История Армении

И царская ветвь наша пресеклась[384], ибо, хотя и существовали еще кое-где владения вроде [владений] Кюрикэ в городе Лори и окрестностях его (ибо ведь и он был из рода Багратидов), а также другой Гагик, царь Вананда и Карса, который поехал к грекам, однако главная [ветвь] пресеклась при Гагике, остальные подпали под власть вишапа, а часть бежала к греческому императору. И они завладели всей страной. Греки же отдали переселившимся к ним во владение земли и города близ Кесарии и Себастии, которые были отданы [императором] обоим царям Гагикам.

А католикосу Петросу император оказал великие почести и посадил его на золотое кресло. Когда тот встал с кресла и хотел выйти, какой-то епископ — звали его Елисэ — [хотел] взять золотой трон, на котором сидел католикос, но дворцовые служители не отдали его. И император спросил епископа, дескать: «Зачем ты берешь его?» И епископ ответил ему: «У нас такой обычай: никто не должен садиться на стул, на котором сидел католи/94/кос». И император изумился уважению, которое оказывал епископ католикосу, и приказал служителям позволить епископу взять [кресло]. И сказал ему: «Стоит оно семь тысяч дахеканов; возьми и спрячь его в честь твоего католикоса».

Случилось как-то в дни богоявления собраться в городе Трапезуйте великому множеству христиан и других для освящения воды, как это принято у христиан. Греки из зависти к армянам поставили патриарха Петроса с его людьми у верхнего [течения] реки, а сами [встали] у нижнего с такой целью: считать благословение армян неполным, а самим, стоя внизу, снова освящать [воду], освященную армянами. Они также приучили белого голубя, чтобы тот, прилетев, коснулся воды и взмыл, чтобы тем самым обмануть упрямых: дескать, дух святой снизошел в образе голубя.

Когда патриарх Петрос стал молиться, вода речная повернула вверх и засиял яркий свет, затмивший лучи солнечные. А когда прилетел их голубь, чтобы коснуться воды, как он был приучен, /95/ вдруг устремился на голубя орел, схватил его и улетел. Греки все были крайне пристыжены и поневоле восхваляли веру армян[385].

Император приказал патриарху установить свой престол в Себастии и оттуда управлять паствой своей. Там оставался патриарх до кончины своей; и упокоен там в Себастии, пробыв католикосом тридцать девять лет. А после него [католикосом был] недолго владыка Хачик[386]. Затем народ армянский[387], собравшись воедино, посадил на патриарший престол владыку Ваграма, которого нарекли Григорисом[388], мужа мудрого и добродетельного, сына Григора Магистроса[389] из города Бджни, внука мученика Васака. Он попросил своего отца истолковать искусство грамматики, ибо тот был ученым; и он истолковал [грамматику] искусным слогом. Этот чудесный патриарх перевел множество повествований о божьих мучениках из панегирических сочинений греков и сирийцев. Задумал он поехать спустя некоторое время в город Рим на поклонение мощам святых апостолов Петра и Павла и поделился своей думой с неким вардапетом, по имени Геворг. И, призвав паству свою — епис/96/копов, иереев и князей, сообщил им о своем измерении. А те, ударившись в слезы, горько плакали и умоляли его не оставлять их сирыми и без пастыря. Но он сказал им: «Я дал обет, и нельзя мне лгать, поищите себе человека, и я рукоположу его вместо себя». И передавал [эту] весть тот вардапет Геворг, которого мы выше упомянули. А прихожане, не соглашаясь и продолжая твердить ту же мольбу, не могли найти никого в наместники ему (католикосу). Тогда Геворг сказал им: «Зачем вы так умоляете его? Ведь он дал обет поехать, я знаю его намерение, и он не изменит его, Вот он я, пусть он рукоположит меня в преемники себе».

Католикос, услыхав об этом, удивился и исполнился гнева, ибо Геворг дал клятву поехать вместе с ним; однако вопреки воле своей рукоположил его, а сам отправился в путешествие. И сел Геворг[390] на престол его. А святой патриарх отправился в Рим. Народ франкский воздал ему великие почести. И, исполнив обет свой, он поднялся на корабль, чтобы приехать в Константинополь и заниматься [здесь] переводами. На море поднялась страшная буря, которая погнала корабль в другую сторону и вынесла их в Египет. Служители, сопровождавшие его, испугались, ибо у жителей страны той было в обычае грабить пригнанные бурей корабли и убивать [людей].

/97/ Святой патриарх Григорис стал творить молитву, и в Египте начался сильный дождь, какого никогда [здесь] не было. Жители страны, увидев это, ужаснулись, но агарянин, царствовавший у них, был человеком мудрым, он призвал войско свое и говорит: «Вы сами знаете, что в стране египтян с самого начала и до сих пор дождя не было, был только град в дни Моисея и дождь, когда явился Иисус. Точно так же и этот [дождь] — знамение пришествия человека-чудодея. Взгляните [на него], спросите, кто он».

И воины, обойдя страну, нашли Григориев вместе с его священнослужителями, ибо они молились на берегу моря. Привели их к султану. Он спросил их, дескать: «Ради вашего прибытия был дождь этот?» И они ответили: «Да». И говорит он им: «Почему вы испросили его?» И они ответили, дескать: «Мы боялись, что нас убьют по обычаям вашей страны, поскольку потерпели кораблекрушение в море». И рассказали всю правду. Тогда [султан] удивился и стал хвалить верования их и сказал патриарху: «Садись в городе Александрии на престол Марка, и все подвластные мне христиане будут подчинены тебе». И пожаловал /98/ ему множество даров, и полюбил его, как отца. С того дня престол александрийский стал подчиняться престолу святого Григора. Святой [Григорис] остался там, там и скончался достохвально во славу бога.

Когда царь Кюрикэ[391] из рода Багратидов, сын Давида[392], сына Дереника[393] учредивший прославленные обители Ахпат и Санаин[394], узнал, что владыка Григорис оставил свой престол я поехал в Рим, он призвал к себе агванского католикоса владыку Иовсепа и поручил ему рукоположить в католикосы армян владыку Барсега[395], а некоего Саргиса, придворного иерея Кюрикэ, рукоположили в епископы Ахпата; с тех пор существует [там] епископский престол. После Саргиса епископом стал Геворг, а после него — Барсег. Это был человек с прекрасной внешностью. [Как-то] увидела его грузинская царица Тамар и оказала ему великие почести за благообразность и красоту его, причем и братья его были на службе при царском дворе[396].

После Барсега епископом стал святой Григорис. Он был родственником ишханов Закарэ и Иванэ. Жил он в наши дни[397].

После него [ахпатским епископом] был Иованнес[398], человек кроткий и добродетельный, родственник хаченских владетелей. Он разрушил маленький притвор у входа Ахпатского собора и возвел большое и красивое строение, удивляющее и восхищающее всех, кто видит его.

/99/ После него был другой Иованнес — сын сестры ишханов Закарэ и Иванэ и сын брата первого Иованнеса. Он построил между Ахпатом и Санаином крепость с крепчайшими стенами. Из-за этого началась распря между двумя самыми крупными монастырями, дескать, [возведена крепость] на земле Санаина; и ишхан Шахиншах, сын Закарэ, защитил Санаин, ибо там был похоронен отец его и они считали его своей собственностью, а Ахпат в то время был в числе [владений] грузинского царя. Когда епископ Иованнес умер, крепостную стену по приказу татар[399] разрушили. После смерти епископа Иованнеса заступил на его место Иованнес, сын Ахсартана из Мацнаберда, [потомок] рода Багратидов, — на два года; он не был рукоположен в епископы из-за смутного времени, а затем его рукоположил агванский католикос Персее из страны Мацнаберд. И после него [епископом стал] Амазасп из города Анн. Он возвел дивную церковь, /100/ и место, где вешают колокола, и большую чудесную часовню.

А теперь вернемся к порядку нашего повествования, туда, где мы остановились. Армянский католикосат распался на множество частей: владыка Григорис, он же Ваграм, был в Египте, Геворг — в западных странах, кто-то другой — в Васпуракане, на острове Ахтамар, а владыка Барсег — в [исконной] стране армян. Так [католикосат] был разделен между многими.

Царь Карса Гагик[400] поехал лицезреть греческого императора, поскольку был подвластен ему, а на обратном пути он приехал в Кесарию. Слыхал он, будто у некоего Марка, митрополита кесарийского, есть пес, которого тот из ненависти, питаемой греками к армянам, назвал именем Армен. И так он кличет его, потому что все народы из-за храбрости Арама, потомка Гайка, называют армян арменами.

Царь Гагик отправился ночевать к митрополиту, и тот с радостью принял его. И когда они выпили вина, царь сказал: «Слыхал я, что есть у тебя пес породистый, покажи мне его, [хочу] посмотреть на «его». Митрополит отвечает: «Вот он у дверей, перед нами».

/101/ Царь говорит: «Кликни, пусть подойдет сюда». И он окликнул его другой кличкой, а не его. Пес же не вскочил и не вошел в комнату. Царь сказал: «Позови его [настоящей] его кличкой». И когда он окликнул его: «Армен, Армен», тот быстро вскочил и подошел [к ним]. Царь сказал: «Зачем ты назвал его этим именем?» Митрополит сказал: «Так как это — дитя». Царь дал приказ своим слугам, сказав: «Принесите большой мешок и бросьте туда пса». Они с трудом бросили [туда пса]. Епископ думал, что [царь] хочет забрать с собой пса, и рассердился на царских слуг. [Тогда] царь сказал: «Бросьте туда и епископа, пусть посмотрит, дитя ли этот пес, как он говорит». А тот плакал и умолял царя простить его. Царь же, разгневавшись, оказал: «А теперь вонзите в пса заостренную палку, пусть они сожрут друг друга». И они вонзили [заостренную палку], и пес от жестокой боли клыками и когтями разорвал в клочья [епископа] так, что тот умер. И оказал [царь]: «Теперь знай, дитя ли Армен»[401]. А сам разграбил епископство и больше не виделся с императором.

/102/ А другой Гагик[402], воцарившись, пошел однажды на охоту, и был он пьян. В жаркое время [дня] он сошел с коня [и лег] отдохнуть под сенью деревьев, и не было с ним никого, кроме маленького мальчика, ибо вся его дружина разбрелась за дичью. Встретили его греки, узнали и, подняв, унесли в крепость. И там, когда он протрезвился, открыл глаза и спросил: «Где я?» — греки сказали: «Где наш митрополит Марк?» И с оскорблениями сбросили его вниз с крепостной стены, и он, разбившись, умер. А мальчика, бывшего с ним, выкупил купец-армянин и сделал его своим зятем.

