Свободное падение. Дхамма встречи с неблагоприятным

Берегите свою энергию для того, что произойдёт после того, как вы его примете. Чтобы сделать всё так, как нужно.

Пытаясь ответить на вопрос, давать ли женщинам полное монашеское посвящение, я, как собака, мог бы бесконечно гоняться по кругу за своим хвостом, размышляя: «Должен я это сделать или нет?». Я прекрасно понимал, что, давая им посвящение, я навлеку на себя массу неприятностей. Но всё же сердце подсказывало мне, что у меня действительно нет выбора: это было то, что нужно было сделать. Если возникает выбор между головой и сердцем, всегда выбирайте сердце.

После того, как вы сделали выбор, начинается настоящая работа. Часть этой работы состоит в сопротивлении естественному для человека искушению оглянуться назад. Не начинайте думать: «А что, если бы, если бы, если бы». Что, если бы я принял другое решение? Вышла замуж за другого человека? Устроился на другую работу?

Мы ничего не знаем об этих «если бы». Нам не дано знать, что могло бы произойти! Духовные люди любят говорить о том, что невозможно выразить словами. Я же предпочитаю то, что невозможно изменить словами «если бы».

Прошлое невозможно изменить. Не надо придумывать по отношению к нему никаких «если бы». Это самоистязание и пустая трата времени. Пока мы будем размышлять о том, что было бы, что могло бы быть или должно было бы быть, мы никогда не примиримся с жизнью.

Доверяйте своему сердцу, когда принимаете решения. А энергию свою тратьте на то, чтобы воплотить эти решения в жизнь наилучшим образом.

Часть II

Летящая белизна

10

Агаровая древесина: яд, превращённый в красоту

Бесценный кусок агарового дерева стал моей погибелью.

Древесину агара добывают из поражённой грибком сердцевины вечнозелёного дерева, произрастающего в Юго-Восточной Азии. В ответ на атаку определённого вида грибка дерево вырабатывает тёмную смолу, пропитывающую его древесину. Агаровая древесина ценится за её аромат и используется в парфюмерии. Она также обладает необычными физическими свойствами: смолистая, кристаллизованная сердцевина дерева чрезвычайно твёрдая и плотная – настолько плотная, что она тонет в воде. В некоторых культурах пустынь Ближнего Востока её измельчают в порошок и наносят в виде ароматического растирания на тело. В Азии существует традиция вырезать из древесины агарового дерева ритуальные предметы.

Кусок древесины лучшего дикорастущего (в отличие от культивируемого) агарового дерева в 2010 году стоил впечатляющие 1 000 долларов за килограмм. Ценность древесины агара определяется возрастом дерева, качеством и массой его смолистого масла. Первоначальная дикорастущая популяция этих деревьев исчезает, и сегодня древесина агара является одним из самых дорогостоящих природных веществ на планете. По мере того как дикорастущие деревья вырубаются и перерабатываются, натуральная агаровая древесина становится всё большей редкостью.

В 2006 году я вместе со своим близким другом и коллегой-монахом по имени Дахуэй посетил город Путянь на юге Китая, где заказал три статуи для Зала Вселенского Света, расположенного на первом этаже монастыря Махабодхи в Сингапуре, который находился на начальной стадии восстановления. Эти огромные статуи, каждая весом в несколько тонн, были вырезаны в соответствии с моими указаниями из цельных кусков белых камфорных деревьев, которым, как говорили, было 1 400 и 2 000 лет. Камфорные деревья были выбраны не только из-за их размеров, но и из-за полезных свойств их древесины: сильный запах отталкивает насекомых, их не поражают грибки и плесень, они обладают целебными свойствами, а также чистотой и плотностью, которые противостоят загрязнению.

Именно в мастерской резчиков в Путяне я наткнулся на агаровое дерево – впечатляющего размера кусок, около двух метров в длину, метра в высоту и полуметра в ширину. Судя по всему, он весил больше пятисот килограммов. Я наклонился, чтобы поближе рассмотреть нанесённую на него резьбу, изображавшую божеств, образы многих из которых, как я понял, я использую в своей личной практике.

