величество соизволил обратить особенное внимание» (388, л. 86–87). Прежде чем купить здания, К.М. Базили надлежало убедиться, что «прямое российское вмешательство в это дело не будет иметь никаких неблагоприятных последствий… для дел Православной Церкви на Востоке» (там же, л. 86–87).

Проект о покупке гаремов под грифом «секретно» был инкорпорирован в Святоместный вопрос (178, л. 435–442; 175, л. 369–374; 735, кн. II, с. 263; 634, т. 2, с. 329–375). К.М. Базили поручил иерусалимским архиереям без широкой огласки переговорить с владельцами гаремов о возможности покупки помещений на крыше Воскресенского храма, чтобы разместить в них Русскую духовную миссию. Однако греки, обеспокоенные возможным русским присутствием у себя «над головой», умышленно допустили утечку информации, и о тайных намерениях Петербурга в отношении зданий семьи Аламиев стало известно османским властям и западным консулам. Очевидно, что святогробцы куда более опасались появления на крыше базилики Воскресения новых соседей в лице русского православного духовенства, нежели наличия более привычных для себя гаремов арабо-мусульманской семьи. Правда, в своей записке от 1850 г. К.М. Базили указывает на А.Н. Муравьева и архимандрита Порфирия как на вероятные источники утечки информации о тайных намерениях Петербурга (119, л. 127—130об)23. В результате Франция и Австрия также стали проявлять живой интерес к возможности приобретения недвижимости на крыше храма Гроба Господня (176, л. 396—399об; 177, л. 423—431об).

Петербург предложил своей константинопольской миссии два варианта решения проблемы. Святогробский монастырь или какая-нибудь иерусалимская арабо-христианская семья должны были бы предложить Абдалле аль-Аламий продать ей его строения на крыше храма Гроба Господня. В случае отказа семейству Аламиев предлагалось дать взятку в 30–35 тыс. османских пиастров наличными на несколько лет вперед с условием, что гаремы перестанут использоваться по назначению и будут попросту закрыты, а обращенные к куполу их окна и двери будут замурованы. С этим поручением императорский генеральный консул отправился из Бейрута в Иерусалим, чтобы конфиденциально обсудить с владельцами гаремов дальнейшую судьбу их недвижимости (391, л. 13—18об). Хотя о секретном намерении русской дипломатии знал только «узкий круг лиц», Порта, по словам Н.В. Берга, «уже глядела зорко на это дело», поскольку владения семьи Аламиев на крыше христианской святыни рассматривались со времен «джихада»24 Салах ад-Дина как своего рода владения всей мусульманской уммы (630, с. 194). Вот почему шейху Абдалле вскоре было приказано властями: «Ни шагу назад!», и здания остались в руках прежних владельцев (там же, с. 194). Попытки французского и австрийского консулов в Иерусалиме договориться с шейхом Абдаллой по тому же предмету так ни к чему и не привели.

Поняв, что в сложившихся обстоятельствах османские власти не позволят продать недвижимость на террасах, К.М. Базили в 1852 г. рекомендовал поверенному в делах миссии А.П. Озерову ходатайствовать перед Портой, чтобы семья Аламиев разрушила или хотя бы замуровала свои «два гарема» (170, л. 899—899об). Эти рекомендации «о заложении камнем и заслонении окон» гаремов, обращенных на купол, были в апреле 1853 г. зафиксированы во втором фирмане в пользу Иерусалимской православной церкви, полученном князем А.С. Меншиковым от султана Абдул Меджида (613, с. 282–283).