Случилось так, что спустя некоторое время, когда мальчик тот вырос и стал [взрослым] мужчиной, будучи в Киликии, пошел он с кем-то охотиться на рябчиков. Там находилась крепость, которую называют Бардзрберд. И был [в той крепости] епископом ромей; муж сей и епископ познакомились, полюбили друг друга и много дней ели и пили вместе. [Однако] его не покидала мысль о том, что сделали ромеи с царем Гагиком, родственником его.

/103/ Случилось однажды всем священнослужителям епископа выйти из крепости по каким-то своим делам, и остался лишь епископ, а с ним какой-то юноша. И этот охотник, охотясь на рябчиков, подошел близко к крепости; увидев на стене епископа, он крикнул ему, [приглашая] прийти и откушать вместе с «им. А епископ приглашал того человека прийти к нему в крепость, но он не соглашался. Тогда епископ спустился к нему без служителя. Видя, что епископ один подходит к нему, человек тот понял, что в крепости нет никого, и оказал своему спутнику: «Нынче выпал нам случай отомстить за кровь и убийство нашего царя, совершенное ромеями. Смотри, может, епископ пошлет тебя в крепость, тогда постарайся захватить ее и дай мне какой-нибудь знак, чтобы я убил епископа».

Когда епископ пришел, они приступили к обеду. А когда вина стало не хватать, епископ сказал служителю: «Ступай в крепость, принеси нам вина, чтобы мы повеселились вместе».

Человек ушел и передал повеление епископа его служителю. А когда тот наклонился над карасом, чтобы накачать вина, он схватил его /104/ за пояс, перевернул вниз головой, утопил в вине и, взойдя на стену, дал знак своему господину, дескать: «Я захватил крепость». И этот тут же внизу задушил епископа. А сам вошел в крепость, силою завладел ею и стал мало-помалу увеличивать своя владения, где мощью, где коварством, пока он, сыновья его и внуки не завладели всей страной Кияикией — городами и гаварами. Это был предок царя Левша, который своею храбростью расширил границы [Киликии], о чем мы скажем в своем месте[403].

После императора Василия воцарился император Константин[404], а после него — престарелый Роман[405], «след за ним — Михаил[406], а затем — Кюрзи[407], после нее — Мономах[408]. При нем, говорят, Гагик поехал к грекам[409]. После него была Кир Тодора[410], потом — Дукиц[411], а после него — Диужен[412]. В первый год его [царствования] умер Гагик Шахиншах, царь Вананда[413]. А на восьмом[414] году своего правления Диужен выступил с большим войском, [пошел] войной против персов, подошел к Маназкерту и захватил его[415]. Услыхав об этом, тиран Алп-Аслан вышел ему навстречу, и было жестокое сражение. Диужен потерпел поражение, был схвачен им, и обложив данью, [Алп-Аслан] отпустил его. Но народ его не /105/ покорился ему: на престол был посажен Михаил[416], сын Дукица. Снова вступив в бой, Михаил разбил Диужена, воины надели ему на голову мешок, привели к Михаилу. А по дороге по приказу императора выкололи ему глаза, и он умер от горя в 521 (1072) году.

В том же году свершился правый суд долготерпеливого и справедливого бога над спесивым и неукротимым зверем Алп-Асланом: пока он в бешенстве грозился овладеть вселенной и излить горечь уязвленного сердца также на тех, коих еще не зажал в кулак, сам был неожиданно убит мечом; и исчез тот нечестивец с [лица] земли и не увидел славы божьей.

После него воцарился удачливый сын его, которого звали Мелик-шахом[417]. Этот не подражал злодеяниям своего отца, а задумал доброе и так и поступал со всеми, кого он покорил, наипаче же — с армянским народом; ибо, уразумев, осудил мысль отца своего, дескать, [следует быть] противником мирной жизни людей и радоваться крови и лишениям. Сам же разумно, благонравно и любовно правил всеми. И вот этот более мужественный и благоразумный, чем многие из царей, всячески заботился о том, чтобы править по-справедливости, чтобы никто не сетовал на /106/ лишения и не кичился от спеси.

Был он благороден и великодушен, и внешний вид его тоже соответствовал царскому [достоинству]. За кратчайший срок он покорил вселенную — не столько войной и насилием, сколько любовью и миром[418]. И так, с добрым именем, правил он государством в течение двадцати лет; умер, будучи отравлен женою[419].

Затем был неописуемый раздор [в течение] четырех лет, ибо брат его (Мелик-шаха) Дэдуш и сын его Бекиарук в эти годы военными сражениями напрочь пресекли благополучие страны. Так как никому из них не удавалось захватить власть, ручьями лилась кровь, и не только тех, кто выступал с оружием в руках, но и всех племен и областей[420]. И так с пресечением жизни царя были утрачены все блага. А затем, убив Дэдуша, воцарился Бекиарук[421], после него [правил] Хзыл[422], что переводится как красный. Этот захватил город Лори и святые обители — Санаин и Ахпат.

После же императора Михаила корону получил Алекс[423]. На семнадцатом году его [правления] римляне через Фракию выступили в сторону Азии[424], чтобы отомстить за мучения христиан скифам и персам /107/ вместе с Татчкастаном[425]. И многие пострадали от сына Велиара по имени Алекс, царя в Константинополе, как от тайных, так и от явных его происков; ибо этот нечестивец приказал примешивать к кушаньям смертоносное зелье и так давать им (христианам), то же самое и к питью; и они ели и умирали. И на море он коварно обманул тех, кто доверился ему как единоверцу своему: он хитро помогал варварам. Господь воздаст ему [за это][426]. Ибо он даже и не был христианином, точно так же как мать его[427]. Многие из франков умерли, остальные вернулись ни с чем в Антиохию, захватили ее и Иерусалим[428] — [это сделали] два потомка царского рода — Маймун и Тангрил[429] и семь графов[430]. И воцарился в Иерусалиме Кондофри[431], а затем [правил] Палтойн[432] — семнадцать лет и Амари[433] — девятнадцать; и было это в 546 (1097) году армянского летосчисления.

Скифский тиран Хзыл умер во время взятия города Двина персидскими войсками, и тогда государство их распалось на множество частей: кто-то владычествовал в Хорасане, а кто-то в Сирии*, еще кто-то в Каппадокийской стороне и Армении и кто-то в Египте; в других местах — другие, чьи имена нам неизвестны.

/108/ В 562 (1113) году скончался владыка Барсег, бывший на патриаршем престоле тридцать три года, и престол с большими почестями унаследовал владыка Григорис[434], брат Нер-сеса. Они были из рода святого Григора. Поэтому дивный патриарх святой Григорис сразу же, как сел на престол святого Лусаворича, прославил святую церковь различными порядками и каноническими установлениями, всячески старался вершить [дела] по примеру предков своих, походить на святого Григора и сына его. Он перенес патриарший престол в крепость, называемую Ромкла, ибо, с тех пор когда греки увезли к себе царя Гагика и владыку Петроса, на востоке [Армении] не было патриаршего престола, а [был он в землях], подвластных грекам: то в Себастии, то в местности, называемой Цовк; а он (Григорис) перенес [престол] в крепость Ромейскую. И причиной перенесения было следующее: притесняемый скифами и мусульманами, перебираясь то туда, то сюда, [католикос] увидел наконец неприступную крепость, собрал свои святыни и церковную утварь, перенес их туда и отдал на хранение одной добродушной женщине, жене какого-то князя, фран/109/ка по происхождению. И случилось в те дни умереть князю, который был владетелем крепости, жена его осталась вдовой. И святейший патриарх стал умолять ту благочестивую женщину отдать крепость ему, дабы стала она (крепость) престолом армянского католикосата. И женщина охотно отдала. Святой патриарх отправил эту женщину в Киликию к великому ишханац-ишхану армянскому Торосу[435], и он пожаловал ей селения и угодья и иные владения, весьма утешил эту женщину, а затем отправил ее обратно на родину.

Этот ишхан Торос и брат его Степанэ были сыновьями ишхана Левона, сына Константина, сына Рубена, внуками вышеупомянутого мужа, происходившего из рода и поколения Гагика Арцруни[436]. Они своей храбростью расширили границы [земель своих], овладели множеством гаваров и городов: страны Киликийекой, Сирии и многих других; захватили прославленные города той страны: Тарсон и Сис, Адану и Селевкию и гавары и города вокруг них. Услыхав об этом, греческий император, которого звали Алекс[437], послал против армянских ишханов /110/ Степанэ и Тороса большое войско во главе с Андроником. И, обманом захватив Степанэ, велел его убить. А Торос, взяв своих племянников Рубена и Левона, послал их в неприступную крепость; затем Торос отомстил за кровь брата своего тем ромеям, которые проживали в стране: сопротивлявшихся убивал, остальных изгонял из страны, а сам сильной рукой овладел всеми гаварами.

А в том же, 562 (1113) году, в котором скончался католикос Барсег, преставился ко Христу великий и прославленный вардапет Геворг[438], которого за мягкий нрав называли Мегриком[439]. Он учредил славную обитель, называемую Дразарк[440], [с тем чтобы там] непрестанно — ночью и днем — шла служба, чтобы всегда там постились, чтобы никто не жил отдельно, а было общежительство. В том же году умер, отравленный своим патриархом, отважный римлянин, владетель города Антиохии Тангрил[441]. Правил армянским католикосатом после владыки Барсега Григорис — пятьдесят три года.

/111/ Дивный патриарх Григорис, взявшись за дело, построил чудесную сводчатую церковь в той же крепости[442] и начал делать переводы Священного писания, и много книг было переведено на армянский язык как его рукою, так и рукою других[443].

При нем жили именитые и мудрые вардапеты: родственник нового католикоса Нерсес Сканчели*[444] и другой Нерсес, епископ ламбронский[445], брат Хетума, который перевел «Толкование "Видения Иоанна"», «Историю папы Римского Григория» и «Установления святого Бенедикта», он написал свое толкование псалмов давидовых и притчей соломоновых, священного служебника, молитв евангелиста Иоанна, которые начинаются так: «Был он с братьями блаженными...» Также построил он чудесную церковь при монастыре, называемом Скевра, близ неприступной крепости Ламброн, и учредил причт монастырский по примеру [братии] других народов: с дьяконом и причетником с непокрытой головой, что многие из армян осуждают[446].