Одним из этих божеств был Махамаюри Видьяраджни – бодхисаттва, которого обычно изображают сидящим на белом павлине. В Китае белый павлин олицетворяет трансформацию и преобразование. Он питается ядовитыми насекомыми и червями, и чем больше яда он проглатывает, тем более блестящим и сияющим становится его оперение. Это символ того пути, которым мы стремимся преобразовать негативное внутри нас – три яда гнева, невежества и жадности – во что-то прекрасное, благотворное и чистое. Павлиний хвост с его многочисленными ореолами символизирует глаза ботхисаттвы, который может смотреть одновременно во всех направлениях. Тысячеглазое живое воплощение сострадания своим взором проникает повсюду, даже в самые тёмные и скрытые места, где обитают живые существа, чтобы помочь облегчить их страдания. Легенда гласит, что Махамаюри однажды преследовали охотники, которым удалось поймать его в сеть. Я повторяю мантру, которую он использовал, чтобы освободиться. Конечно же, речь идёт о сети страдания, в которую мы попадаем, когда у нас нет осознанности.

Также на агаровом дереве был вырезан Ачала – гневное божество со свирепым ликом. Один из пяти королей мудрости, он – ещё одно моё персональное божество. Мудрость Ачалы совершенна и непоколебима. В одной руке он держит меч, которым рассекает все загрязнения, в другой – свёрнутую верёвку, как ковбой лассо. Наши умы – это дикие лошади, которых необходимо заарканить, усмирить и загнать в загон.

Третьим из моих персональных божеств, изображённых на агаровом дереве, был Уччушма, что переводится с санскрита как «не боящийся грязи». Он является проявлением Будды Шакьямуни. После того как Будда достиг пробуждения, небожители спустились с небес, чтобы выразить своё уважение и радость – все, кроме одного: Царь Брахма с волосами, спутанными в узлы, продолжал развлекаться со своими супругами в небесном дворце (волосы, спутанные в узлы, а не прямые, выражают запутанность). Возмущённые тем, что он не проявил должного уважения к Будде, другие небожители попытались вытащить Царя Брахму из его небесной обители. Но он сделал свой дворец таким вонючим и грязным, что никто из божеств не осмелился туда войти. И тут из сердца Будды появился Уччушма. Не устрашившись отвратительных запахов и грязи, он схватил Царя Брахму и потащил его на землю, чтобы тот склонился к ногам Будды.

Дахуэй сказал, что это именно я изображён на агаровом дереве.

«Если тебе нравится, купи это себе», – добавил он.

«Хватит шутить! Это слишком дорого!»

«Я знаю способ», – сказал Дахуэй. Он попросил одного из своих преданных последователей, бизнесмена, инвестирующего в отели и текстиль, который знал меня и слышал мои учения, купить для меня эту резьбу по дереву, чтобы установить в Махабодхи. Бизнесмен был рад оказать эту услугу и накопить заслуги, которые принесёт ему столь щедрый подарок. Он приобрёл эту вещь примерно за 60 000 сингапурских долларов (30 000–40 000 долларов США) и преподнёс её мне.

Прошло два года, и вот в 2008 году в Путяне была наконец-то завершена работа над камфорными Буддами, которых предстояло разместить в главном зале Махабодхи. Я со своей сангхой отправился в паломническое путешествие в Китай и попросил производителя передать резьбу на агаровом дереве на хранение одному из моих учеников, пока реконструкция монастыря не будет завершена и мы не найдём для неё подходящее место. К сожалению, к тому времени, когда ремонтные работы в монастыре были завершены и резьба была готова к установке, права собственности на неё были поставлены под сомнение, что привело к многочисленным судебным искам, обвинениям в финансовых нарушениях и ложным, но тем не менее разрушительным намёкам на сексуальные проступки. Всё это очень широко освещалось в сингапурских газетах.