Вторым болезненным пунктом для русской дипломатии в святоместном вопросе стала проблема ремонта большого свинцового купола ротонды Воскресенского храма, треснувшего в результате землетрясения 1834 г. Несмотря на полученный Иерусалимским патриархом Кириллом в сентябре 1841 г. фирман на его починку, ремонт так и не был осуществлен. В 1850 г. патриарх вновь обратился в Порту с просьбой разрешить ремонт обветшалого большого купола. Французская дипломатия, как и в 1841 г., настойчиво пыталась нейтрализовать попытки Петербурга добиться исключительного права на ремонт для Иерусалимского патриарха Кирилла. В результате Стамбул уклонился от публичного признания за греками права на перестройку купола. Выступавший в роли ктитора (попечителя) Святогробского храма Николай I был вынужден согласиться с доверительно предложенной патриарху Кириллу османскими властями схемой финансирования ремонтных работ. В этом случае Порта официально должна была объявить о том, что все издержки по ремонту купола берет на себя султан. По негласной договоренности с Османами, средства на ремонт должны были поступать из святогробской казны из сумм, которые царское правительство планировало перевести целевым способом в Иерусалим. Порта также пообещала Иерусалимскому патриарху, что контроль за ремонтными работами будет осуществлять православное духовенство совместно с местными османскими властями (397, л. 11–16; 398, л. 48–51; 174, л. 299—311об). Отказ от этой схемы означал бы изменение позиций участвовавших в ней сторон. К.М. Базили предлагал проявлять жесткость в данном вопросе: «Греки не должны уступать права починки, дарованнаго Портою; но если Порта, будто из великодушия и в пособие Грекам, починит от себя, то эта починка не должна приносить никаких изменений в нынешнем материальном порядке и в правах на купол [подчеркнуто рукой Базили. – М.Я.]; т. е. Латинам не должно допустить ход внутри купола, обставленнаго теперь террасами смежнаго монастыря Греческаго, и соприкосновеннаго лишь с одним Мусульманским домом» (119, л. 127—130об).

В начале 1850 г., после того, как патриарх Кирилл обратился к османскому правительству за разрешением отремонтировать главный купол храма Гроба Господня, бельгийская миссия в Константинополе подняла вопрос о восстановлении в храме Гроба Господня могил иерусалимских правителей-крестоносцев – братьев Готфрида Бульонского и Балдуина I, уничтоженных святогробцами. Тогда же в Париже вышла в свет брошюра Эжена Боре «Вопрос о Святых местах», написанная в ярко выраженном русофобском и антиправославном духе. Ее автор обрушился с резкой критикой как на ближневосточную политику Российской империи, так и на греческое духовенство, огульно обвинив православных в незаконных захватах у францисканских монахов ряда христианских святынь. Брошюра была сочувственно воспринята в Риме и во Франции. При активных и скоординированных шагах Парижа и Папского Престола тема Святых мест Палестины выплеснулась на страницы ведущих европейских газет, подогревая религиозные чувства местной общественности. Все громче раздавались гневные и обличительные лозунги против святогробских монахов, бездоказательно обвиненных католиками в краже Серебряной звезды, и даже против «попустительства» османских властей. Одновременно папа Пий IX всячески превозносил заслуги «истинного католика и рыцаря католической веры» «христианнейшего» принца-президента Франции Луи Наполеона в борьбе за Святые места с восточными «схизматиками».

В мае 1850 г. французский чрезвычайный посланник и полномочный министр при османской Порте дивизионный генерал Жак Опик (1848–1851 гг.)25, ссылаясь на капитуляции 1740 г., вручил садразаму Мустафе Решид-паше (1848–1852 гг.) и рейс эфенди Мехмеду Али-паше от имени католиков вербальную ноту от 28 мая (16 реджеба 1266 г.х.). В ней выдвигалось требование «восстановить католическое духовенство в его прежних правах и привилегиях на Святые места», восходящих, по мнению Парижа, еще к завоеванию Иерусалима крестоносцами в 1099 г. Французский демарш был подкреплен аналогичными нотами дипломатических представителей Бельгии, Испании, Сардинии, Неаполитании, Португалии и Австрии. Великобритания, поначалу занимавшая нейтральную позицию, в начале 1853 г. присоединилась к османско-французскому альянсу в надежде извлечь из этого военно-политические выгоды (660, с. 2).