А также и другой епископ, по имени Игнатиос, которому като/112/ликос приказал написать толкование Евангелия от Луки. Он не соглашался, покуда не увидел во сне дом, освещенный и украшенный со всей роскошью, и всех учителей церкви, веселящихся там; хотел и он войти туда, но ему запретили и сказали: «Так как ты не постарался истолковать Евангелие, ты не войдешь сюда». И, проснувшись, он начал [писать] толкование Евангелия от Луки иносказательно и умно.

И другой дивный вардапет, по имени Саргис[447], в монастыре, который по-сирийски называется Карашитав, написавший толкование всех семи соборных посланий с вступлением и увещеванием пространным и богатым слогом. И еще был епископ по имени Иовсеп — человек известный в краю Антиохии.

А на востоке из мужей именитых и ученых, просветителей церкви, жил при Диоскоросе вардапет Анания[448] из Санаина; [это был] муж мыслящий и прозорливый, знаток науки о календарях, толкователь божественного писания. Говорят, он собрал воедино в толковании апостолов творения Ефрема, Иоанна Златоуста, Кирилла и других святых [отцов], сократил их для /113/ удобства читателей, сделал также иносказательный и мудрый обзор и сравнение евангелий с образцом; записал также светлые мысли о Трисвятой молитве, которая в православной церкви читается вместе со словом «Распят»[449], и панегирик в честь Шохакат[450].

Также ученнейший, превосходящий многих своими знаниями, сведущий во всем, наделенный мудростью Иованнес[451] из Ахпата, прозванный Саркавагом[452]. Он изучил и написал много книг и оставил добрую память о себе; [кроме того], он сделал то, о чем мечтали, но не могли сделать многие: составил устойчивый и неподвижный армянский календарь вместо подвижного и неустойчивого, а также согласовал календари всех народов с [календарем] армян, ибо муж сей был очень мудр и украшен божественной благодатью; все творения его, подобно [трудам] Григория Богослова, [написаны] ученым, а не мужицким стилем. Он написал величальные речи[453] о могущественном царе армянском Трдате и святом патриархе Нерсесе[454], о дивном Сааке и Месропе[455], сочинил также шаракан о Гевонде[456] и его сподвижниках с красивой мелодией и подходящими словами, который начинается так: «Прославились сегодня святые церкви...». Написал о них и величальные речи[457]; еще написал он книгу молитв[458] и составил точные образцы книг[459].

/114/ Царь грузинский Давид, отец Дэметрэ, дед Давида и Георгия, возлюбил его великой любовью, так что, услышав о прибытии его (Иованнеса), поднимался, шел навстречу ему и, склонив голову, просил его благословения; и тот, положив руку ему на голову, читал следующий псалом: «Я обрел Давида, раба моего; святым елеем моим помазал его. Рука моя пребудет с ним, и мышца моя укрепит его. Враг не превозможет его, и сын беззакония не притеснит его»[460].

Случилось ему однажды отлучить от священной литургии за блудное поведение человека по имени Зомзома. И тот, вместо того чтобы сокрушаться и раскаиваться, задумал убить дивного [мужа]. Однажды, встретившись с ним, когда [Иованнес Саркаваг] возвращался из пещеры, находящейся под монастырем, любуясь рекой, [этот] бесстыдник схватил его, бросил на землю и навалился на него. А святой по мудрости своей говорит ему: «Сын мой Степаннос, не убивай меня». И наглец отвечает ему: «До сих пор я был Зомзома, а теперь ты к одному "н" прибавляешь множество — Степаннос[461] (ибо Зомзома было его прозвище). Так зачем же ты убил /115/ меня, изгнав из церкви?» И говорит ему ученый: «Я снова введу тебя в церковь». И тот отпустил его. Придя в монастырь, он (Саркаваг) сказал братьям: «Я думаю все, что мы говорили об этом нашем брате, — ложь, и посему я впущу его в церковь». И приказал ризничему сделать его протоиереем. Много было ропота из-за этого, дескать, он (Зомзома) недостоин [этого сана], а [Саркаваг] получил взятку и впустил его в церковь.

Когда наступил час священной литургии, [сей] несчастный поднялся на алтарное возвышение, чтобы отслужить обедню. Вардапет вошел в притвор, в солею перед святым алтарем, обнажил голову и начал молиться. И тотчас же злой дух вошел в того нечестивца, сбросил его с алтарного возвышения «а пол храма и начал жестоко терзать его; тогда вынесли его из храма, подобно Озии[462], и страх великий обуял тех, кто [это] видел.

Прожив на свете благополучно и благопристойно, этот труженик преставился ко Христу в Ахпате; похоронили его к востоку от большой церкви перед дверью самой маленькой церкви, которую позже епископ Амазасп[463] разрушил и построил [на ее месте] чудесное строение, где вешают колокола, и пристроил к нему также и церкви. Кончина святого имела место в 578 (1129) году. /116/ Спустя год скончался святой просветитель вардапет Давид[464], сын Алавика, который по просьбе какого-то священника, по имени Аркайутюн, из города Гандзака написал красиво изложенные и очень нужные «Канонические законоположения». Был еще один дивный вардапет по имени Пригар[465], которого звали сыном Токакера[466]. Все эти трое были из области Гандзакской, откуда я сам.

Как-то однажды, когда сидели эти трое дивных мужей вместе, подошел к ним поселянин и говорит: «Блажен знающий, кто из вас самый мудрый». Это он сказал, как бы насмехаясь. Отвечать стал сын Токакера и сказал: «Я скажу тебе. Пока мы жили у нас в стране, я был закройщиком и швецом, а Саркаваг умел только шить; нынче же он и кроит, и шьет, и, сверх того, прибавляет множество узоров». Это он иносказательно поведал о мудрости его (Саркавага). Ибо муж сей был так усерден в учении, что случилось ему однажды пойти в пещеру, где находились книги, пошли с ним и другие, и вот спутники его вышли и заперли дверь, он же спрятался внутри, а те подумали, что он ушел раньше них. Прошло много дней, и они снова пошли в пещеру за какой-то надобностью; увидев его, изумились и стали расспрашивать его, дескать: «Как ты вы/117/жил без еды и питья?» И он указал им на книги, которые прочел, и сказал: «Вот моя еда и питье, вот что я ел и пил эти дни».

В 588 (1139) году было ужасное землетрясение, и разрушился город Гандзак, строения, бывшие в нем, обвалились на обитателей своих. И пришел грузинский царь Дэметрэ, отец Давида и Георгия, и увез в свою страну ворота города. От землетрясения обрушилась скала Алхарак и заградила лощинку, проходившую сквозь нее; получилось озеро, существующее и поныне, и водится в нем рыба благородная.

А дивный патриарх Григорис день от дня умножал [свои] благодеяния для прославления церкви. И был он любим всеми народами. Как-то пришлось ему поехать в святой град Иерусалим на поклонение святым местам страстей [христовых]. Когда достиг он города Антиохии, весь город вышел навстречу ему с факелами и светильниками, и с великими почестями повели его и усадили на престол апостола Петра. И когда достиг он Иерусалима, народ франкский, владевший горо/118/дом, и патриарх их еще больше укрепили дружбу с нашим народом ради него, ибо был он украшен благообразной внешностью и знанием Священного писания. При нем был снова обновлен старый договор[467] Трдата и святого Григора с императором Константином и патриархом Сильвестром. И, прожив так благопристойно, он преставился ко Христу на склоне лет, исполненный добродетелей. И унаследовал престол брат его Нерсес[468] — на семь лет.

Этот Нерсес превосходил своей ученостью многих [ученых] того времени, и не только из армянских вардапетов, но и из греков и сирийцев, так что даже молва о его учености распространилась среди всех народов. Вплоть до того, что некий ученый, по имени Тэора, родом из Константинополя, наслышавшись о нем, навьючил свои книги на коней и приехал испытать его и послушать его премудрости: И, приехав, много дней беседовал с ним, нашел, что он сведущ во всем, а также преисполнен святого духа. И когда он уехал в город Константинополь, его спрашивали, дескать: «Как молва, соответствует ли она [действительности]?» И он /119/ отвечал: «Мы видели то, о чем слышали, ибо появился новый Григорий Богослов». И ошеломлял всех [рассказами] о нем.

Поскольку это был человек одаренный, он создал для церкви множество [произведений]: стихотворения, шараканы, мелодии и таги на приятные мотивы в хосрововом стиле[469]; это его [перу] принадлежат: третий глас [части] «Поем»[470] [канона] на воскресение [господне][471], каноны двух дней на успение Богородицы[472], «Поем», «Отроки»[473] и «Возвожу»[474] [канона] Петру и Павлу, начинающегося так: «Ликуй ныне, [в день] памяти святых апостолов, церковь божия»[475], и «Поем» к [канону] сынам Громовым — «Сын сущий в сущности из Вечносущего»[476], шаракан Антонию[477], два [шаракана] Феодосию[478], еще один — сорока [святым][479], один — апостолам[480] и «Поем» трех дней страстной недели: понедельника, вторника и среды[481], два таракана воскресной обедни, [тараканы] ниневитянам, архангелам[482], святым Вардану и его сподвижникам[483] и много других шараканов.

Он написал проповедь для священной литургии с приятной мелодией и иносказательные строфы тех же шараканов, два гандза, соответствующие буквам его имени[484], один «На преображенье» и другой «На преставление Богородицы»[485], подобно Григору из Нарека[486], /120/ [написавшему] «Сошествие духа», «Церкви» и «Святому кресту»[487], тому, кто написал, [прибегнув] к многообразным изречениям, ученым стилем «Книгу молитв»[488], а также «Панегирик святому Иакобу Мцбинаци» и «Апостолам»[489].

