Свободное падение. Дхамма встречи с неблагоприятным

Закончив рассказ, Шэн Янь сказал: «Не думаю, что речное божество поможет нам сегодня». И мы вернулись в ретритный центр.

Несколько дней спустя Шэн Янь поднял тему о том, как привычки формируют наше поведение во время беседы о Дхарме в зале чань. Он рассказал историю об Ананде.

Однажды Будда прогуливался с Анандой по рыночной площади. Время работы рынка уже закончилось, торговцы ушли и прилавки опустели. Будда увидел выброшенные продавцами банановые листья, которые те использовали, чтобы выкладывать свои товары. Будда попросил Ананду взять один из листьев и осмотреть его.

«Видишь ли ты что-то внутри листа?» – спросил Будда.

«Нет», – ответил Ананда.

«Какой запах ты ощущаешь?»

«Солёной рыбы». Ананда взял ещё один лист. «Этот пахнет цветами жасмина», – сказал он.

«Что это значит?» – спросил Будда.

Ананда, как обычно, был озадачен.

«Ты не видишь ни рыбу, ни цветы, – пояснил Будда. – Но ты ощущаешь запах, который от них остался, остаточные явления».

Для обозначения этих остаточных явлений Шэн Янь использовал китайский термин си ци. Си ци можно перевести как «привычный запах», но ци также означает энергию. Шэн Янь заимствовал это из сложной матрицы буддийского учения о намерении и карме и подталкивал нас, своих учеников, тщательно исследовать свои собственные привычки и предположения.

Карма – это разновидность энергии. Мы не можем постичь устройство кармы, это слишком сложно. Аналогией может быть семя манго. Оно падает в землю, и из него вырастает манговое дерево. Три года спустя на этом манговом дереве вырастают сто плодов, которые тоже падают на землю, и, в свою очередь, из них вырастают новые манговые деревья, на которых тоже появляются плоды, а затем появляется тысяча деревьев и так далее. Одно семя или одно очень маленькое действие может вызвать огромное количество последствий. С точки зрения Махаяны, даже если у меня не было намерения неуважительно к вам отнестись или причинить вам вред, но я сделал это, то я создал карму. Обладая правильным воззрением, мы можем увидеть множество проблем в наших взаимоотношениях и в мире в целом, если будем смотреть на всё с этой точки зрения.

Когда Шэн Янь рассказывал эту историю, я снова почувствовал исходившую от него тоску, такую же, какую чувствовал, когда мы стояли рядом с бурлящим потоком.

«У всех нас всё ещё остаётся множество привычек; мы все несовершенны и поэтому не должны принимать никаких ситуаций слишком близко к сердцу», – сказал Шэн Янь. Он посмотрел на меня. В его глазах была печаль и какая-то беспомощность. Я думал, что он разовьёт свою мысль и скажет что-нибудь ещё. Но он просто сказал: «На сегодня всё», – поднялся с путуани (подушки), на которой сидел, и медленно пошёл в тёмный проход за подиумом.

Недавно, когда мои собственные проблемы были в самом разгаре, я вспомнил эти истории. Шэн Янь предостерегал нас от осуждения действий других людей. Он говорил, что очень часто наши привычные склонности приводят к непреднамеренным последствиям и что мы должны помнить об этом, выстраивая отношения с другими. Тонкий, но мощный фильтр си ци присутствует повсюду.

Я часто думал о том, как Шэн Янь смотрел на меня в тот вечер в зале чань. Это был не просто взгляд пожилого человека на молодого или даже учителя на ученика. В его взгляде отражалось гораздо большее чувство – так отец может смотреть на сына. Окружённый своими проблемами и трудностями, он знал о том, что я тоже столкнусь с чем-то подобным, что это неизбежно – и что он не может сделать ничего, чтобы предотвратить надвигающееся.

Я хочу сказать ему сейчас, когда пишу эти строки, что со мной всё в порядке. Энергия бодхичитты всё ещё во мне. Я чувствую, как она движется и переполняет меня. И я никогда от неё не откажусь.

17

Примите неопределённость

Меня всегда привлекало то, что некоторые люди сочли бы чересчур экстремальным. Мне нравится проверять пределы своих возможностей и попадать в разные переделки. Это не обязательно должна быть какая-то деятельность, связанная с реальной опасностью, но меня всегда привлекали те ситуации, которые побуждают нас видеть себя настоящими, снимать повседневно носимые нами маски, зачастую полностью противоположные тому, какими мы являемся на самом деле.