Мои имя и репутация были втоптаны в грязь, и мне пришлось потратить бесчисленные часы на подготовку документов и огромные суммы денег на юристов, которые защищали меня в суде. В самый разгар этой ситуации я покинул Сингапур и отправился в путешествие по Китаю. Я всерьёз подумывал о том, чтобы покинуть должность настоятеля Махабодхи. Более того, я думал о полном сложении с себя монашеских обетов. Люди из моей сангхи убедили меня вернуться в монастырь, и, как ни странно, всё произошедшее послужило причиной того, что я возобновил свои обеты бодхисаттвы.

Будда основал Сангху монахов, монахинь, мирян и мирянок, положив тем самым начало тому, что мы теперь называем буддизмом. Так он ответил на призыв Мары, который, признав его пробуждение, предложил Будде немедленно покинуть этот мир и выйти из цикла рождений и смертей. Мара аргументировал это тем, что, достигнув пробуждения, Будда уже выполнил свою задачу. Некоторые источники добавляют, что Мара, став свидетелем пробуждения Будды и услышав отказ немедленно покинуть этот мир, признал, что потерпел поражение, но сказал, что пошлёт своих детей и внуков, переодетых буддистами, в Сангху, чтобы уничтожить её изнутри. Услышав это, Будда стал тихим и печальным. Его настолько расстроили слова Мары, что на глаза даже навернулись слёзы. Но затем Будда просиял.

«Твои потомки, оказавшись в Сангхе, получат кармические связи с Дхармой, – ответил он Маре. – Послав их в Сангху, ты посеешь эти семена в их сознании. В своих будущих жизнях они опять станут буддистами и в конце концов достигнут состояния будды!»

Услышав эту абсолютную истину – то, что наши врождённые доброта и мудрость в конце концов восторжествуют, Мара чуть не сошёл с ума.

Наконец суд постановил, что резьба на агаровом дереве должна быть возвращена в Махабодхи. Я установил её в зале для собраний. Агаровое дерево стремительно дорожало, и теперь эта резьба стоила миллионы. Я решил, что если Дахуэй продаст её, то сможет выручить много денег на благотворительную работу, которую он проводил во Вьетнаме, помогая детям с «волчьей пастью» и другими врождёнными заболеваниями.

Я продолжил свою личную практику с бодхисаттвой Махамаюри Видьяраджни, который сидит на белом павлине и смог освободиться из охотничьих сетей, и с Уччушмой, который «не боится грязи» и вытащил Царя Брахму с волосами, спутанными в узлы, из его грязной обители, чтобы тот склонился к ногам Будды.

Я осознал, что мне необходимо стать похожим на агаровое дерево. Его особые свойства проявляются при нападении грибка на сердцевину дерева. Так устроена жизнь. Когда вас кусают, жалят или колют, вы выделяете вещества, чтобы защитить себя. Это естественная реакция. Но если мы смотрим на этот процесс правильным образом, это может оказаться очень ценным опытом. Наша жизнь лепит нас и делает такими, какие мы есть. Именно так мы растём, взрослеем и трансформируемся. Павлин расправляет свой хвост, как веер. Он глотает яд и превращает его в светящиеся ореолы: наши глаза начинают видеть страдания других. Ложно обвинённый, с клеймом порочного поведения и нарушения обетов, я вспомнил о Дхарме агарового дерева. Когда на дерево нападают, оно не наносит ответный удар, а превращает яд в своей сердцевине во что-то ароматное, драгоценное и прекрасное.

11

Летящая белизна: уникальная и неповторимая

Основам каллиграфии я научился у мастера, который проводил моё монашеское посвящение, Сун Няня, хотя он никогда не позволял мне рисовать. Я только смешивал ему чернила, разрезал бумагу и раскладывал инструменты. Но он обучил меня сути этого искусства – его духу. Правительство Сингапура считало Сун Няня живым национальным достоянием, а его работы пользовались большим спросом у коллекционеров и знатоков каллиграфии. Возможно, если бы он был жив, то научил бы меня тому, как рисовать кистью на бумаге. Но он умер ещё до того, как я сделал хоть один штрих. И всё же он посадил семя. Когда в 2009 году я начал восстанавливать Махабодхи, то очень хотел сохранить наследие Сун Няня и передать его линию, поэтому был полон решимости изучать каллиграфию и продолжить то направление искусства, которое он освоил в совершенстве и очень любил.