Он (Нерсес Шнорали) составил также [заключающее] светлые и благие мысли толкование[490] Евангелия от Матфея до того места, где господь говорит: «Не думайте, что я пришел нарушить закон или пророков»[491]. А там, я не знаю по какой причине, [работа] была прервана[492]. Написал он и сочинения об архангелах в стиле Дионисия Ареопагита[493] и перевел множество сочинений мучеников божьих. И, так благополучно упорядочив все, он умер желанной и блаженной смертью и преставился к надежде всех — Христу. А желание святого [Нерсеса] было таково: поелику возможно, чтобы ни на пиршестве, ни в иных местах веселья никто не пел бы [песен] на слова мирские, а только лишь [на слова] Писания. С этой же целью он сочинил песни и научил [воинов], охранявших крепости, дабы они, вместо того чтобы дико голосить, пели бы песни, начинающиеся псалмом давидовым «Ночью вспоминал я имя твое, Господи»[494] и так по порядку в соответствии с содержанием до [псалма] «Воспрянь, слава моя»[495], который нынче исполняется в церкви в час полуночной службы[496].

/121/ Был он как-то приглашен великим Алексом, зятем ромейского царя Манила, я приехал в киликийский город Маместию; [Алекс] расспрашивал его о сокровенных и труднопонимаемых местах из книг я увидел, что тот в совершенстве знает все, [тогда] он оказал ему большие почести. И еще [Алекс] написал, чтобы тот дал ему в письменном виде символ веры армян, рассуждения о таинстве праздников, о посте Арачаворк[497], о едином естестве, как сказываем мы об Иисусе Христе после единения и о иных порядках церковных, в которых мы не согласны с другими народами. А он (Нерсес Шнорали) послал просимое, изложив, таким образом, кратко и ясно то, что говорит армянская православная церковь[498].

ГЛАВА 2

Послание о символе веры армянской церкви, написанное братом армянского католикоса Григориса епископом Нерсесом по просьбе высокочтимого зятя самодержавного государя, ромейского, великого патостратора Алексея, когда он выехал на Восток и /122/ находился в стольном городе киликийцев Маместии, куда [Нерсес] последовал по его приглашению в 614 (1165) году

Говоря к сведению твоей многомудрой и боголюбивой особы, в кратком рассуждении даю ответ на твой[499] вопрос относительно религии нашей и церковных порядков. И поскольку смысл сказанного изустно обычно не остается в тайниках памяти в неизменном виде, а, наоборот, подвергается забвению, вый[500] просите записать [все] в грамоте, дабы сказанное нами не затуманилось в памяти; и мы с любовью вручим вам, любителю мудрости, в короткий срок, в кратком и ясном изложении, соответственно ничтожному разумению немощности нашей.

Однако они (эти рассуждения) содержат всю правду о нашей вере и церковных постановлениях, завещанных нам святыми отцами. И вот они: «Исповедуем всесвятую троицу: отца и сына и духа святого — три лица отдельных в одном естестве, совокупленных в единое божество. Отец — нерожденный, безначальный, сущий прежде век; сын — рожденный от естества отца, непорочный и бестелесный, также сущий прежде век; дух святой — происшедший от отца, но не рождением, подобно сыну, а исхождением, подобно источнику, ему единому ведомым об/123/разом, непостижимым тварям. И не было так, чтобы был отец, когда не было с ним сына и духа. Но яко же отец — всегда отец, а не впоследствии стяжал имя отцовское, подобно и сын — всегда сын, присно совечен отцу своему. Так и дух святой — всегда дух божий, нерасторжимый от отца и от сына, единая сущность, единая власть, единая воля и единая созидательная сила, в трех лицах понимаемая. [Нет между ними разницы] ни по великости, ни по малости, ни в высокоумии и ни в кротости, ни в преизбытке, ни в недостатке, а исповедуется единый порядок и единая служба, единое повсеместное поклонение святой троице, силою которой приведено в бытие из ничего все сущее: небеса с небожителями и земля с земнородными, видимые и невидимые твари от начала сотворения мира. А затем — из единой троицы Слова-Отца — сын единородный волею отца и [святого] духа, благовестием архангела Гавриила снизошел во чрево девы Марии, не оставив лона отца по непостижимому божественному естеству, и, приняв в себя от крови пречистой девы, происходящей от Адама, совокупил с божеством своим неисповедимым и неизреченным смешением и стал [обладать] двумя совершенными естествами — божеским и человеческим. Одно совершенное лицо неизменяемое и неразделяемое по естеству, не превращающее человеческое, густое и воздушное естество свое в безвоздушное, простое ес/124/тество божественное, с потерею собственных качеств, и не повреждающее чистое, бестелесное естество божье смешением с естеством плотным, не согрешившее против своей вечной чистоты, хотя и говорится о нерасторжимом единстве, воплощении бестелесного и сгущении Слова. Но бестелесное Слово тоже совокупляется с плотью и соединяется с человеческим естеством, обожествляя ее соединением и смешением, но не изменением и превращением, добиваясь единства, подобно тому как не смешиваются душа и тело человеческие. Хотя он (сын) и признается превыше образца истины, поскольку есть сравнение между творцом и творением, однако, объединив непостижимым образом наше [естество] со своим, он остался неизменным как создатель и создание. Но не в сжатом виде, как воздух и вода в сосуде, ибо, когда [сосуда] нет, они обращаются в пустоту, а естественно соединенные, крепче, чем Слово, неслиянным и неделимым единением. И получил Христос естество Адама, но не безгрешного, пребывающего в раю, а уже согрешившего и осквернившегося, ибо и дева Мария, от которой принял он плоть, произошла от греховного естества адамова. Однако, соединившись с естеством божьим, греховное стало безгрешным, а бренное избавилось от гнусных пороков скверны, подобно тому как металл, если он заржавел, соединяясь с огнем, освобождается от скверны. А сущность, очистившись от скверны, остается неистребленной, поскольку, чье начало /125/ было нетленно (ведь зачат он был без семени непорочной девой), у того и конец будет нетленным (понеже тело его во гробе не видело тлена), откуда необходимо следует, дабы и то время, кое было между рождением и смертью, быть ему бестленным[501]. Мы говорим о нем — нетленный не по необходимости и по свойству самой его природы, чтобы оно не было подвержено, например, голоду и жажде, сну и утомлению, печали и слезам, что по справедливости и не очень зримо дает нам понять вочеловечение его, а по невольному и привнесенному свойству мы веруем, что он неоскверненный, ибо в нем есть нечто подобное нам и есть [нечто] превыше нас, согласно Писанию, где сказано: «Человек есть не выше человека» — и еще: «Человек есть, и кто познает его?»[502].

Итак, по нашему разумению, таков был способ соединения во чреве девы, когда он пребывал в оном девять месяцев, с дополнительными пятью днями по первородству: тот, кто мог в одно мгновение стать совершенным, день ото дня рос и развивался, чтобы отвергнуть мнение, якобы вочеловечение было только по видимости. И родился как человек, бог вочеловечившийся, сохранив нерастленным целомудрие родительницы, чтобы она благословляла рождение, паче клятвы, и предпочитала девство. Восьмидневным был он обрезан, дабы исполнить обет, данный отцам, и научить нас обрезанию духовному, сердечному. Вступил сорокадневным в храм, согласно закону о посвящении, собственно, чтобы по/126/святить в своем [лице] человеческое естество наше отцу на небесах. Бежал в Египет, чтобы обратить к богопочитанию столицу идолослужения и нас наставить принимать вместе с ним гонения. Проходил по свету тридесять лет в скудости и смирении, скрывал свое божественное [происхождение], чтобы возвысить и возвеличить нас, когда мы последуем по его пути. Пришел на Иордан по исполнении тридесяти лет, явив славу божества своего, согласно свидетельству отца: «Сей есть сын мой возлюбленный»[503] и сошествием духа в виде голубя[504].

Был крещен в Иордане от Иоанна, дабы очистить воду и потопить в ней древние грехи, даруя нам духовное крещение, по свидетельству Иоанна, дескать: «Он будет крестить вас духом святым и огнем»[505]. Второй Адам постился четыре-десять дней за первого Адама, ибо [тот] не постился, и троекратным испытанием победил победителя человеков[506]. А уже после этого он явил миру тайную силу своей божественности, изгоняя бесов, исцеляя хворых, возвращая зрение слепым, заставляя хромых ходить, воскрешая мертвых, пройдя по морю, как по суше, насытив многих малой толикой хлеба, изменяя по воле своей свойства творений: обращая воду в вино и прах[507] в свет[508]. И еще до воскресения он раскрыл на горе Фавор ученикам своим свет божес/127/твенности своей[509], сокрытый телом, как бы завесой, возвещая себя господом живых и мертвых, властным воззванием к Моисею и Илии.

Затем добровольно пришел он на страдания, дабы исполнить начертания закона и пророков. Воссел на ослицу и молодого осла[510], что есть образ церкви иудеев и язычников. Совершил пасху по закону, дабы обратить ветхое в новое, и тень — в свет истины. Мыл ноги ученикам своим, дабы приблизившись к древу познания, смыть грехи с ног праотца. Отдал тело свое в пищу жизни и кровь свою во искупление грехов, дабы те из нас, кто вкушением первых плодов был умерщвлен, воскресли вкушением их. Молился моим естеством перед отцом за меня, дабы обратить меня в прежнюю славу и дабы показать пример и нам молиться в искушениях наших. Скорбел и плакал он — причина радости небожителей и земнородных, чтобы отереть все слезы со всех лиц[511], согласно Исайе. Пугался, чтобы искоренить страх смерти. Потел, чтобы стереть пот с лица [адамова]. Принял пощечину, чтобы сильнее сразить врага. Дал оголить себя, чтобы разорвать покров стыда на лице праотца /128/. Пил желчь, дабы усладить горечь вкушения греховного. Был пригвожден к кресту, дабы освободить нас от уз и даровать нам древо жизни взамен древа смерти. Самовластно умер своим человеческим смертным естеством и остался жив своим божеским бессмертным естеством. Не так, чтобы кто-то умер, а кто-то остался жив, как говорят разделители[512], но одно и то же лицо, единый Христос, был замучен и умер единосущной нам смертной плотью своей и остался жив бессмертным и животворящим божеством, единосущным отцу. Так говорит и святой Афанасий, дескать: «Смертная плоть не повредила бессмертному божеству, ибо она была безгрешна, а паче того, сама осталась безгрешной могуществом бессмертного» — и немного погодя присовокупляет: «Смерть постигла только плоть, единосущную с нашей плотью смертной».