В первые годы моего монашества, будучи в Северном Таиланде, я попробовал совершить прыжок с банджи. Я поднялся на площадку для прыжка, расположенную на краю высокой скалы, на медленном лифте, напоминавшем те, которые можно увидеть на строительстве небоскрёбов. Когда я добрался до вершины и посмотрел вниз, моё сердце забилось быстрее. От лифта, далеко вперёд за пределы скалы, отходил металлический подиум. Внизу был большой пруд.

К моим ногам и нижней части тела прикрепили страховочные ремни и надели на меня толстый пояс. Я вышел на металлический подиум. Сначала у меня задрожали колени, а потом я затрясся всем телом. Это было похоже на ходьбу по доске или трамплину для прыжков в воду, за исключением того, что всё происходило на огромной высоте. Подо мной блестела вода. Я почувствовал слабость во всём теле. Несомненно, для некоторых людей эта ситуация слишком трудна. Они начинают рыдать и отказываются от прыжка.

Меня восхитил момент прямо перед прыжком, когда я встал на самый край. Я знал, что мне ничего не угрожает, и всё же страх перед первым прыжком был просто ошеломляющим. Этот страх присутствует, даже если вы знаете, что ничего плохого не произойдёт. Это учит нас тому, что существует огромная разница между умственным знанием чего-то и переживанием этого. Вы можете сказать себе, что момент прыжка, броска в пустое пространство – это прорыв. «Просто сделай это», – говоришь ты себе. Как только вы шагнёте за край, пути назад уже не будет. Вы сделали что-то необратимое. При свободном падении нет ничего прочного, ничего из того, за что бы можно было держаться. Нет никакого способа контролировать происходящее. Вы должны сдаться – и, сдавшись, вы ощутите вкус освобождения.

Этот вкус похож на тень птицы. Он чем-то похож, хотя и отличается в деталях, на опыт пробуждения, который описывал Шэн Янь. Будучи молодым монахом, он как-то раз случайно остался ночевать в одной комнате с Великим мастером Лин Юанем, знаменитым чаньским монахом. Они сидели на большой приподнятой платформе, на которой традиционно спят китайцы. Шэн Янь, очень взволнованный тем, что находится в компании такого известного монаха, стал задавать ему множество вопросов о Буддадхарме. Как говорил Шэн Янь, на том этапе своего развития его мучило множество сомнений. Но единственным ответом Лин Юаня на все вопросы было: «Ещё что-нибудь? Ещё что-нибудь? Ещё что-нибудь?».

Это продолжалось всё дольше и дольше, и Шэн Янь говорил, что он чувствовал отчаяние, граничившее с паникой. Неужели он никогда не получит ответы на свои вопросы? Неужели он обречён на жизнь, полную гложущих сомнений? Он задал очередной вопрос, и вдруг монах внезапно хлопнул по платформе рукой и крикнул: «Отпусти это!». В тот момент, как рассказывал Шэн Янь, он пробудился.

Отпусти это! Когда вы находитесь в свободном падении, это всё, что можно сделать. К сожалению, крайне маловероятно, что мы сможем достичь пробуждения, подпрыгивая на резиновом жгуте для прыжков банджи.

Прыжок с парашютом – ещё одно экстремальное занятие, которое я попробовал, – имеет с прыжком банджи много общего. Когда вы в свободном падении несётесь к земле, то единственное, что вы можете контролировать, – это ваш ум. Вы должны перестать сопротивляться тому, что происходит. Вы должны быть полностью открытыми. Вам нужно плыть по течению – это наставление вы должны повторять снова и снова.

А вот следующая экстремальная активность, которую я испытал на своём опыте, имела полностью противоположные свойства. При прыжке банджи или с парашютом вы хотите замедлить происходящее, но когда вы ныряете с аквалангом, то часто возникает желание вернуться на поверхность как можно скорее!

Я отправился на глубоководный дайвинг на Большой Барьерный риф в Австралии. Вы должны медленно опускаться и медленно подниматься, чтобы дать своему телу время приспособиться к изменению давления. Резкие перепады давления могут вас убить, поэтому существует строгий протокол, которому необходимо следовать. Вы не можете торопиться.