«Поднимая этот вопрос, – пишет Л. Тувнель26, – принц Людовик Наполеон совершенно не подозревал о тех трагических последствиях, которые могут повлечь за собой эти требования. Мысль о возможном столкновении с Россией вовсе не являлась в представлении принца-президента и его советников, мало знакомых с этим темным вопросом. Истина заключалась в том, что поддержка клерикальной партии была нужна для внутренней политики принца Людовика Наполеона» (717, т. I, с. 326). Как бы то ни было, но англичане были куда прозорливее, поскольку уже 20 мая 1850 г. британский посланник в Константинополе Стрэтфорд Каннинг (1842–1852, 1852–1857 гг.) писал главе Форин Офиса лорду Пальмерстону (1850–1852 гг.): «Генерал Опик заверил меня, что возникший спор является вопросом о собственности и об условиях договора. Однако трудно отделить любой подобный вопрос от политических соображений; поскольку борьба за общее влияние, в особенности, если Россия, как можно этого ожидать, вмешается от имени Греческой церкви, вероятно, выйдет за рамки неизбежной дискуссии» (660, с. В). Следует иметь в виду, что сэр Каннинг, пользовавшийся огромным влиянием на Порту и султанский двор, передавал в Лондон официальное мнение Османов «из первых рук», в достоверности информации которых сомневаться не приходилось. Примечательно, что в это время ни в русской миссии в Константинополе, ни в Петербурге еще не догадывались, какие тучи сгущались над святоместным делом.

Узнав о демарше генерала Опика, граф Нессельроде поручил императорскому посланнику в Париже Н.Д. Киселеву27 сделать представление французскому правительству по поводу возникшего греко-латинского спора. В ответ на это официальный Париж заявил, что считает святоместный вопрос второстепенным и что он был поднят лишь для того, чтобы «приобрести на выборах расположение и голоса духовенства» (717, т. I, с. 327).

В русской цареградской миссии за развитием ситуации наблюдали достаточно спокойно, полагая, что вопрос о починке купола и гаремах является куда более важной проблемой для интересов Петербурга, чем официально поднятый Францией перед Портой святоместный вопрос. В январе 1851 г. русский посланник в Константинополе В.П. Титов успокаивающе заверял графа К.В. Нессельроде, что Порта имеет твердое намерение поддержать своих православных подданных (там же, с. 328).

В ответ на демарш генерала Опика посланник Титов в особом меморандуме на имя великого визиря Мустафы Мехмед Решид-паши резонно возразил, что права Иерусалимской православной церкви на палестинские святыни неоспоримо древнее, ибо они восходят еще к началу IV века, когда практически все святилища Палестины как провинции Восточной Римской империи принадлежали «Матери всех церквей». Русский посланник сослался на Кучук-Кайнарджийский мирный договор 1774 г. и подкрепил свою позицию копиями полутора десятков османских фирманов, в которых подтверждались преимущественные права Иерусалимской православной церкви на христианские святыни.

Несмотря на аргументацию Петербурга, Порта поддалась нажиму французского посланника, признав правомочность и легитимность капитуляций 1740 г., в результате чего в начале 1851 г. при Порте была сформирована смешанная комиссия, куда вошли не только османские подданные, но и представители посольства Франции в Константинополе. На этот международный орган возлагалась задача расследовать обстоятельства святоместного дела и детально рассмотреть все акты, на основании которых православные и католики в Палестине основывали свои права и претензии (там же, с. 327). Порта назначила председателем комиссии первого драгомана имперского дивана (диван-и хумаюн), агента валашского господаря (воеводу) при османском правительстве Эмин-эфенди. В ее состав также был включен великий логофет Константинопольского патриархата Николай Аристархи (807, с. 76). Тот факт, что в нее не вошли российские представители, свидетельствовал о том, что Порта не рассматривала Россию в качестве официальной покровительницы рум миллети. В своей депеше на имя лорда Пальмерстона сэр Каннинг писал: «Порта считает, что Россия не имеет права вмешиваться» (660, с. 24).