Поэтому и исповедуем мы Христа как бога и человека, и говорим не ради отделения, дескать, не может быть, чтобы он страдал и не страдал; божественной природой своей — неизменный и нестрадаемый, а плотью — пострадавший и принявший смерть. Поэтому ошибаются те, кто говорит, что тот, кто страдал, — один, а тот, кто не претерпел страданий, — другой. Был замучен и принял смерть плотью своей не кто иной, как Слово, ибо то же самое Слово, нестрадающее и бесплотное, стало плотью и чрез то подверглось страданиям, чтобы тем самым спасти человечество. Когда человеческое тело Слова страдало, тогда Слово то, неразлучно с ним пребывавшее, принимало на себя страдание, и чрез это произошло нечто весьма /129/ чудесное, ибо это он страдал и он же не страдал. Страдал от страданий, ибо его собственное тело страдало, и в тех же страданиях он пребывал без страданий, не отделившись от потерпевшего страсти тела, ибо, будучи богом, Слово по природе своей страданию не подлежало. Однако бесплотное было неотделимо соединено со страждущим телом, а тело имело в себе непричастное страданиям Слово, искореняющее немощь его. Так [говорит] Афанасий. Вместе с тем мы исповедуем и после смерти божество его не отделившимся от плоти и человеческое — от души. Так что, когда Слово было телом на кресте и во гробе, божеством своим находилось одесную отца и славой его исполнены были небо и земля. Вместе с ним был на земле и отец его, как он сам сказал: «Отец мой есть со мною, он не оставил меня одного»[513]. Ибо где отец — там и сын и дух [святой], а где сын — там отец и дух [святой], а где дух святой — там отец и сын. Итак, сойдя во гроб умершим телом и живым божеством, он разорил ад; и, воскресши на третий день, он воскресил вместе с собою от греховной смерти души верующих и внушил надежду также на воскресение тела по своему примеру во время второго пришествия и по прошествии сорока дней вознесся на небо пред лицом апостолов и, согласно апостолу, воссел одесную [престола] величия отца на небесах[514], он придет в теле нашем, в каком и вознесся, чтобы судить /130/ праведным судом живых и мертвых и воздать каждому по делам.

Таково наше истинное исповедание веры относительно святой троицы и воплощения Христа, которое мы представили здесь в кратком изложении.

Что же касается вообще церковных порядков и празднеств, а также и иных вопросов, о которых кое-кто из ваших, почтя их запутанными, сообщил вам, мы пишем и о них правдивыми словами, как о тех из них, которые есть у нас, так и о тех, которые мы отвергаем. Во-первых, писали, что, мол: «Пятого января поутру празднуют [армяне] благовещение, вечером — рождество, а назавтра, т. е. шестого января, — крещение христово». В этом есть доля правды, [а также] доля, выходящая за пределы правды. А на деле вот как.

Правильно написано, [что мы] в один и тот же день, шестого января, отмечаем праздник рождества христова и крещения его, ибо так мы приняли это предание от первых отцов [церкви]. А то, что якобы мы пятого числа поутру празднуем благовещение, исполнено лжи, ибо по-нашему праздник благовещения [приходится] на шестое апреля[515], а рождество — на шестое января, на двенадцать дней позже, чем празднуете вы. Какая нужда безо всякого смысла отмечать в один день три праздника? В то же время у нас есть множество свидетельств насчет совокупного празднования рождества и крещения.

/131/ Прежде все церкви, начиная с апостольских, так именно и праздновали; впоследствии из-за того, что Вифлеем и Иордан были расположены на расстоянии друг от друга и нельзя было праздновать в двух местах в один и тот же день, некоторые церкви разделили [эти праздники], и мало-помалу тоже самое сделали и другие церкви. А армяне, как были приучены святым Григором, так и остались при том без изменений.

И евангелист Лука тоже свидетельствует о справедливости этого [обычая], ибо повествует, как во время праздника покаяния[516], который приходится на десятое число месяца тишри[517] и двадцать второе[518] сентября, вошел первосвященник Захария в храм для каждения и явилось ему видение — архангел, от коего услышал он благую весть о зачатии бесплодной, и за то, что он не поверил, онемел. Затем [евангелист] присовокупляет: «А когда окончились дни службы его, возвратился в дом свой»[519]. А дом его находился не в Иерусалиме, а в нагорной части Иудеи, где Мария приветствовала Елизавету[520]. И днями его службы были: пять дней праздника покаяния и семь дней скинопигии[521], что составляет двенадцать дней. Итак, оба эти праздника евангелист называет днями священнической службы Захарии, и они, по обычаю, праздновались одновременно. Когда они окончились, говорит он (Лука), возвратился [Захария] в дом свой, и двадцать второго[522] тишри, т. е. пятого[523] октября, было зачатие Елизаветы. Так вот [ошибаются] те, кто праздник благовещения деве отмечает двадцать пятого марта и зачатие Елизаветы — в /132/ первый день онемения Захарии, что выпадает на десятое тишри, ибо это не подтверждается евангелистом Лукой. А кто отмечает [этот праздник] шестого апреля[524] и говорит, что зачатие Елизаветы произошло спустя двенадцать дней его (Захарии) службы, как выше было написано, и что имело место двадцать второго тишри[525], [тот прав], и это подтверждается евангелистом.

Есть и третье свидетельство об этом в том же повествовании евангелиста, где он говорит: «Иисусу было тридцать лет от рождения, [когда его] крестили», и следовало бы по мудром и здравом рассуждении, чтобы крещение совпало и было совершено в тот же день месяца, что и рождество, — шестого января, спустя тридцать лет, хотя названия дней [могли быть] не одни и те же.

Многое еще можно сказать об этом, но и того немногого, [что мы сказали], слишком много для тебя, мудрого. Но так или иначе, лишь бы было во славу божью.

В грамоте написано, что в наших церквах не исполняются песнопения святой Богородице. Это клевета, лишенная и доли правды, ибо у нас так чтима предостойная чесни всех живущих на небе и на земле матерь божья Мария, что слова о ней исполняются не только в простые дни наряду с песнопениями трех отроков и пророка Давида, но даже в воскресенье и в дни господних праздников, что могут подтвердить вам те из ваших [людей], кто имеет сведения о наших церковных службах.

Опять в той же грамоте написано было о нас еще и следующее: «Они исповедуют единое естество в Слове и плоти, в чем, — говорят они, — обвиняется нами[526] Аполлинарий[527]». /133/ Это [утверждение] нуждается в пространно изложенном ответе. Однако, за неимением времени, довольствуемся малым. Мы говорим: «Одно естество Христа» не вследствие смешения, как Евтихий[528], и не по слабости, как Аполлинарий, а в соответствии с Кириллом Александрийским, который говорит в «Книге ученых бесед»[529] против Нестория, дескать: «Единое естество в Слове воплощенном, как разумели я отцы наши». И [Кирилл Александрийский] называет отцами Афанасия и тех, кто жил раньше него; и мы говорили так в соответствии с преданиями святых [отцов], а не из-за путаных мнений неправославных, которые, утверждая единое естество во Христе, допускали в его единстве смешение, перемену или изменение. Вы же говорите о едином лице Христа, что верно и справедливо. Мы исповедуем то же самое; то, что мы говорим одно естество, тоже подобно и согласно, но не из-за [подобного же] мнения еретиков. И это доказывается тем, что, когда мы устно говорим об этих вещах, мы не останавливаемся на единстве [естества], а указываем свойства обоих; точно так и в отношении страстей и смерти вышесказанное объясняет, согласно святому Афанасию, который говорит, что «Слово, будучи богом, по естеству своему было немучимо, однако к немучимому телу был неотделимо присоединен бесплотный [дух]». И множество тому подобных [изречений].

Поскольку под единым естеством у нас разумеют не что иное, как нераздельное и неизреченное соединение Слова с плотью, то, говоря о двух естествах, когда речь идет не о разделении, согласно /134/ Бесторию, а о показе несмешения, вопреки инакомыслию Евтихия и Аполлинария, мы не изворачиваемся. Так, например, душа и тело человека суть различные существа, ибо одно из них [принадлежит] небу, другое — земле, одно видимо, другое невидимо, одно временно, другое бессмертно, однако после воссоединения в человеке говорится — одно естество, а не два, я, говоря об одном естестве, под человеком не подразумевают смесь и не считают его [одной] только душою или [одним] только телом. Так точно и Христос: хотя и говорится — одно естество, однако оное приписывается не по слиянию, а по неизреченному соединению двух естеств; поелику если бы нельзя было так сказать, то следовало бы понимать не только два, но три естества: два человеческих — душа и тело — и одно божеское. Но после соединения уничтожилось разделение, согласно сказанному святыми учителями [церкви]. Итак, если говорится о едином естестве, то ради нерушимого и неделимого единства, не ради смешения; о двух естествах [говорится] ради несмешения и неизменного бытия, а не для разделения; каждое из этих мнений остается в пределах православия.

И еще написано было в грамоте, дескать, миро наше составляется из маслянистого растения, называемого кунжутом, а не из [масла] оливкового дерева. Это воистину так, А причина не в чем ином, как в том, что в стране армянской ввиду холодного климата оливы не растут и [армянам] пришлось употреблять в миро такое вещество, которое легко найти в нашей /135/ стране; в этом не видно никакого духовного вреда, ибо, если бы сила заключалась в веществе, стоило бы искать лишь такое вещество, в котором заключено божественное наитие. А если веществу масла придают божественную благодать благословение и молитвы священнические, то от того, из плодов [оливкового] дерева [изготовлено] масло или из растения, ничего не прибавляется и не убавляется, точно так же и вино — вещество крови христовой — приемлемо, невзирая на то, какого оно цвета: черного, красного или белого, ибо обедня освящает его и оно становится кровью христовой.

В грамоте было сказано и о святых образах[530], дескать, армяне их вовсе не приемлют; что это правда, мы ясно показываем в споре, который идет между двумя нашими народами. Много зла посеял дьявол, и также среди части необразованного народа нашего; непризнающих святые образы, если у нас находятся таковые, хулят и даже предают анафеме тех, кто осмеливается ругать [иконы]; и мы, будучи облечены саном предводителя, приемлем и поклоняемся изображению страстей спасителя нашего, а также чтим иконы всех святых, по чину каждого, которые и изображаются в наших церквах и на облачениях для службы литургии; наказываем и принуждаем к молчанию тех из наших [прихожан], невежественных и глупых, кто не признает [икон].