Когда вы спускаетесь, то начинаете ощущать страх, нарастающий со всё большей интенсивностью. Свет солнца становится всё более слабым. Небо превращается в далёкое воспоминание. Вас окутывает тьма, а вода становится холоднее. Вам необходимо расслабиться. По мере того как вы всё глубже погружаетесь во тьму, ваше воображение разыгрывается всё больше и больше. А вдруг за пределами вашего постоянно уменьшающегося поля зрения скрываются монстры, ужасные существа с острыми зубами, только и ждущие того, чтобы вас сожрать? В мрачных глубинах всё меньше и меньше жизни, а немногочисленные рыбы резко увеличиваются в размерах. И это уже не яркие разноцветные рыбки, живущие на рифах; это здоровенные рыбины, окрашенные в тусклые оттенки чёрного и коричневого. Очень важно регулировать своё дыхание – ведь вам необходимо экономить кислород. Вы должны сохранять спокойствие, спускаясь с определённой скоростью и часто останавливаясь, чтобы приспособиться ко всё возрастающему давлению.

Во время погружений я в полной мере познал то, как мы боимся неизвестного и как важно даже перед лицом этого страха быть расслабленными и осознающими. Когда мы поступаем так, то способны познать себя. Я чувствовал, что чем глубже я погружаюсь в океан, тем глубже погружаюсь в себя. В нижней точке погружения единственным освещением был мой маленький налобный фонарик. Но, независимо от того, насколько я был напуган, мне необходимо было следить за процессом всплытия, чтобы он был медленным и полностью подконтрольным.

Опыт свободного падения и погружения на большую глубину учит нас не цепляться за своё желание того, каким бы мы хотели всё видеть. Мы должны принять темп происходящего. Трудности закончатся тогда, когда они закончатся. Незнание заставляет нас бояться, но жизнь полна неопределённости. Гораздо лучше принять эту текучесть, чем сопротивляться ей или притворяться, что наша собственная жизнь и жизни тех, кого мы любим, никогда не закончатся.

Наше прибежище заключается в постоянном возвращении к настоящему моменту. В момент прыжка у вас нет чувства «почему я?» и нет восприятия правильного и неправильного. Где-то глубоко внутри мы начинаем понимать, откуда берутся наши страхи перед неизвестностью. Мы выходим из пустоты, и в неё же мы и возвращаемся. Нет смысла сопротивляться. Свободное падение и мягкое дыхание в бездне – эти состояния являются великими учителями.

18

Небесная поэма III

         Мы хотим навсегда          но мы не такие          Носимые веками          на собственных плечах          никто другой не сделал этого с нами          мы сами с собой          Ничего экстраординарного          ничего исключительного          ничего сверхъестественного          всё в порядке          ничего особенного          Глаза ищут глаза          голова ищет голову          Всё это всегда с тобой          простое          прямое          прекрасное          Незапятнанный, как небо          без плюсов или минусов          абсолютный          ноль          Благодарен, благодарен, благодарен          страсти[7] Будды          ко всему сущему          Положите эти          тысячи тонн          Бить, колотить, пинать, убивать          не имеет значения          Каждое мгновенье быть живым          вот наша          истинная природа

19

Семь чудес чань: прямо здесь и сейчас

Обычно мы не осознаём ценности дыхания. Мы просто вдохнули, мы выдохнули. Ничего особенного. Всегда полезно напомнить себе, что дыхание драгоценно. Проведите эксперимент: одной рукой закройте рот, а большим и указательным пальцами другой руки заткните нос. Задержите дыхание на максимально продолжительное время. Когда вы почувствуете, что задыхаетесь, уберите руки ото рта и носа и дышите. Как вы себя чувствуете?

Как же хорошо дышать! Почему же мы не ощущаем этого бóльшую часть времени? Дыхание так драгоценно. Обычно мы существуем в отрыве от дыхания, поскольку нам не хватает осознанности. Насколько была бы богаче наша жизнь, если бы мы действительно чувствовали своё дыхание и ценили его. Когда мы ощущаем дыхание, то ощущаем свою жизнь. Мы чувствуем благость жизни. Мы чувствуем, что эта жизнь драгоценна и прекрасна.

Можно считать такое понимание дыхания первым из семи великих чудес чань. Какими были семь чудес в Древнем мире? Великая пирамида в египетской Гизе. Колосс Родосский. Висячие сады Семирамиды в Вавилоне. Александрийский маяк. Мавзолей в Галикарнасе. Статуя Зевса в Олимпии. Храм Артемиды в Эфесе.

Наши чаньские чудеса несоизмеримо более грандиозны! Первое чудо чань – это дыхание, способность дышать. Второе – это наше зрение, способность видеть. Третье – слух, наша способность слышать. Четвёртое – способность чувствовать вкус. Пятое – способность говорить, общаться и петь. Шестое – способность использовать наши тела: двигаться, действовать, ходить, танцевать, бежать, обниматься, прикасаться. И седьмое чудо заключается в том, что мы можем думать, что у нас есть умственная деятельность. Это великие чудеса чань.