Вскоре в работе комиссии четко обозначился «пролатинский» крен. Этому в немалой степени способствовал тот факт, что в 1851 г. на смену генералу Опику в Константинополь прибыл новый французский полномочный министр (с 20 февраля 1851 г. посол) маркиз де Ла Валетт (1851–1853 гг.)28 с личным письмом султану от Наполеона III относительно святоместного вопроса. К письму также прилагалось послание папы Пия IX на имя падишаха с просьбой предоставить латинскому духовенству возможность «свободно осуществлять свои права» (807, с. 76). По мнению британского посланника в Константинополе сэра Стрэтфорда Каннинга, османские визири склонялись к тому, чтобы поддержать Париж. Однако при этом исходили не из необходимости справедливого решения вопроса, а из политической целесообразности: им казалось менее опасным уступить влиянию Франции, чем допустить торжество русского влияния на православных христиан Османской империи (717, т. I, с. 328).

Вскоре в Петербурге забеспокоились относительно объективности работы комиссии в Стамбуле. В сентябре 1851 г. император Николай направил собственноручное послание султану Абдул Маджиду, в котором просил его не нарушать права османских православных райа. На аудиенции у султана российский посланник В.П. Титов заявил, что в случае нарушения статус-кво Святых мест он покинет османскую столицу со всем штатом вверенной ему миссии. На это ему было заявлено, что «рекомендация» российского монарха будет «принята во внимание», и существовавший порядок вещей (статус-кво) в Палестине не будет изменен (660, с. 16–17).

Падишах удовлетворил сначала просьбу Николая I: была распущена прежняя комиссия и сформирована новая, «более объективная», в которую, несмотря на протесты Франции, вошли исключительно османские подданные (807, с. 77–78). Она подготовила фирман в пользу православных, который был издан в начале февраля 1852 г. Заинтересованные в скорейшем окончании этого затянувшегося на два года дела Османы торжественно вручили фирман находившемуся в Константинополе Иерусалимскому патриарху Кириллу, направив в русскую миссию на Босфоре соответствующую ноту с копией фирмана и личным посланием султана Абдул Меджида Николаю I (463, л. 193—194об). Фирман квалифицировал притязания католиков как необоснованные и несправедливые. Вместе с тем католики получили ключ от пещеры Рождества, который до этого находился в руках только греков и армян29. Это было воспринято Петербургом как очередная уступка католикам, нарушавшая статус-кво Святых мест, поскольку на Арабском Востоке издревле существовал обычай, согласно которому обладание ключом символизировало законное право на здание, которое этим ключом отпиралось.

После издания фирмана османское внешнеполитическое ведомство направило французскому послу де Ла Валетту ноту за подписью рейс эфенди Али-паши (от 9 февраля 1852 г.), в которой, помимо информации о фирмане, сообщалось о решении Порты удовлетворить два притязания Парижа: разрешить католикам проводить богослужения внутри пещеры Гробницы Богородицы и передать им три ключа от дверей Вифлеемского собора Рождества Христова.

Трудно согласиться с А.П. Лебедевым, который в конце XIX века писал, что Османы, всегда подозрительно относившиеся к католикам в конфликтах за христианские святыни, «блюли интересы греков» как в XVIII, так и в XIX столетии (735, кн. 2, с. 128). В подтверждение этого утверждения профессор Лебедев приводит в своем труде высказывание В.Р. Розена о том, что в 1852 г. «Порта закрепила на все будущее время за греческим духовенством [выделено А.Л.] его права на св. места, в самой согласной с турецким законодательством форме, то есть султанским фирманом», и что «солнце по-прежнему продолжало светить над греками» (там же, кн. 2, с. 128). Эти утверждения опровергаются не только архивными материалами, но и всем последующим развитием вопроса о Святых местах Палестины, борьба за владение которыми привела к острому греко-латинскому конфликту, послужившему поводом к Крымской войне30.