/136/ Написано также следующее: мол, ко всем крестам мы прибиваем гвозди. И это тоже неверно, ибо кресты из твердого материала, какими являются, например, золотые, серебряные и другие, сделанные не из двух [кусков], положенных друг на друга, мы не прибиваем гвоздями. А деревянные [кресты] из двух кусков следует закреплять железными гвоздями, дабы они от ветра или по другой причине не распались бы, отделившись друг от друга, подобно тому как тот самый первый крест, на котором пригвожден был Христос, как известно, [был составлен] из двух прибитых друг к другу частей, чтобы можно было бы поднять на него тело и он не рухнул бы. Так вот, если гвоздь имеет какой-либо иной смысл, то следовало бы все кресты, из какого бы вещества они ни были, заколачивать гвоздями, а не только деревянные, где есть опасность, что они развалятся и рухнут. И опять-таки. Если кто увидит гвозди на каменном кресте или железном, состоящем не из двух частей, а из одной, то пусть знает, что это дело рук невежд и крамольников, а не веление наше.

Относительно Трисвятой песни было написано, дескать, мы возглашаем: «Распятый за нас»; если бы мы святословие это пели, как вы, и относили бы ко всей троице, то говорить «распятый за нас» значило опасное и глубокое заблуждение.

А если мы произносим это, обращаясь к одному лишь лицу — сыну — ради величайших благодеяний, оказанных им нам, мы относим к нему слова: «Боже всемогущий и бессмертный, распятый телом за нас, помилуй нас!» А вместе с этим мы просим мать бога-Слова быть заступницей и посредницей [между нами] и сыном ее единородным, говоря: «Поднеси мольбу нашу сыну своему и богу нашему». Поэтому, если кто, подобно вам, относит [песнь] ко всей троице /137/ или же к ипостаси только лишь сына, подобно нам, — и то и другое угодно богу, если поется это без прекословия; в этом месте мы относим святословие к лицу сына, но в божественной литургии мы поем песнь серафимскую, относя ее ко [всем] трем ипостасям.

О нас было также написано и следующее обвинение, дескать: «Во время святой четыредесятницы они по субботам и воскресеньям вкушают молоко животных и яйца». Так вот мы представим вам и следующее оправдание: в прежние времена в Восточной стране[531] армянские ишханы имели обыкновение, подобно вам и франкам, ежедневно в дни сорокадневного [поста] вкушать рыбу и растительное масло и пить вино. А духовные предводители того времени увещевали их отказываться в дни поста от такой пищи, доказывая, что рыба хуже, чем молочная пища, ибо рыба — настоящее животное, а молоко — не животное, а лишь сок животной пищи. Поэтому, если желаете свято придерживаться поста, как того бог желал, откажитесь как от молока, так и от рыбы. А если вы не хотите этого делать, то пять дней в неделю свято воздерживайтесь от всякой пищи и питья, а по субботам и воскресеньям ввиду невоздерж/138/ности своей, кроме мяса, ешьте все остальное — и рыбу и молочное, дабы кто-то, вкушая только рыбу и не вкушая молочное, не думал, что он постится, считая рыбу постной пищей; меж тем это установление для чревоугодников, а не для постящихся. Но это продержалось среди армян недолго. Немного времени спустя оно быстро исчезло, а нынче, в наши дни, за исключением ишханов и воинов (причем некоторые из них самовольно, а не по каноническому установлению или же с нашего позволения), никто в дни поста не притрагивается к рыбе, постному маслу и вину; кроме того, все лица духовного сословия и многие из народа отказываются не только от молочной пищи и от рыбы, которые вовсе не недозволены в дни четыредесятницы, но и от всякой сытной пищи и от питья вина; а если кто по невоздержанию оступится и, раскаявшись, исповедуется [в этом], мы накладываем на того тяжелейшее бремя епитимьи.

Написано было в грамоте о нас еще и следующее: на одном лишь вине, не разбавляя его водой, совершают [армяне] литургию. Относительно этого мы можем привести много слов из свидетельств [Священного] писания, однако, чтобы быть краткими, мы сочли излишним привести все, [что у нас есть], и довольствуемся малым. Во-первых, [мы делаем это], потому что переняли сию традицию от просветителя нашего, от святого Григора, так же как и он получил ее от первых святых отцов, живших до него. И опять-таки написано же, что Христос, принесший себя в горнице таинственно в жертву, взял [чашу] в руки и изрек: «Сие есть /139/ кровь моя»[532], о воде даже и не упоминается, меж тем как он сказал после совершения таинства: «Отныне не буду пить от плода лозы виноградной...»[533], а лоза виноградная родит вино, а не воду, как говорит Иоанн Златоуст в толковании Евангелия. А что касается того, что вы полагаете [нужным] добавлять в чашу воды ради воды и крови, истекших из ребра [Христа], то тот же Иоанн Златоуст в той же части толкования Евангелия по Иоанну говорит: вода относится к таинству крещения нашего, а вино к [таинству] божественной литургии. Об этом же говорят и многие из учителей церкви, а мы, будучи последователями их слов и преданий, именно поэтому и не добавляем воду [в вино] и совершаем таинство пречистой крови христовой чистым вином. Однако, так или этак, лишь бы с чистой душой служить божественное таинство литургии, и да свершится все во славу божью. А нечистый и нечестивый, будет ли свершать [таинство] с помощью неразбавленной чаши или же с примесью воды, вместо того чтобы умиротворить, вызовет гнев приемлющего жертву обедни бога.

И опять были в грамоте и смешные вещи, дескать: «Кресты свои они ежегодно заново окропляют [водой] и освящают». Это никогда не делали у нас ни ученые, ни невежды, ибо освящение креста бывает единожды, а «е многократно, как и у вас предписывается, и [чин] освящения креста составлен не нами, а /140/ вашими первыми отцами [церкви], и предки наши перевели [его] и дали нам, что и поныне на греческом языке можно найти в древних книгах на Востоке; он не лучше и не хуже, чем наш, поскольку там написано: «Новый крест сперва омыть водой, затем вином в знак двух струй, истекавших из ребер Христа, и петь приличный случаю псалом, прочитать слова пророков и апостолов и таинственные евангелия, а после этого священник читает молитвы, прося бога даровать тому кресту благодать и силу первого креста, на котором сам [господь] был распят, чтобы изгонять бесов, очищать людей от пороков, отводить гнев, сошедший сверху за грехи наши, дескать: «Пребуди навсегда в нем, как в первом кресте своем, сотвори, чтобы он стал твоим храмом, престолом, орудием силы, ибо поклонение наше пред ним не есть [преклонение] перед вещественным творением, а пред тобой, единым невидимым богом» — и подобные им моления и речи. А затем, взяв освященный крест, водружаем к востоку и поклоняемся ему, освятив его всего лишь единожды, как я уже писал, а не многократно.

Вы пишете в вашей грамоте и следующее: «Слыхали мы, как кое-кто из вас говорил, дескать, Христос — тело единосущное нашему: густое, смертное, страдаемое, земное, бренное и сотворенное, но не как у девы, а небренное, тонкое, нестрадаемое и несотворенное и что являлся он [нам] как человек, когда хо/141/тел, ел, пил, как у Авраама»[534]. На это полностью отвечают слова, написанные нами выше, однако мы скажем еще кое-что. Мы говорим о Христе — бог и человек, по божеству единосущный отцу, а по человечеству единосущный нам, сам он — единый и неделимый бог, по божественной природе своей — небожитель: чистый, нестрадаемый и бессмертный, а по человеческой природе — земнородный: сложный, страдаемый и смертный, но не иной и иной, согласно мнению Нестория, назвавшего его тело храмом Слова, ибо после соединения исчезла двоесущность, так что высшие божественные свойства в Писании приписываются иногда его телу, соответственному нашему. Поэтому и апостол многозначащие имена господа нашего считает присущими божеству, когда говорит: «Иисус Христос вчера и сегодня, и вовеки тот же»[535]. [Словом] «вчера» обозначает он вечное божество, когда он был с отцом своим, [словом] «сегодня» — вочеловечение его; и вовеки тот же [означает] нескончаемое царствие его, ибо если бы апостол подразумевал деление на человеческое и божественное, то должен был сказать: бог-Слово вчера, и Иисус Христос сегодня; но никогда не было указано путей разделения после соединения — ни апостолами, ни учителями церкви, точно так же как и евангелист Иоанн, осязав тело, сказал, что осязал Слово. «Руки наши, — говорит он, — осязали /142/ слово жизни»[536]. И опять-таки свойства тела иногда приписываются божеству, как-то: бог, распятый на кресте, кровь божья, и страсти, и смерть, согласно Григорию Богослову и другим святым. Что же все сие означает, если не неизреченное соединение и неделимое единосущие? Посему и мы исповедуем тело [его] как единосущное нашему, ибо оно от плоти адамовой, а не облик только тела, явившийся очам и не бывший действительностью, как было это при явлении Аврааму[537]. И было так не только до воскресения, но и после воскресения, ибо сам он тоже изрек: «Это — я сам; осяжите меня и рассмотрите, ибо дух плоти и костей не имеет, как видите, у меня»[538] Хотя и божественная сила по соизволению облегчала тело тогда, когда шел он по воде морской, выходил из запечатанной могилы, входил через закрытые двери к ученикам [своим], ибо не он подчинялся законам природы, как мы, а законы природы служили ему, как творцу; это можно понять и из того, что родился он от девственницы и из других высочайших чудес. Если тело его было не густое — кто же был пригвожден к кресту? Или как же его, мертвого, положили во гроб? И кого Фома осязал после воскресения? А если он не был подвержен страданиям, то как же был он замучен? А если не был он смертен телом, то как же, преклонив голову, отдал душу свою? Впрочем, он волею своей и могуществом перенес все это, а не поневоле и по слабости, /143/ как и сам он говорит: «Имею власть отдать ее (жизнь), и власть имею опять принять ее»[539]. А если кто называет тело [его] тленным из-за природных немощей: голода и жажды, истечения слезами и кровью на кресте, что оживило нас, — мы исповедуем все это. Но если кто называет его бренным из-за невольных и презренных страстей, т. е. избыточного потребления пищи и питья, — мы этого не признаем, ибо тлен — порождение грехов, а если кто не согрешил, то такая бренность не овладеет им. И еще потому, что Писание свидетельствует, что страсти он претерпел не поневоле, а добровольно; и эти страсти губительные — не добровольные, а невольные, волнения же неестественные действуют насильно. И допускающий их [в господе] утверждает, что не страсти подчинены ему, а он сам [подчинен] страстям; и если он поневоле подчинился таким тленным страстям, ясно, что он подпал под влияние греха, который и есть родитель тлена, что истинно верующие не должны признавать и повторять. А если кто в подтверждение человеческой сущности его укажет на это, достаточно будет [сказать] о явных страданиях, не подлежащих осуждению, о которых написано [в Писании], для удостоверения в том, что он (Христос) воистину стал человеком. В неписаных же [указаниях] и наивреднейших страданиях не нуждается тот, кто исповедует его истинным богом. Еще было написано о нас, дескать: «Потому и говорят о едином естестве Христа, ибо человеческая природа его совершенно растворилась в божественной, /144/ подобно тому как капля уксуса или меда исчезает в море». И на это тоже есть ответ в вышенаписанном, когда мы говорим, что при соединении плотная и сложная человеческая природа его не перешла в простую и чистую природу бога и не утратила своей густоты, и простая и бесплотная божественная природа, смешавшись с природой плоти, не изменилась и не исказила своей вечной чистоты. Ибо уксус или мед, попав в море, изменяются и портятся, так же как вода и вино. Не так происходит соединение божественного я человеческого, ибо они (уксус и мед), будучи телесными [веществами], действительно портятся, смешавшись друг с другом. А плоть и бесплотное смешиваются и соединяются неисповедимо и не заменяют одно другое, не портятся, подобно душе и телу человека. И если так [происходит] в сотворенном естестве [человека], то насколько возвышеннее следует думать о высочайшем единении естества творца с творением.