Находясь в эпицентре проблем и трудностей, мы можем обратиться к этим чудесам. И прежде всего мы можем обратиться к дыханию. Мы можем сосредоточить наше осознавание на том, что дыхание никого не ждёт. Оно просто продолжает приходить и уходить, приходить и уходить. И этот процесс не прекратится ради вас. Точно так же, как не остановится река – она течёт и течёт, и никого не ждёт, – так и наша жизнь просто продолжает идти. Она продолжает двигаться вперёд. Каждое мгновение уходит и никогда больше не возвращается. Затем наступает ещё один новый момент. Когда у нас есть понимание этого, оно вдохновляет нас делать всё от всего сердца. Мы не попадаем в ловушку беспокойства или сожаления. Мы обращаемся к дыханию. К нашему мгновенному опыту.

Мы всегда можем отправиться в большое путешествие по семи чудесам чань – первым классом, всё включено! Чтобы испытать их, нам даже не нужно никуда идти! Они полностью доступны. Они всегда с нами. Прямо здесь и сейчас.

20

Трапеза состоит из многих блюд

Мастеру Сун Няню, который посвятил меня в монахи, я дал обет, что после его кончины восстановлю монастырь Махабодхи. Я сделал это. Получилось прекрасное здание, каждая деталь которого отражает Дхарму, а расписание наполнено мероприятиями, организованными нашей сангхой.

Устройство монастыря представляет собой переплетение нитей моей собственной практики. Наверху, на третьем этаже, находится зал чань для медитации сидя. На втором этаже есть зал тантры для ритуалов, связанных с буддизмом мантраяны, который я изучал на Тайване. Главный зал оформлен в стиле школы Сянь Шу китайского буддизма – ещё одной линии, в которой я получил передачу, чьи учения в основном основаны на «Аватамсака-сутре». Эта сутра посвящена взаимозависимости и взаимодействию всех вещей.

В этом отношении китайский буддизм уникален – у него есть традиция объединения и смешения различных философских школ, и он воплощает культурное разнообразие Китая. Это очень похоже на то, как мы едим в Китае. Много маленьких тарелочек, из которых каждый сидящий за столом берёт понемногу. Немного отсюда, немного оттуда. Гармоничное сочетание различных вкусов. Нет никакого «основного блюда».

Китайская еда уравновешивает различные вкусы – кислый, сладкий, острый, горький, солёный и пресный. Нам нравится, что наша кухня отражает саму жизнь! А жизнь никогда не бывает лёгкой – в ней всегда представлены все эти ароматы. Большинство из нас испытает полный спектр оттенков опыта.

Наши ощущения всегда относительны. Когда вы съедаете ложку мёда, а затем откусываете яблоко, какой вкус вы чувствуете? Кислый. Когда же вы сосёте лимон, а затем съедаете кусочек от того же яблока, то какой у него вкус? Сладкий!

Сладкий, кислый, острый, солёный, горький, пресный. Трапеза состоит из многих блюд. Отсутствие любого из этих ароматов – даже горького или кислого – делает жизнь более скудной. Жизнь, которая всегда сладка, – это не настоящая жизнь. Мы хотим попробовать блюда жизни всевозможных вкусов, несмотря на то что иногда их бывает трудно проглотить.

21

Просто оставь всё как есть

Когда мы действительно находимся в настоящем моменте, то испытываем то, что называется беспристрастием. Этот термин ассоциируется с чувством невозмутимости. Случилось то, что случилось, и мы сохраняем чувство спокойного самообладания. Это чувство отрешённости, спокойной непричастности, позволения всему, что приходит, приходить, а всему, что уходит, – уходить. Беспристрастие ассоциируется с уравновешенностью, и это, конечно, то, что ценит большинство людей, но не совсем так, как это ценится в буддизме.

На санскрите беспристрастие – это упекша – одна из брахмавихар, или Четырёх безмерных, наряду с любящей добротой, состраданием и сорадованием. Почему беспристрастие так важно? Потому, что это состояние приводит нас к осознанию нашего не делающего различий ума, в место непривязанности и недвойственности, где разрешаются различия между тем и этим, здесь и там, правильным и неправильным, внутри и снаружи, вами и мной. Всё равноценно.