Я брал уроки каллиграфии у учителя, который был большим другом Сун Няня. Он был старомодным, традиционным учителем, строгим и мыслящим очень по-конфуциански. Каллиграфия для него являлась прямой связью с традицией, уходящей вглубь тысячелетий. Первые два-три года его ученики писали только свои имена и ничего больше. «Как вы можете заниматься каллиграфией, если даже не можете написать собственные имена?» – говорил он им. Для меня он всё-таки сделал исключение и предоставил бóльшую свободу самовыражения.

Когда я брался за проект восстановления Махабодхи, то действительно не очень представлял, во что ввязываюсь. Вскоре я обнаружил, что для того, чтобы обеспечивать процесс, я охочусь за деньгами день и ночь. Поскольку к тому времени у меня за плечами уже была некоторая практика каллиграфии, то я подумал, что смогу собрать деньги с её помощью. Во время кампании по сбору средств я объявил, что буду писать сутры от имени жертвователей и эти каллиграфические рисунки будут замурованы в бетон, из которого будут возводиться стены монастыря. Таким образом, весь Махабодхи как бы окружён этими сутрами и доброй, поддерживающей энергией тех людей, которые их спонсировали.

Я работал над этим проектом почти два года и всё это время почти не спал. Это был настоящий марафон. Ещё до завершения реконструкции у меня начали отказывать глаза. Мне казалось, что я смотрю сквозь всё больше сгущающийся туман, который размывает очертания всего вокруг и закрывает солнце. Иногда в моём правом глазу становилось совсем темно. За день до того, как в главном зале Махабодхи должна была быть установлена большая статуя Будды, я посетил офтальмолога. Он быстро диагностировал у меня отслоение сетчатки и сказал, что я уже на три четверти ослеп на правый глаз. Врач хотел немедленно меня оперировать, но я сказал ему, что придётся подождать до тех пор, пока не будет установлена статуя.

Он был потрясён. «А если вы потеряете глаз?»

«Я ждал десять дней, пока подойдёт моя очередь, чтобы посетить вас. И могу подождать ещё немного. К тому же, даже если я потеряю глаз, то у меня останется второй», – ответил я.

Пока я занимался каллиграфией, копируя мантры и сутры, я понял, что каждое слово и каждый символ, даже когда я пишу их повторно, никогда не бывают одинаковыми. Они всегда немного отличались. И всегда имели какой-то изъян, какое-то несовершенство. По мере того как я рисовал, рисовал и рисовал, мой почерк становился всё более гладким. Он тёк, как воды реки, но это ощущение никогда не достигаемого совершенства присутствовало у меня всегда, никогда не исчезая. Более того, со временем оно проявлялось всё сильнее. Наконец я понял, что именно уникальность и недостатки тех символов, которые я рисовал, и делали их красивыми и связывали меня с красотой, заключённой в уникальности и несовершенстве людей, которые делали пожертвования. Махабодхи окутан мудростью Дхармы, и эта Дхарма наиболее сильно выражена в нашей хрупкой и несовершенной человеческой природе.

Это понимание того, кто мы есть, находит своё выражение в стиле каллиграфии, называемом «летящая белизна». Это намеренное принятие несовершенства, возникающего от того, что на кисти недостаточно чернил или мастер не всегда нажимает на неё одинаково сильно, вследствие чего внутри или на хвостовой части штриха появляются белые области. Мазки в каллиграфии очень похожи на полёт – вы летите по воздуху, после чего одним плавным движением опускаетесь на землю. «Летящая белизна» – относительно недавнее направление в развитии каллиграфии, которое можно рассматривать как романтическую школу письма, принимающую те виды спонтанности и эмоциональной выразительности, которые классические школы сочли бы излишне индивидуалистическими.