Поговорим немного и о посте, называемом у нас Арачаворк[540], который вы по неведению хулите, называя [постом] в честь какого-то Саргиса, колдуна и владельца осла и собачки. Отступники от нашей веры выдумали всякие басни о нем и передали эти россказни вам. Но у нас и в помине нет этого Саргиса, [о нем знают] еще меньше, чем о так называемом Ехджеруакахе[541], ибо последний, хоть и не существует, имя его существует, а Саргиса этого ни самого не было у нас в народе, ни имени его; /145/ а если есть где-то такой человек, неизвестный нам, то вселенская церковь предает проклятию и его, и осла его, и собачку, и всех знающих его, и признающих, ибо имя его и не слыхал никто в нашем народе, кроме разве только ромеев, так как они клевещут на нас, говоря об этом. А мы, бог свидетель, написали чистую правду об этом, дабы никто по неведению не осуждал нас и не брал греха на душу свою.

Итак, Арачаворком называется он (пост) потому, что это первый пост, [принятый] в Армении. А причиной тому вот что: святой Григор, просветитель наш, когда вышел из рва[542] и когда собрались перед ним наказанный богом царь армянский Трдатиос в образе кабана, все ишханы и воины бесноватые, наложил он на всех пятидневный голодный пост, чтобы они, подобно ниневитянам[543], не ели ничего, тем самым они были его рукою исцелены. И этот пост, наложенный прежде всех других святым Григором, просветитель заповедал армянской церкви соблюдать по исполнении каждого года, дабы благодеяние божье, снизошедшее сверху, не было забыто. Сочтено было удобным объединить этот пост, благодаря которому армяне обрели спасение, с постом ниневитян, благодаря которому те избавились от угрозы смерти и который и по сей день соблюдают сирийцы и египтяне. А так как называется он также и именем святого Саргиса, пусть никто из-за общности /146/ имен не заблуждается, поскольку этот Саргис, чья память празднуется, во время Константина Великого и его сыновей был благочестивым князем в Каппадокии. А когда воцарился безбожник Юлиан, [Саргис], преследуемый им, переехал в Персию к царю Шапуху. И там он, обратив в христианство множество воинов персидских, принял вместе с сыном своим мученический венец от руки того же царя Шапуха; и поскольку день его преставления приходится на тридцатое число января, постольку решено было праздновать день памяти его в субботний день после поста Арачаворк. Точно так, как все церкви празднуют [день памяти] святого Теодороса в конце первой недели четыредесятницы. Итак, рассказав, как перед богом, [мы сообщили вам] причину соблюдения нами поста, называемого Арачаворком.

Итак, по желанию боголюбивой и смиренной твоей особы, о почтенный повелитель, в молодых летах исполненный, подобно Соломону и Даниилу, мудрости старца, мы предложили достопочтению вашему в кратком изложении [объяснение] истинного исповедания армянской церкви. И если по человекоугодию либо из страха или уважения мы скрыли что-либо о нашем веровании и не написали [об этом] или же на/147/писали что-то лишнее, чего у нас нет, чтобы было приемлемо вами, да будет принята нами вместе с неверующими и раскольниками кара перед судом Христа, ибо сокрытие веры или лицемерие не очень отличается от неверия. Если кто, услыхав все это от нас, допустит кривотолки о нас, не поверив сказанному, пусть [таковой] сам и ответит Христу в день суда его как сеющий раздор среди последователей его. А тот, кто, услыхав раз, поверит и не осудит, тот, как сказал испытатель сердец, да примет вместе с истинно верующими воздаяние благ от Христа, бога нашего, которому слава и могущество вечные, аминь.

* * *

Когда мудрецы греческие прочли эту [грамоту], они все стали хвалить веру армянскую. И так как Нерсес был во всем исполнен ума, он собрал в [грамоте] иносказательные притчи и загадки из книг, дабы их вместо легенд рассказывали во время возлияний и свадеб. Сам же он, достойный человек божий, был смиренным во всем и целомудренным. После него престол унаследовал Григор[544] — на двадцать лет. Он построил прекрасную церковь в Кла и роскошно разукрасил ее. Затем Григор, прозванный Отроком, сын сестры их, — год один. Был он прекрасного роста, благообразной внешности; но так как много было у него завистников, /148/ соперники-епископы возвели на него какие-то поклепы и, оклеветав, выдали его царю Левону. И тот приказал заключить его в крепость, покуда будет расследована правда о нем, а сам написал на Восток, в страну армян письмо вардапетам и епископам, [спрашивая] их волю относительно него (Григора Отрока). И еще до того, как получили ответ, католикос скончался такой смертью: однажды нашли его мертвым под крепостной стеной с холстом, повязанным вокруг спины[545]. Одни говорили, что его сбросили завистники-епископы, которые мечтали унаследовать престол, одним из коих называли Иованнеса[546], получившего после него престол, [затем] Ананию[547], который стал антипатриархом в Себастии, во владениях ромейского султана, а также других епископов тамошних, человек шесть. Часть говорила, что [католикос] хотел ночью бежать из той крепости, задумал спуститься со стены по холсту, холст порвался, он упал и умер. Правду мы не знаем, она известна лишь справедливому богу, и тайны человеческие известны [лишь] ему.

И потом владыка Григор Апират[548] — семь лет. Затем начали завистники Григора спорить друг с другом о том, кому из них сесть на престол патри/149/арший. И Иованнес, так как был близок с царем Левоном, силой захватил [престол]. Другой епископ, Анания, увидев это, поехал к султану, называемому ромейским, дал ему взятку и воссел католикосом в Себастии, ибо говорил, что он из рода католикоса Петроса, похороненного там. И так престол святого Григора был разделен на три части: один [престол] — исконный, в Ромкла, который получил Иованнес, другой — в Себастии — его, взбунтовавшись, захватил Анания, а третий — на острове, называемом Ахтамар, [где восседал католикос] по имени Давид.

Тогда же вслед за императором Алексом воцарился Каложан[549], а за ним — Мануэл. И вот в 598 (1149) году армянского летосчисления римляне[550], собрав тьму-тьмущую войск, перешли на эту сторону Океана[551], через ту же Фракию, как во время первых событий[552], которые мы отметили под 546 (1097) годом, забыв неописуемые гонения, которым сын Велиара Алекс подверг там тех, кто так я не узнал о коварной лживости [Алекса], считая его единоверцем и [верным] слугою христовым[553]. Поэтому и эти здесь, поскольку не вспомнили о тех злополучных событиях, были еще больше обмануты и обольщены внуком его; и подобно тому как искусителя звали антихристом, так и этого звали Манилом (и несозвучно, и разнится во всем: как на деле, так и в вере /150/ эммануиловой), и он коварно обманул римлян, [поднеся им] смертоносные еду и питье[554].

А в дни его предка Алексия в Антиохию приехал из Иерусалима один граф. И когда он вошел в собор святого апостола Петра, чтобы принять участие в богослужении, явился ему святой апостол и сказал: «В нише церкви похоронено копье, которым пронзили нашего спасителя, возьми и отвези в свою страну». И он с радостью взял [копье] и поехал в Константинополь. Услыхав [об этом], император Алексий оказал ему великие почести, одарил большими сокровищами и попросил у него копье; граф оставил [копье] у него и продолжил свой путь.

А в 636 (1187) году поднялся из Масеац-вотна некий тиран по имени Саладин[555], родом курд, подданный султана Мертина и Халеба. Собрав огромное войско, он направился к городу Иерусалиму. И король иерусалимский, франк по происхождению, выступил против его тяжеловооруженного войска, но его войска, находящиеся на побережье, коварно обманули его: владетель Траполи[556], завязав дружбу с врагами, предал царя в их руки таким образом.

Стояла сильная жара в безводной местности. И граф договорился /151/ с королем раскинуть свой стан на безводных скалах, а враги захватили берег Иордана. Когда в полдень завязалась битва, кони христианского войска, мучимые жаждой, увидев воду, повлекли всадников, бросили их в гущу врагов, и они, пустив в дело мечи, беспощадно истребили их. Король иерусалимский, человек очень отважный, самолично истребил множество врагов. Но, увидев, что нет ему спасенья, ибо конь под ним был убит, своею волей отдался им в руки. А те, потребовав с него клятву не обнажать больше против них меча своего, отпустили его, и отправился он в страну римлян. Сами они (Саладин с войском) отправились в Иерусалим, захватили его, а также окрестные города, истребили всех [жителей]. И солнце померкло на много часов. Салахадиды завладели Палестиной, Египтом и Междуречьем, большей частью страны армян — сами они и внуки их, которых называли Еделиды; Мелик Кемл, Мелик Ашраф[557] и другие султаны, завладевшие многими странами, были из них.