На самом деле между мыслями нет никакой разницы. Есть только одна мысль. Мысль – это настоящий момент, без прошлого или будущего. В нём нет никакого конфликта, никакого противостояния, никакого противоречия, и мы ощущаем глубокое чувство покоя, безмятежности и умиротворения. Всё выглядит очень тихим и уравновешенным. Быть беспристрастным – это быть полностью расслабленным, целиком и полностью. Беспокоиться не о чем. Всё устроено легко и удобно. Каждое дерево в лесу растёт там, где растёт. Каждый лист на каждом дереве расположен там, где он должен быть расположен. Точно так же обстоит дело и со скалами, полями и реками. Всё именно такое, какое оно есть. Нет необходимости ничего прибавлять или вычитать. Просто сиди, просто стой, просто ходи, просто пей, просто ешь, просто спи. Ветер дует, гром гремит, дождь идёт. Просто оставь всё как есть.

В «Лотосовой сутре» есть строфа: «Все явления пребывают в своём положении». По-китайски это звучит как: Фа цзу фа вэй, ши цзянь сян чан чжу. Это означает, что всё хорошо устроено. Нужная вещь появляется в нужном месте в нужное время. Это немного даосизм – всё находится в гармонии, в природе, частью которой является и человеческий мир, царит равновесие. Позвольте всему в природе идти своим чередом. Всё встанет на свои места само по себе. Когда нет необходимости цепляться, отвергать или отталкивать, у нас возникает чувство освобождения. С наших плеч свалился огромный груз, о существовании которого мы даже не подозревали.

Мир совершенен таким, какой он есть. Вплоть до мельчайших, самых незначительных деталей. Муравей ползёт по полу. Паук замер на паутине. Птицы летят. Просто оставь всё таким, как есть. Расслабьтесь. Расслабьтесь целиком и полностью. Не нужно ничего делать. Что бы мы ни искали, к чему бы мы ни стремились – всё это не нужно! Беспристрастие означает, что мы находим нечто безмерное, чего на самом деле никогда не теряли.

22

Бонсай: поощрение роста

Когда я только поселился в Махабодхи, это было скромное жилище, двухэтажное бунгало, которое из частного жилья превратили в монастырь. Огромный даосский храм, который сейчас находится по соседству, изначально тоже был небольшой хижиной. На месте расположенного через дорогу от Махабодхи жилого комплекса, состоящего из пятнадцатиэтажных домов, в которых живут тысячи людей, был просто травянистый холм.

Сун Няню нравился свежий воздух и близость к природе этой сонной сельской части Сингапура. Он был очень далёк от утончённой социальной среды, в которой вырос.

Он был болезненным ребёнком. Я представлял, как он живёт в большом доме с собственными внутренними двориками и садами. Я думал, что, возможно, он был одинок. Он проводил свои дни, изучая каллиграфию, живопись и поэзию, а также читая китайскую классическую литературу. Не думаю, что он был близок со своими родителями. Не до конца понятно, почему он стал монахом, – возможно, потому, что был болен? Традиционное китайское понимание заключается в том, что если человек болен и не может многого делать, то, возможно, лучше уйти в монастырь, укрыться от мирских стрессов, нагрузок, стремлений и амбиций.

Как и тысячи других китайских монахов, он бежал с материка в 1949 году, когда власть в стране захватили маоисты. Он нашёл убежище в Храме Оленьего парка в Гонконге и думал о том, что делать дальше. Китайская диаспора обладает сильным влиянием по всей Азии, и куда бы китайцы ни отправлялись, они несли с собой свои собственные особые формы буддизма махаяны, даже в страны Юго-Восточной Азии с прочными традициями тхеравады. В течение десяти лет Сун Нянь странствовал по сети монастырей, храмов и буддийских институтов, в которых обучали Дхарме, расположенных не только в Гонконге и Тайване, но и в Малайзии. Он изучал буддизм в нагорье Камерон и провёл три года в уединении в пещере Сан Бао. У него были проблемы со здоровьем, он не любил холода, и это, возможно, было одной из причин, по которой он в 1960 году переехал в Сингапур. В 1963 году он занял пост настоятеля храма Махабодхи и провёл в нём последние тридцать четыре года своей жизни.

Сун Нянь преподавал каллиграфию и рисование, а также проводил религиозные ритуалы и давал наставления монашеской общине Сингапура. У него были очень высокие требования к ученикам, и в конце концов он отказался от религиозного обучения. Он осуждал нехватку культуры и искусства в Сингапуре своего времени. Его главным сожалением было плохое состояние здоровья, из-за чего он не мог быть слишком активным. Он часто говорил, что хотел бы проводить ретриты для распространения Буддадхармы.

Сун Нянь проводил бóльшую часть времени в созерцательных практиках образованного китайского джентльмена. Одной из них был бонсай. Многие десятки этих карликовых деревьев располагались на металлических полках по обе стороны от входа в Махабодхи. Это был миниатюрный лес Сун Няня. Бонсай требовал тщательного, постоянного ухода.