Летящая белизна подчёркивает как наши ограничения, так и наши устремления. Она предлагает нечто невыразимое, трансцендентное. Суть в том, чего не хватает в пропущенных фрагментах. Это обеспечивает открытость интерпретации, взаимодействие между художником и зрителем. Это что-то, что невозможно предсказать, то, что происходит само по себе. В этом заключена какая-то свобода. Это невозможно натренировать. Это как полосы на хвосте тигра – они никогда не бывают абсолютно ровными или одинаковыми. Они представляют собой отпечаток творения, которое всегда выражает себя в различных формах, уникальных и неповторимых. Эти полосы одновременно великолепны и непостижимы. Я познал, как много летящей белизны в наших взаимоотношениях и в наших жизнях.

После операции на сетчатке мне сделали две операции по удалению катаракты. Несмотря на это, моё зрение по-прежнему несколько искажено и размыто. Из-за этого я больше не могу заниматься каллиграфией. Но то, что я вижу, прекрасно.

12

Хехеяна: выход за рамки ожиданий

Мы создаём себя не только привычками, но и ожиданиями. У нас всегда есть идеи о том, как бы мы хотели жить. То же самое происходит и с духовной практикой. Если во время нашей практики мы хотим стать пробуждёнными, то пробуждение неизбежно от нас ускользает. Наша практика будет связана, скорее, с ожиданием, нежели с реальностью того, что происходит в настоящий момент.

Если жизнь не соответствует нашим ожиданиям, это всегда происходит потому, что мы действуем неправильным образом. Когда мы полны ожиданий – неважно, положительных или отрицательных, невозможно находиться в «здесь и сейчас» и реагировать адекватно. То же самое происходит и в отношениях. Когда у нас в отношениях есть некие ожидания – проекции, то мы на самом деле не взаимодействуем друг с другом. Мы не находимся в настоящем моменте, реагируя на то, что нам действительно предлагают, и ситуация усугубляется, если второй человек также действует исходя из своих ожиданий! Наше взаимодействие будет лишено реальной близости, а наши ожидания будут лишь затуманивать нам умы.

То же самое и с нашей практикой. Когда мы живём ожиданиями, мы не находимся в настоящем моменте; мы не живём чань. Если вы спросите мастера чань: «Ожидали ли вы этого, когда достигли пробуждения?» – ответом всегда будет: «Нет!». Это всегда, всегда, всегда полная и абсолютная неожиданность.

Чтобы проиллюстрировать это, я рассказываю своим ученикам историю мастера чань, который практиковал то, что Аджан Брахм называет Ха-хаяной, а я буду называть Хехеяной. Этот мастер был низеньким и немного полноватым, с большой круглой головой, покатыми плечами и густыми черными бровями. Ему нравилось смешить своих учеников. У него был тонкий, высокий голос, похожий на свист закипающего чайника, а его юмор был совершенно особенным и обезоруживающим. При этом он был сама невозмутимость и никогда не показывал, что намеревается вставить шутку в свои беседы о Дхарме. Он начинал произносить её в том же ритме и тоне и с тем же серьёзным, практически непроницаемым выражением лица, с которым он обычно комментировал сутры, обсуждал медитацию или говорил о чём-то ещё, что приходило ему в голову.

Из-за сурового, можно даже сказать зловещего, выражения лица его шутки становились только смешнее. Они постоянно заставали учеников врасплох, ведь даже когда он отпускал шутку, им часто было непонятно, шутит он или говорит серьёзно, – даже в кульминационный момент лицо их учителя всё ещё оставалось бесстрастным, как камень.

В результате ученики никак не могли подготовиться к его шуткам. У них не было причин их ожидать. Шутки появлялись из ниоткуда, материализуясь неожиданно, практически чудесным образом. Не было никаких признаков их приближения. Но они были о-го-го какими острыми, а невозмутимая подача делала их ещё более сокрушительными.