Порта надеялась, что порядок вещей, закрепленный султанским фирманом 1852 г., удовлетворит заинтересованные стороны. Однако реакция Петербурга и Парижа на фирман и ноту была диаметрально противоположной. В циркуляре графа Нессельроде, направленном в российские посольства и миссии за рубежом, говорилось: «Письмо (султана императору после издания фирмана. – М.Я.) и фирман были написаны в таком духе и в таких выражениях, которые несколько отдалялись от настоящего положения дел, которое мы всегда старались сохранить; но так как эти документы Государь Император изволил найти удовлетворяющими до некоторой степени справедливую заботу Его Величества о правах и пользах Православной Веры в Иерусалиме, то, движимый миролюбием, Его Величество соизволил принять их в виде торжественного и окончательного условия» (636, кн. 1, с. 7). С другой стороны, посол де Ла Валетт расценил последний фирман как документ, идущий вразрез с договором 1740 г. и оскорбляющий достоинство Франции. Аналогичное мнение разделял и президент Франции Луи Наполеон. В нарушение Лондонской конвенции 1841 г. о проливах посол Франции де Ла Валетт прибыл в османскую столицу на военном корабле «Карл Великий». Он в категорической форме потребовал от султана внести должные изменения в февральский фирман 1852 г., либо предоставить новые льготы католикам. С этого момента спор о Святых местах перешел из религиозной плоскости в сугубо политическую. С этого времени святоместный вопрос уже стоял так: за кем сохранится преобладающее влияние на христианском Востоке, за католической Францией или же за православной Россией?

В приложенном к фирману письме российскому монарху султан частично выполнил данное Николаю I обещание сохранить статус-кво христианских святынь (463, л. 193—194об). Вместе с тем, чтобы хатт-и шериф вступил в силу, как того требовали древние традиции, нужно было направить в Иерусалим специального уполномоченного комиссара (тур. меймур/араб. мармур) для публичного оглашения фирмана в присутствии мутасаррифа, кади и членов городского совета (тур. меджлис/араб, маджлис) на его пленарном заседании, а затем зарегистрировать документ в иерусалимском суде (араб, махкамат аль-Кудс) и передать его в архивы Иерусалимской патриархии. Без соблюдения этой юридической процедуры высочайший фирман не вступал в силу и в любой момент мог быть заменен новым исходатайствованным у Порты фирманом31. Это хорошо понимали на Дворцовой площади, не без оснований беспокоясь по поводу возможных заминок с публичным оглашением султанского хатт-и шерифа в Иерусалиме. Зимний дворец в дипломатической форме выразил свое неудовольствие султанскому двору, приказав находившемуся в отпуске посланнику В.И. Титову остаться в Петербурге и не возвращаться к месту дипломатической службы. Его функции в Константинополе стал исполнять действительный статский советник миссии на Босфоре А.И. Озеров. Султан Абдул Меджид правильно понял намек «Северной Пальмиры», понизившей уровень своего дипломатического представительства при Порте. Стамбул направил в Иерусалим второго секретаря дивана Афиф-бея в качестве ма’мура (комиссара).

Вместе с тем дерзкое возвращение из отпуска посла де Ла Валетта в Стамбул вызвало в Порте и Сарае большой переполох. Перед отплытием Афиф-бея из Стамбула в многомесячную командировку, сначала в Египет, а затем в Палестину, Османы пошли на новые уступки французскому кабинету. В качестве компенсации за дарованный грекам фирман и нанесенный в результате этого Франции политическое оскорбление де Ла Валетту было тайно обещано, что комиссар Афиф-бей воздержится от оглашения высочайшего фирмана, а также то, что латинское духовенство получит ключи от большой двери Вифлеемского храма. Об этом французский посол доверительно сообщил своему британскому коллеге. Императорская миссия в Константинополе пребывала в полном неведении о предпринимаемых за ее спиной активных внешнеполитических интригах.