Он никогда не позволял мне делать ничего, что имело бы отношение к приданию формы кроне дерева. «Ты слишком неуклюж и глуп для бонсая», – говорил он мне. Всё, что касалось бонсая, должно было быть точным. Если лист желтел или падал, он ругал меня: «Порождающий Ад, только посмотри, что ты наделал!».

Порождающий Ад – такое прозвище он придумал для меня, и я часто задавался вопросом о его значении. Почему Порождающий Ад? Порождение Ада имело бы гораздо больше смысла. Несмотря на это, было понятно, что он оскорбляет меня, хотя даже в моём юном возрасте и при моём ограниченном понимании я знал, что его постоянный шквал насмешек и критики был частью моего обучения. Мы жили вместе, я служил ему, и именно так он меня обучал. Не было никаких бесед о Дхарме или задушевных разговоров с учителем. Его учения были столь же неизменными и бескомпромиссными, как и его достижения. Возможно, я романтизирую его поведение. Нельзя исключить того, что на самом деле он был просто сварливым стариком с плохим здоровьем, который был сыт по горло жизнью и разочарован тем, что его окружала серая посредственность. Я полагаю, что в этой точке зрения есть доля правды. Но, как и во всём в жизни, тут было и то и другое. Уроки Сун Няня были суровыми, но теперь я вижу, что они подготовили меня к тем вызовам, с которыми мне пришлось столкнуться. Порождающий Ад было весьма пророческим прозвищем. Он предвидел расцвет тьмы.

Бонсай необходимо поливать два или три раза в день. Должен сказать, что я был очень удивлён, когда Сун Нянь поручил мне это сделать. Выполнить это предстояло традиционным китайским способом, требовавшим при использовании высокой степени мастерства. Мне необходимо было открыть кран обычного садового шланга так, чтобы добиться нужного напора воды, а затем точно расположить пальцы над выпускным отверстием, чтобы создать идеальное распыление.

Когда я заканчивал работу, Сунь Нянь осматривал растения и каменную террасу под ними. По их виду он мог определить, сколько воды я использовал и смог ли добиться необходимой плотности и продолжительности опрыскивания. Никаких устных инструкций не было. Я должен был наблюдать за ним и внимательно следить за тем, что он делает. Он не хвалил меня, а только указывал на ошибки. Я узнал, что от слишком большого количества воды вымывается почва, а недостаток воды не позволяет дереву впитать необходимое количество влаги.

Иногда мы пересаживали растения. Это была деликатная операция, требовавшая большой осторожности, чтобы не повредить корни. Я стоял рядом с Сунь Нянем, подавая ему его инструменты, которые были похожи на обычные садовые, только намного меньше. Он использовал специальные тросики, чтобы согнуть ветви своих деревьев, придавая каждому из них форму чего-то, растущего в его сознании. В эти моменты он был очень спокоен и полностью поглощён. Его движения были изящными и утончёнными. Нашей работой руководило чувство покоя и мягкой сосредоточенности. Бонсаи были живыми скульптурами, созданными его руками.

Территория за пределами монастыря, где Сунь Нянь выращивал свои бонсаи, была очень аккуратной и опрятной. На земле не было ни соринки. Никакой неряшливости. Бонсай был для него практикой осознанности. Он лелеял бонсай так же, как он культивировал Дхарму.

Тросики зелёного цвета, которые мы использовали для формирования кроны бонсая, должны были быть закреплены с особой осторожностью, чтобы не поранить или не поцарапать хрупкую кору. К продолжительности прикрепления тросиков тоже были особые требования. Если оставить их слишком надолго, то вокруг тросиков нарастёт кора и их невозможно будет удалить, не повредив дерево. Если же убрать их слишком рано, то ветка не согнётся так, как это задумал Сун Нянь.

Так ещё молодым монахом я ощутил мастерство бонсай. Эти растения были такими утончёнными. Так детально проработаны. Сун Нянь выращивал их так, что я чувствовал их древность. Узловатые корни пробивали землю, указывая на глубину и ширину основания дерева. Вы могли ощутить прочность бонсая, его основательность. Они напоминали древних гигантов, уменьшенных в размерах.

Пока мы ходили между миниатюрных деревьев, Сун Нянь иногда рассказывал о горном хребте Хуаншань, расположенном в южной провинции Аньхой. Хуаншань был любимым пейзажем в традиционной китайской живописи: высокие скалы, глубокие ущелья и окутанные облаками откосы. На картинах иногда присутствовали маленькие хижины или фигурки людей. Человеческое присутствие, как правило, было крайне незначительным, полностью затмеваемым величием природы. Традиционно картины были ориентированы по вертикали. Горы поднимались в облака, пронзая тянь – небеса, мир божеств.