В результате ученики не могли сдержаться и буквально катались по полу, размахивая руками и всеми силами пытаясь сдержать своё веселье. Но они не могли перестать смеяться. Взрывы смеха следовали один за другим, а когда они наконец затихали, то всё равно кто-то не мог удержаться и хихикал или фыркал, и всё начиналось заново. И всё это время мастер возвышался над классом, твёрдо стоя на своих маленьких ножках, с выпяченным животом и абсолютно невозмутимым выражением лица, на котором не было даже тени улыбки. Стоило ученикам взглянуть на него, как они снова бились в конвульсиях от смеха.

Однажды во время лекции мастер довольно долго не отпускал шуток, но потом всё-таки коварно вставил одну в свой рассказ о Шестом Патриархе. Все присутствующие никак не могли перестать смеяться – ха-ха, хе-хе; это и правда было очень смешно, особенно их маленький мастер с его суровым и бесстрастным выражением лица.

Внезапно, пока все хохотали, мастер закричал: «Ну, и кто тут смеётся?!».

В этот момент все ученики в классе пробудились.

13

Ничего особенного

«Что происходит, когда вы становитесь буддой?» – спросил меня один из моих учеников во время недавнего ретрита в Лесу Чань, нашем медитационном центре в горах Явы.

Вопрос до такой степени застал меня врасплох, что я даже рассмеялся. Ну что тут можно ответить?

«Ничего особенного не происходит, – наконец ответил я. – Остаёшься обыкновенным человеком. Как вы и я».

Такой ответ шокировал моих учеников. Ведь множество школ буддизма тут, на Востоке, превращают Будду в божество и ставят духовенство в привилегированное промежуточное положение между божественностью Будды и нашим ущербным человеческим состоянием. Но в чань мы понимаем состояние будды совсем не так.

Когда Будда достиг пробуждения под деревом Бодхи, то осознал, что все являются буддами. В состоянии будды нет ничего особенного. Мы все совершенно одинаковые, имеем одинаковую природу будды и одинаковую возможность достичь пробуждения. Всё это очень обыкновенно.

Услышав этот ответ, мой ученик был очень растроган. Он сказал мне, что я дал ему надежду. Он полагал, что обычный человек, не являющийся кем-то особенным, не может достичь возвышенного состояния будды. Оно казалось ему недосягаемым. Бесконечно далёким. Как звезда в небе.

«Будда – это человек, – сказал я ему. – Точно такой же, как и ты. Никакой разницы. В нём нет ничего особенного или сверхъестественного. Он показывает нам, что, практикуя чань, все мы – любой из нас – можем достичь пробуждения. Неважно, какая у нас раса, национальность или пол. Не имеет никакого значения наш уровень образования. То, как мы выглядим, – наша внешность. Наш возраст. Всё это не имеет значения. Достижение состояния будды зависит только от того, что мы делаем с нашим умом, и того, как мы действуем в нашей повседневной жизни».

Я вспоминал о вопросе моего ученика во время своих судебных разбирательств. Когда я занял своё место на трибуне для свидетелей, то мне показалось, что я попал в машину времени. Высокий суд Сингапура расположен в самом центре города в ультрасовременном небоскрёбе. Судьи и адвокаты были одеты в чёрные мантии, и всё это действие напоминало сцену из книги о Гарри Поттере. Зрители наблюдали за происходящим из-за стеклянной перегородки в глубине комнаты. Когда начался допрос, я почувствовал очень тяжёлые вибрации, наполнявшие это помещение, тяжёлую смесь гнева, разочарования, отчаяния, сожаления, обиды, торжества, жажды оправдания и мести множества людей.

«Почему же все всегда так хотят победить?» – недоумевал я, сидя на трибуне для свидетелей. Почему это желание, кажется, подавляет все остальные соображения? Я подумал о своём учителе Инь Шуне и институте на Тайване, где я учился, будучи молодым монахом. Инь Шунь – пионер критического, исследовательского, левацкого, активистского и гуманистического буддизма, а также один из выдающихся буддийских учёных своего поколения – помог мне увидеть, что Будда был человеком, а не богом. Будда родился человеком в мире людей, и всё, чего он достиг, принадлежит этому миру, включая его уход в Нирвану.