В сентябре 1852 г. ма’мур Афиф-бей прибыл из Египта в Палестину. В Иерусалиме все были уверены, что османский эмиссар прибыл для оглашения февральского хатт-и шерифа 1852 г. Правда, вскоре стало известно, что османский эмиссар имел и другое поручение – наблюдать за ходом работы османского инженера Эсад-эфенди. Инженер прибыл из Стамбула в Иерусалим для замеров большого купола ротонды храма Гроба Господня перед тем, как приступить к его капитальному ремонту. В сентябре 1852 г. на одном и том же пароходе из Бейрута в Яффу приплыли три консула: французский – Поль-Эмиль Ботта (1848–1855 гг.), австрийский – граф Иосиф де Пиззамано (1847–1861 гг.) и российский – К.М. Базили. Вместе с ним в Яффу прибыл помощник секретаря императорской миссии на Босфоре князь Лев Гагарин. Он был направлен А.П. Озеровым в распоряжение бейрутского генерального консула для обеспечения оперативной доставки его рапортов и донесений из Иерусалима в Константинополь. Все консулы добрались до Иерусалима с поручениями от своих правительств внимательно наблюдать за тем, как будет исполняться февральский фирман 1852 г. По сообщению британского консула в Иерусалиме Джеймса Финна (1846–1862 гг.), русская делегация во главе с генеральным консулом Базили была «встречена с величайшими почестями»: по дороге из Яффы, через Рамлю в Иерусалим ее членам трижды подавались прохладительные напитки. Патриарх Кирилл встречал русских – Базили, Гагарина и Порфирия (Успенского) – у городских Яффских ворот. Делегацию «сопровождал эскорт из сотни всадников нерегулярной кавалерии (из охраны мутасаррифа. – М.Я.) под гром барабанов и орудийный салют» в честь русских (660, с. 42).

У К.М. Базили имелись две особые инструкции, составленные А.П. Озеровым при участии Николая I и графа Нессельроде. Миссия российского генконсула заключалась в том, чтобы, сопровождая Иерусалимского патриарха, внимательно наблюдать за происходящим, а в случае нарушения или неправильной интерпретации смысла последнего хатт-и шерифа делать представления османским властям и оказывать патриарху Кириллу необходимую помощь (401, л. 100—102об)32.

На заседании в базилике Воскресения Господня присутствовали комиссар Афиф-бей, мутасарриф Хафиз Ахмед-паша (1851–1853 гг.) и другие османские чиновники-эфенди. В базилику был приглашен французский консул Ботта со своими сотрудниками, сопровождавшими Латинского патриарха Иосифа Валергу. Кроме римско-католического прелата в храме присутствовали также православный патриарх Кирилл и армянский первоиерарх Ованес XI Мовсесян (1850–1860 гг.). Российскую делегацию в составе помощника секретаря императорской миссии Льва Гагарина, яффского вице-консула Николая Марабути33 и начальника Духовной миссии архимандрита Порфирия (Успенского) возглавлял российский генконсул в Бейруте. Однако К.М. Базили сообщил временному поверенному А.П. Озерову о принятом им на месте решении не участвовать в созванном комиссаром Афиф-беем заседании в базилике Воскресения Христова перед самой кувуклией, на котором ожидалось неофициальное оглашение султанского ираде. В качестве оправдания отсутствия русских в храме Базили «задним числом» представил Озерову в своем донесении (от 7/19 октября 1852 г.) весьма сомнительный аргумент. По словам Базили, «участие в этом показном мероприятии не соответствовало… роли» России в этом деле34. На самом деле причина отсутствия русской делегации заключалась в том, что Османы просто не пригласили ни российских, ни австрийских, ни британских консулов, рассматривая любое иностранное присутствие (кроме французского) в святоместном деле попросту нелегитимным. О том, что происходило в Воскресенском соборе, Базили узнал из уст участника встречи патриарха Иерусалимского Кирилла. В свою очередь, Базили стал тем самым «русским источником» информации о заседании в храме, со слов которого британский консул в Иерусалиме Джеймс Финн (1846–1863 гг.) составил и направил в Лондон депешу своему министру иностранных дел (660, с. 52).