В моём впечатлительном уме слова Сун Няня порождали картины другого измерения, где бессмертные существа, подобно феям, порхали в облаках. Он рассказывал о том, как прекрасен этот пейзаж и как бонсай напоминает ему эти леса. Он медленно, почти величественно, шёл по земле, которую я предварительно выметал дочиста, между полками, на которых были расставлены деревья, вдыхая аромат каждого из них. Он бродил по своим древним рощам, общаясь с бессмертными.

Сун Нянь не раз говорил мне: «Растения гораздо лучше людей. Если ты будешь заботиться о растении, то оно будет расти и процветать. Его листья будут блестеть. Люди совсем не такие. Позаботься о них – и что ты увидишь в ответ? Ничего». А потом он переводил на меня глаза – длинные щетинки его ресниц загибались вниз – и фиксировал на мне свой ястребиный взгляд. «Ты хуже, чем бонсай», – говорил он. Я был совершенно сбит с толку. Да что же, в самом деле, он имел в виду?!

Иногда он заставлял меня обрывать все листья с водяного жасминового бонсая. Он называл это «бритьём головы» деревьям. Я всегда чувствовал, что это было фактически насилием – деревья выглядели обнажёнными, хрупкими, находящимися при смерти. И всё же через некоторое время после того, как мы срывали листья, крошечные деревца расцветали и покрывались множеством нежных белых цветов. Эти похожие на звёзды цветы испускали сладко-пряный аромат жасмина, и воздух вокруг благоухал. Сун Нянь был доволен. Я знал, что он учит меня. Это обнажение, безжалостное срывание листьев, заставляло бонсай расцветать. Когда мы потрясены и полностью разбиты, это может стимулировать новый рост. Благоухающее и прекрасное цветение.

23

«Как раз» – это именно «как раз»

Когда мы по-настоящему расслабляемся, то готовимся или тренируемся резонировать с состоянием, которое мы называем «как раз». А что такое «как раз»? «Как раз» – это просто «как раз». Именно «как раз». Не слишком много. Не слишком мало.

Строфы китайских буддийских сутр обычно начинаются со слов жу ши, или «так». Жу имеет много значений. Он может означать «если» или «или». Но также это иероглиф инь, обозначающий женщину, женское начало, женские способы чувствовать и творить. Второй иероглиф, ши, означает «есть», или «настоящий». Он состоит из двух частей: сверху символ солнца, а снизу – символ идущего человека. Когда вы идёте под солнцем, то всё ясно.

За жу ши следует во вэнь. Это вступление повторяется в сутрах вновь и вновь. Жу ши во вэнь. Во – это «я». Вэнь образуется иероглифом уха в дверном проёме.

Мы можем перевести эту фразу как «так я слышал», или как «так, как есть». Другими словами, это то, что было услышано от самого Будды. Отношения между читающим или декламирующим человеком и автором – это отношения согласия и повторения.

В жу ши во вэнь нет личного отношения. Неверно переводить это как «я слушал», потому что «слушание» подразумевает нечто большее, чем просто слышать. Это подразумевает некое суждение об услышанном или личное понимание. Вовлекается наше эго, то самое чувство «я».

Состояние «как раз». Так, как есть. Так я слышал. Эти выражения указывают на принятие того, что есть. Так было всегда. Всё всегда было так, как есть. Это – как раз. Ни больше, ни меньше. Почему мы не понимали этого раньше?

Наша истинная природа никогда не бывает правильной или неправильной. Речь идёт о том, чтобы быть в мире с тем, что есть. Это означает любить всё это. Когда мы хотим, чтобы всё было лучше, чем есть на самом деле, мы не присутствуем в настоящем моменте. Как говорит Аджан Брахм, мы просим у жизни что-то такое, чего она не может нам дать. То, что находится прямо здесь и сейчас, уже и есть самое лучшее. Вот почему чань можно рассматривать как абсолютный реализм. Разочарование никогда не должно быть нашей реакцией на события жизни. Что нам нужно сделать – так это извлекать из каждого момента максимальную пользу и постараться прожить свою жизнь как можно более полноценно. Вот чему на самом деле учит нас чань.

«Как раз» – это именно «как раз». Таковость такова – не больше и не меньше. Так! Эти слова указывают на смысл, лежащий за пределами смыслов. Они почти невербальны. Они как крик или вопль, вспышка чистого бытия. Это не речевой оборот или предсказание. Они указывают на отсутствие мышления. Они категорически такие, какие они есть. Так, как есть.