Мы, люди, несовершенны. И Будда тоже! И он вносил в своё Учение поправки. Даже после того, как он достиг пробуждения, по результатам применения своих учений на практике он корректировал и пересматривал их. Единственное, что оставалось неизменным, – это сам дух Учения. Инь Шунь учил нас, что Будда был обычным человеком, который смог полностью раскрыть свой потенциал. Возможно, самое главное, что он дал нам почувствовать, – что если Будда смог это сделать, то сможем сделать и мы!

Адвокаты плели паутину своих речей, всё бубнили и бубнили. Я сидел на месте для свидетелей, стараясь отвечать на каждый вопрос как можно правдивее. Постепенно у меня стало возникать ощущение нереальности происходящего. Победа или поражение – это была всего лишь игра, и в конце концов я осознал, что сами по себе они не имеют значения. Важно то, как вы живёте, когда выигрываете и когда проигрываете. Как вы используете свой опыт. Как говорит Аджан Брахм, дело не в том, выбираете вы то или это, дело в том, чтобы сделать этот выбор правильно.

Победа или поражение? Расслабьтесь. В них нет ничего особенного. Всё очень просто, очень обыкновенно.

14

Пусть приходят, пусть уходят

Хотя в Сингапуре и проживает более пяти миллионов человек, на самом деле это очень маленькая островная страна. Буддийская община ещё меньше, все друг друга знают и очень любят сплетничать. Все лезут в чужие дела, и даже намёк на скандал, связанный с известным религиозным деятелем, распространяется со скоростью лесного пожара.

Когда в газетах появились намёки на то, что я гей, я подумал – действительно, а почему бы и нет? На следующей неделе они, возможно, будут намекать на то, что я испытываю влечение к пожилым женщинам, что я завсегдатай гламурных вечеринок или что мне нравятся совсем юные девушки. Затем напишут, что вообще все женщины. «Какая разница, – подумал я, – это же просто слова». Гетеросексуал, гомосексуал, бисексуал. Да какой угодно сексуал. Всё в порядке, нет проблем. Пусть слова приходят, пусть уходят.

Мои ученики, как вы можете себе представить, относились к этому совсем не так философски. Они просто кипели от возмущения. Они считали, что ложь и инсинуации пятнают мою репутацию и подрывают всю мою деятельность, которую я вёл с их непрекращающейся помощью и поддержкой. Я был глубоко тронут их искренним желанием защитить меня, хотя и знал, что наши возможности тут что-то сделать весьма ограничены. Во время ретрита в Индонезии я рассказал им такую историю.

Когда-то жил на свете знаменитый мастер чань. Однажды молодая женщина с манерами и внешностью аристократки принесла к воротам монастыря, где он был настоятелем, младенца и потребовала у монахов, чтобы её пустили внутрь.

«Позовите настоятеля», – потребовала она. Когда он появился перед ней, она подняла ребёнка. «Это твой ребёнок», – воскликнула она, медленно поворачиваясь по кругу, чтобы все собравшиеся монахи могли увидеть младенца.

Это был большой монастырь, и свидетелями происшествия стало множество монахов. «Ты должен нести ответственность за него», – настаивала она. Настоятель ничего не отвечал. Он был очень тих и спокоен. Она пыталась всучить ему ребёнка. Его собратья-монахи кричали и пытались удержать её.

«Пусть ребёнок останется здесь», – сказал настоятель и взял его на руки.

Мать повернулась, выбежала за монастырские ворота и исчезла.

В течение следующих лет монах ухаживал за ребёнком и заботился о нём. Повсюду в окрестностях только и судачили, что о малолетке, которого теперь воспитывал в монастыре такой знаменитый настоятель. Мастер стал объектом невероятных домыслов и насмешек. Но он никогда не опровергал слова о том, что это его ребёнок, или всё более множащиеся слухи, которые появились, когда он принял ребёнка, – что у него есть ещё множество детей в окрестных деревнях. Он просто заботился о ребёнке и занимался своей работой.