Все началось с того, что в храм занесли большое количество арабских сладостей, шербета и трубок. Перед кувуклией под обветшалым куполом ротонды собравшиеся три патриарха (греческий Кирилл II, армянский Ованес XI Мовсесян и латинский Иосиф Валерга) пытались перещеголять друг друга в выказывании Османам радушия и гостеприимства, щедро угощая гостей кофе, шербетом и трубками с табаком, и все за счет своих монастырей (660, с. 42–43). Из иностранных консулов в храме Воскресения Христова находился лишь Ботта с французскими консульскими агентами. После двухчасовой трапезы и курения трубок Афиф-бей произнес пятиминутную речь о проявляемой султаном Абдул Меджидом «отеческой заботе» о своих христианских подданных и о готовности падишаха поддерживать христианские святыни в надлежащем состоянии. В довершении своих слов комиссар объявил о повелении падишаха «собственным иждивением» отремонтировать обветшалый купол, для чего в Иерусалим по высочайшему указу специально прибыл инженер Эсад-эфенди. Было также сказано, что при замере купола инженеру будут помогать делегаты от трех церквей: Православной, Армянской и Латинской, а составленный Эсад-эфенди чертеж будет скреплен печатями не только трех иерусалимских патриархов, но и представителей сиро-яковитской и эфиопской (абиссинской) конфессий (786, с. 422).

Затем в гробнице Богородицы в Гефсимании, куда уже прибыл Базили, Афиф-бей зачитал султанское ираде (повеление), разрешавшее францисканцам совершать католическую мессу раз в году в пещере (находившейся в совместном владении греков и армян) при сохранении в ней в неизменном виде православного убранства греческого алтаря. Католическое духовенство пришло в ужас и негодование от одной мысли, что ему придется служить и молиться на алтаре, украшенном вместо латинского полотна православными шелковыми тканями, к тому же перед православным Распятием (179, л. 466–470). Предвкушавшие свой триумф над греками францисканцы пришли в замешательство от такого неожиданного султанского повеления. Вместе с тем негодовали и греки, так и не дождавшиеся от Афиф-бея оглашения последнего фирмана на пленарном заседании городского маджлиса, как того требовала древняя традиция. В ответ на требование К.М. Базили огласить хатт-и шериф Афиф-бей сделал вид, что понятия не имеет, о каком фирмане идет речь. Затем ма’мур сообщил, что у него не было при себе копии никакого фирмана и что ему запрещалось выходить за рамки имевшихся у него на руках особых инструкций (787, с. 422–424, 459; 660, с. 43). К.М. Базили напомнил «забывчивому» комиссару, что он имеет в виду фирман от февраля 1852 г., текст которого собственноручно составлял сам же Афиф-бей в качестве второго секретаря султанского дивана, а после того как документ был готов, даже заметил, что «претензии латинян на святыни – ничтожны» (там же, с. 43). Затем российский генеральный консул направился к мутасаррифу Хафиз-паше и потребовал от него созыва специального заседания городского меджлиса, чтобы на нем в присутствии Иерусалимского патриарха и российского генконсула было бы официально и окончательно объявлено, доставлен ли фирман 1852 г. в Иерусалим или нет.

Поняв, что между Стамбулом и Парижем состоялся сговор еще до командирования комиссара и что роли между Османами и католиками были распределены заранее еще в Константинополе, К.М. Базили срочно направил в османскую столицу князя Гагарина с секретным донесением обо всем произошедшем в Иерусалиме. Вскоре и сам российский генеральный консул вместе с вице-консулом Н.С. Марабути отправился из Иерусалима в Яффу (23, л. 477-498об).

Новый великий визирь дамад35 Мехмед Али-паша (октябрь 1852 – май 1853 гг.) на требования А.П. Озерова огласить документ беспомощно разводил руками, давая понять, что не в силах что-либо сделать, если предыдущие садразамы пообещали французам не зачитывать фирман. Некоторые улама стояли сначала на стороне России, в пользу которой также склонялась валиде (мать султана) и отчасти садразам Мехмед Али-паша. В конечном итоге возобладало мнение министра иностранных дел Фуад-эфенди принять сторону Парижа на том основании, что все иностранные представители по святоместному вопросу не поддержали Петербург (717, т. 1, с. 332). В итоге султан Абдул Меджид принял сторону католиков, а значит и Франции. Это решение вряд ли можно назвать неожиданным, поскольку бабушка падишаха, Эмми де Ривери, была француженкой, к тому же многие султанские визири получили высшее образование во Франции.