24

Порождающий Ад: заглянуть под поверхность вещей

Через шесть месяцев после того, как я приехал в Махабодхи и Сун Нянь обрил мне голову, он тяжело заболел.

Болезнь началась с лёгкого недомогания после завтрака. Сун Нянь решил, что это несварение желудка, и отругал монахинь, которые ему готовили: «Посмотрите, что вы сделали с моим желудком! Какой отравой вы меня накормили?».

Боль быстро усиливалась. К полудню она стала острой. Приехавший врач осмотрел Сун Няня, диагностировал аппендицит и сказал, что нам нужно срочно отвезти его в больницу. Сун Нянь хоть и едва мог говорить сквозь стиснутые зубы, ясно дал понять, что не хочет, чтобы его госпитализировали.

«Если аппендикс лопнет, то он может умереть», – сказал врач.

Не знаю, откуда у меня взялись силы, но я схватил Сун Няня и закинул его к себе на спину. Он проклинал меня: «Порождающий Ад, ты хочешь моей смерти, – шипел он. – Ты пытаешься убить меня».

Я бежал через главный выход Махабодхи, неся Сун Няня на спине к машине доктора так быстро, как только мог. Пока я заталкивал его на сиденье, он проклинал меня и называл убийцей. Пока мы ехали в отделение неотложной помощи, ему было слишком больно, чтобы делать что-то, кроме как задыхаться, шипеть и кричать. В больнице Сун Няня немедленно отвезли в операционную. Там ему сделали разрез, чтобы удалить аппендикс, но, как оказалось, аппендикс был в полном порядке. Врач поставил неправильный диагноз! Оказалось, что проблема была в камнях в желчном пузыре. Хирурги сделали новый разрез и удалили восемнадцать камней.

Сун Нянь, мягко говоря, был недоволен, что его подвергли двум болезненным операциям, а не одной. В первые дни своего выздоровления он был в ярости и отказывался со мной разговаривать. Когда же он наконец заговорил, то первым делом снова обвинил меня в том, что я пытался его убить.

«Порождающий Ад, ты хочешь, чтобы я умер, потому что я был слишком суров с тобой, – сказал он. – Ты обижен тем, как я тебя обучаю. Ты ненавидишь меня и хочешь отомстить и покончить со мной. Твой план – убить старого монаха и самому стать настоятелем».

Эти обвинения были совершенно неожиданными и ошеломили меня. «Шифу, отвезти вас в больницу было не моей идеей. Это предложил врач. Он сказал, что вас нужно доставить туда. Это была чрезвычайная ситуация. Мы хотели спасти вас, чтобы вы жили как можно дольше».

В этот момент он почему-то усмехнулся. «Какой смысл в длинной жизни? Разве ты не видишь, что я уже достаточно прожил? Неужели ты думаешь, что я цепляюсь за жизнь? Так ты думаешь? Я сделал достаточно. Пришло время молодому поколению взять ответственность на себя. Теперь ваша очередь!»

Этот трудный разговор повторялся несколько раз. Что бы я ни говорил, он возражал мне. Все мои слова по его прихоти выворачивались наизнанку и меняли смысл.

Я был в больнице рядом с Сун Нянем днём и ночью, даже спал в кресле в его палате. Иногда он просыпался и звал меня, чтобы я принёс ему чётки или стакан воды. С врачами и медсёстрами он был неизменно вежлив и выполнял все их указания. Настоящая милая кошечка. Но как только они выходили из палаты, он приходил в ярость. «Ты пытаешься убить меня, – настаивал он. – Хочешь, чтобы старик побыстрее умер. Ждёшь не дождёшься этого. Ты хочешь убить меня, чтобы стать настоятелем!»

Я пытался не возражать. Думал, что если дам его гневу выйти наружу, то он со временем затухнет сам по себе. Как бы не так!

«Порождающий Ад! Ты что, оглох? Я что, разговариваю с куском дерева? Или с камнем? Ты не спишь? Или спишь?»

Даже тогда, когда его тело было слабо, он был весьма остёр на язык.

После многих дней ожидания его выздоровления и ночей, проведённых в больничном кресле, я постоянно пребывал в полусонном состоянии. Я едва держался на ногах. Был как зомби. Поэтому его слова я просто пропускал мимо ушей.

Я подумал, что, возможно, лучшей тактикой будет не спорить с его абсурдными обвинениями в том, что я пытался его убить, а просто согласиться с его словами.