А Кюрикэ Багратуни из города Лори весь период правления своего сопротивлялся грузинам, отстаивал независимость своей вотчины. После смерти сыновья его Давид и Аббас, коварно обманутые грузинами, покинув дом /152/ родной, ушли к персам, получили от них во владение Тавуш, Мацнаберд и другие местности. Затем спустя некоторое время персы снова отняли у них Тавуш, и они, Давид и Аббас, остались жить в Мацнаберде и, умерев, преставились из этого мира. И место отца своего Давида заступил сын его Кюрикэ, муж благонравный и совершенный в делах добродетели более, чем отец его, и, благополучно преставившись из мира сего, оставил наследником сына своего — отрока двенадцати лет Аббаса. Этот взял в жены себе дочь благочестивого ишхана Саргиса, сына Закарэ, сына Ваграма, сестру великих ишханов Закарэ и Иванэ, которую звали Нана. Много было совершено ими дел, о которых мы в своем месте скажем. И, прожив два года с супругой своей, Аббас скончался девятнадцати лет. От жены у него детей не было.

Когда сестра его по имени Баврина увидела, что род их исчезает с лица земли, стала убиваться от неописуемого горя. Тогда ей сказали, мол, есть какая-то женщина, у которой ребенок грудной от твоего брата. Женщина эта (Баврина) обрадовалась, взяла /153/ дитя, воспитала и нарекла его именем Ахсартан, и стал он наследником Мацнаберда, благочестивым, любящим священников человеком. Это тот, что дожил до наших дней, — у него в старости стали болеть ноги. С ним коварно поступил ишхан Нор Берда Давид (он тоже был из династии Багратидов), отец ишхана Васака, построившего чудесную церковь при монастыре, называемом Анапат, близ Нор Берда, во время настоятельства и при споспешествовании Иованнеса Туеци, архиепископа города Шамхора, Гард-мана, Ергеванка, Терунакана, Тавуша и других областей во владениях ишхана Ваграма. И завершено было [строительство] церкви, которая и была освящена и наречена во имя святой Богородицы в 689 (1240) году армян. Епископ Иованнес был муж святой, добродетельный, свершил много благих дел и даже придерживался голодного поста в течение многих сороковин. Давид же, ишхан Нор Берда, обманул отрока Ахсартана: сосватал его в женихи своей дочери, сам завладел Мацнабердом, а потом отнял у него свою дочь. Ахсартан привлек на свою сторону обитателей /154/ крепости, они нежданно-негаданно захватили Давида со всей его семьей, вывели их из крепости и вернули крепость Ахсартану. И он спустя некоторое время еще при жизни своей передал власть сыну своему Кюрикэ, а сам принял монашеский сан в монастыре, называемом Гетакицк. У Кюрикэ родились сыновья, вот имена их: первого Пахлаван, второго Тагиадин и третьего Ахсартан.

ГЛАВА 3

О царствовании Левона на Западе

Все, что содержалось в «Истории» нашей до сих пор, было собрано нами с мучениями и трудом из ранее написанного. А предстоящий нам период истории — это то, что мы частью слышали, а частью — видели.

Итак, когда умер великий князь Торос[558], сын Левона, сына Константина, сына киликийского царевича Рубена, власть перешла к его племяннику по имени Рубен[559], сыну Степанэ, которого коварно убил ромейский военачальник Андроник. Спустя немного време/155/ни умер и он (Рубен), и власть перешла к Левону[560], человеку храброму и воинственному. Воцарившись, он тотчас же начал расширять границы своих владений: вел войны с окрестными народами и храбро одерживал победы, как и полагается человеку с таким именем, как лев, ибо Левоном именуется лев.

И когда тюркские и мусульманские властители, которых называют султанами, увидели его успехи, [один из них], султан, владевший Халебом и Дамаском, собрал против него неисчислимое войско и оружие. Услыхав о нашествии иноплеменников, ишханац-ишхан Левон поспешил собрать свое войско и неожиданно, подобно орлу, устремившемуся на стаю птиц, напал на них и нанес им сильнейший удар. И султан тот, что с хвастливыми угрозами шел на него, бежал и едва спасся от него. Левон обложил его данью, заставил служить [себе]. И, видя отважные его деяния, окрестные мусульманские племена трепетали перед ним и платили ему дань. И так он стал править всеми[561].

И когда он увидел, что правление его более удачно, нежели [правление] его предков, /156/ тогда он вместе со своими ишханами и вельможами задумал венчаться царем. И отправил [людей] во всемирно прославленный город римлян, к самодержцу-императору и к папе, чтобы они пожаловали ему указ и венец царский[562], ибо он не хотел из-за венца оказаться подвластным кому-либо другому, кроме как народу франкскому. И в то же время он честолюбиво думал, будто от святых апостолов Петра и Павла, пребывающих в городе римлян, получает он венец благословения. Император и папа римский послали ему великолепный венец первых царей[563] и одного почтенного арцвэса[564], т. е. архиепископа[565], возложить на голову ему венец и потребовать у него три обещания: праздновать праздник господень и всех святых, на какой бы день они ни пришлись; молитвы дневные и ночные творить всегда в церкви, чего армяне давно уже не делали из-за набегов измаильтян, а [в церкви молились] лишь только во время таинства божественной литургии, и не разговляться накануне рождества и вос/157/кресения ничем, кроме рыбы и постного масла. «И когда вы это сделаете, — говорил [посланец], — не заботьтесь больше о дарах и подношениях императору и папе взамен венца. А если не сделаете, мне велено, — говорил он, — взыскать с вас бесчисленное множество сокровищ: золота, и серебра, и каменьев драгоценных».

Левон пригласил католикоса и епископов и стал спрашивать их, какой ответ дать посланцу римлян. Условия принять они не согласились. И Левон сказал им: «Вы не беспокойтесь об этом, на сей раз я ублажу волю их притворством».

И Левон, отвечая, сказал епископу римскому: «Все, что приказывают самодержец-император и великий папа, мы тотчас же исполним». И тот потребовал, чтобы двенадцать епископов дали клятву. Левон уговорил епископов согласиться поклясться. И епископы произнесли слова клятвы, и были среди них епископ тарсонский Нерсес Ламбронеци[566], которого мы выше упомянули, и Иовсеп — настоятель монастыря, называемого Иесуанц, что в области Антиохийской, и Иованнес, /158/ ставший католикосом, и Анания, ставший антипатриархом в Себастии, и вместе с ними другие.

Затем собралось великое множество [народу] — военачальники и воины, племена и роды, патриарх греческий, что восседал в Тарсоне, и католикос сирийский, что восседал в монастыре святого Парсумы в пределах Мелитины, и католикос армянский со всеми епископами — и посадили на престол Левона; и народы, проживающие окрест, начали подносить дары новому царю. Император греческий, услыхав, что франки пожаловали Левону венец, и сам послал подарки и красивый венец, оправленный в золото с драгоценными каменьями, и сказал: «Не возлагай на голову себе корону римлян, [прими] нашу, ибо ты ближе к нам, нежели к Риму». А царь Левон был человек мудрый, он не пренебрег ни одним из двух государей — ни римским, ни константинопольским, а ответил им, как те желали, любезно принял прибывших, богато одарил привезших корону и был венчан двумя [императорами]. /159/ Был он по натуре добр, милосерд к нищим и нуждающимся, любил церкви и служителей бога; учреждал монастыри во всех концах государства своего и умножал их имущество, дабы они не нуждались ни в чем, необходимом для плоти, и занимались лишь службой священной и молитвами. Одним из монастырей, учрежденных им, был прославленный монастырь, называемый Акнер[567], которым и поныне правят согласно распорядку, установленному им: все дни недели проводят в посте и лишь в субботу и воскресенье разговляются рыбой или молочными [продуктами].

Так благочестивый Левон укреплял и благоустраивал свое царство. Он был очень хорош во всех отношениях, за исключением одного: был он женолюб. Оставив свою первую жену, на которой женился, будучи князем, он вместо нее взял себе в жены дочь короля острова Кипра, франка по происхождению, дабы был тот ему опорой и подспорьем[568].

Случилось приехать ему на остров Кипр повидать тестя своего. И, /160/ услыхав об этом, его враги, которые на суше не могли ничего ему сделать, снарядили множество кораблей, чтобы на море перехитрить его. Царь Левон, узнав об этом, возвратился оттуда обратно на Кипр, ибо находился в пути, в [открытом] море. И, взяв свои боевые корабли, подошел к засаде, подготовленной для него множеством кораблей; и так как он был человек мудрый, то понял, на каком из кораблей находится глава [их], напал на него на быстрокрылом корабле и потопил всех, а оставшиеся корабли уплыли. И ужас перед ним объял всех — дальних и ближних [соседей].

Как-то султан, владевший областью Халеба, собрал в дни пасхи войско против него и направил царю Левону такое послание: «Если ты не покоришься и не обяжешься служить мне, я с огромным войском своим [нападу], истреблю острым мечом все население страны твоей — от матерей до младенцев; праздник же ваш, на котором вы, христиане, радуетесь, почитая его как [день] воскресения вашего Христа, я обращу в траур для вас и сделаю так, что приготовленные вами к празднику яства вы будете вкушать на конях».

/161/ И, отправив это [послание], он взял множество своих войск и пришел, расположился станом на границе его [владений] и стал ждать возвращения посланцев.

Царь Левон, узнав о прибытии посланцев и о том, что иноплеменники собрали войско, приказал переправить посланцев в другой конец своей страны под тем предлогом, будто царь находится там. А сам поспешно собрал свое войско и пошел по другой дороге на них. И внезапно напал на них, нанес им сильные удары, так что султан едва убежал. А царь Левон, захватив стан чужеземцев вместе с их шатрами и всеми пленниками, пришел и раскинул стан в стране своей на берегу реки и приказал своим воинам поставить палатки чужеземцев и водрузить перед входом в каждую палатку знамена их, а затем приказал позвать посланцев. И когда они прибыли, увидели шатры и палатки своих войск и знаки на знаменах каждого полка, крайне удивились и восхитились, ибо не знали того, что было. А потом, когда узнали, пали ниц к стопам царя и /162/ просили даровать им жизнь. Царь же, проникнувшись состраданием к ним, даровал им жизяь и отправил их к господину их; данью, которую требовал султан с царя, точно такой, и даже большей, [царь] обложил его (султана) и заставил иноплеменников служить себе. И было венчание его на царство в 646 (1197) году армянского летосчисления.