В конце ноября 1852 г. А.П. Озеров получил два указания с Дворцовой площади – открыто выразить Порте негодование Николая I по поводу поведения ее комиссара в Иерусалиме, а также секретно сообщить садразаму (единственному из визирей, пользовавшемуся на тот момент доверием Петербурга) о готовности России оказать ему любую поддержку в случае неожиданного нападения Франции на Османскую империю. Однако временный поверенный счел неуместным исполнить второй приказ, поскольку в ходе беседы с садразамом русскому дипломату стало понятно, что точка зрения Мехмед Али мало чем отличалась от позиции остальных министров османского правительства (там же, т. 1, с. 332).

Свидетель и участник описываемых событий К.М. Базили воспринял двойственное поведение османских властей и вызывающие действия католического духовенства, поддерживаемого французским консульством в Иерусалиме, как вопиющую провокацию и оскорбление российского императора. В своем донесении А.П. Озерову он настоятельно рекомендовал временному поверенному в делах российской миссии потребовать от Порты хотя бы заделать окна зданий, выходящие на большой купол храма Гроба Господня, и разрушить прилегавшие к куполу гаремные постройки. Кроме того, генеральный консул просил свое начальство поставить перед султаном вопрос о недопустимости курения мусульман в церквях и в святых для христиан местах. К.М. Базили описывает примечательный случаи, когда перед церемонией оглашения султанского ираде в Гефсиманской пещере гробницы Богородицы мусульманская прислуга занесла туда курительные трубки для комиссара Афиф-бея. Иерусалимский мутасарриф Хафиз-паша, чтобы не допустить осквернения этого места, указал на михраб у места погребения Богородицы. Напомнив присутствовавшим, что гробница Ситти Марьям36 являлась священным местом и для мусульман, мутасарриф приказал прислуге вынести вон из пещеры занесенные туда трубки (787, с. 426). Этот эпизод ярко продемонстрировал пренебрежительное отношение османских властей к «первостатейным» христианским святыням, в которых только наличие михраба или другого исламского атрибута было способно избавить это место от осквернения курением. Весьма показательно, что на оскорбительный для всех христиан поступок османских эфенди в храме Гроба Господня не решились отреагировать ни присутствовавшие при этом инциденте патриархи, ни даже французский консул Ботта. Возмущенный фактом курения мусульман в храме Гроба Господня в присутствии христианских предстоятелей и французского консула, К.М. Базили был уверен, что решительные настояния Петербурга перед Портой запретить мусульманам курить трубки в церквях послужат делу защиты чести «всего христианского мира и будут достойны почета и уважения» на фоне индифферентной в данном вопросе позиции французов, «увлеченных полемикой с целью умаления прав восточных исповеданий» (180, л. 874–877; 181, л. 537—546об)37. Примечательно, что в XIX веке в среде греческого духовенства на Арабском Востоке было отнюдь незазорным курить трубки, особенно за чашечкой кофе во время беседы с османскими чиновниками, которые могли бы расценить отказ от трубки как неуважение к османскому гостеприимству (601, т. 2, с. 275; т. 3, с. 57)38.

Николай I решил усилить давление на султана, перейдя от чисто дипломатических шагов к мерам военной дипломатии. По его приказу в повышенную боевую готовность были приведены 4-й и 5-й при дунайские армейские корпусы и Черноморский флот. В ответ на вопросы османских визирей о причинах столь грозных шагов официального Петербурга временный поверенный в делах императорской миссии А.П. Озеров замечал, что находит такую меру вполне естественной ввиду возникших затруднений, которых, впрочем, Порта могла бы избежать, изменив свою позицию в пользу выполнения взятых на себя перед Петербургом обязательств (25, л. 440–441).