Ребёнок рос под постоянным присмотром настоятеля и монахов монастыря, которые воспитывали его и учили буддийским ценностям, таким как ахимса (ненасилие) и любящая доброта. Иногда во время медитаций или ритуалов ребёнок засыпал. Монахи не возражали. Они просто позволяли ему это делать.

И вот однажды, когда ребёнку исполнилось семь лет, монастырь охватила тревога. Перед воротами монастыря появились тысячи солдат, окровавленных после недавней битвы.

Их предводитель, молодой генерал в полном облачении, выехал вперёд перед рядами солдат и приказал перепуганным монахам позвать настоятеля. Когда тот появился, генерал спешился. Затем появилась женщина, много лет назад отдавшая ребёнка настоятелю; она подошла и встала рядом с генералом. Монахи понятия не имели, что происходит. Неужели настоятелю сейчас отрубят голову? Это казалось наиболее вероятным исходом.

Но произошло совсем иное: женщина и молодой генерал пали ниц перед настоятелем, уткнувшись лицами в землю. Они плакали и каялись. Женщина призналась, что её ребёнок, конечно же, был не от настоятеля, а от молодого генерала. Оказалось, что женщина и настоятель монастыря были друзьями детства. Она была дочерью генерала, занимавшего очень высокое положение, который был хорошим другом предыдущего настоятеля монастыря, и она выросла, часто играя с самым любимым и одарённым учеником этого настоятеля. Молодой монах и девушка были очень близкими, очень хорошими друзьями, и старый генерал часто говорил дочери, что он бы очень хотел, чтобы молодой человек оставил монашество, чтобы стать его зятем.

Молодая девушка влюбилась в адъютанта своего отца и через некоторое время забеременела. Они думали о побеге, но знали, что старый генерал найдёт и убьёт их, а заодно и ребёнка. После того как ребёнок родился, старый генерал заявил, что не желает его видеть.

К тому времени настоятель монастыря, который был другом и духовным наставником старого генерала, умер. Новым настоятелем стал его любимый ученик и друг детства молодой женщины. Влюбленные знали, что старый генерал не посмеет тронуть настоятеля столь известного и уважаемого монастыря, в том числе и потому, что он питал к нему самые тёплые чувства. Поэтому, чтобы обезопасить ребёнка, они решили укрыть его в монастыре.

Недавно, как рассказывали они сквозь слёзы, старый генерал погиб в бою, после чего император назначил отца ребёнка главнокомандующим. И теперь они пришли, чтобы вернуть своего сына.

Настоятель выслушал этот рассказ спокойно и не перебивая. Когда они закончили говорить, он попросил одного из своих монахов, чтобы тот привёл мальчика.

«Это твои настоящие родители, – сказал он мальчику. – Тебе пора вернуться к ним и занять своё место в этом мире». В Китае дети не имеют права голоса. Возможно, что ребёнок хотел остаться с монахами. Кто знает? Со своей стороны, настоятель был полон сострадания. Он обнял мальчика, а затем повернулся и пошёл обратно в монастырь, чтобы вернуться к своей работе.

15

Возделывание поля ума

Китайские монахи носят штаны, потому что традиционно мы всегда должны были заниматься земледелием. Монастыри обычно располагаются в сельской местности, и монахи сами выращивают себе пищу. У нас в чань есть выражение нун чань, которое означает «земледельческая медитация». В текстах нашей традиции часто можно встретить такие формулировки, как «возделывание» и «поле ума», что показывает, насколько тесно она переплетена с земледелием. Пахать, убирать камни, рыхлить почву, сеять семена и присыпать их землёй; поливать, удобрять, пропалывать, прореживать, собирать! Монахов учили быть внимательными и осознанными во время выполнения всех этих заданий. Ритмический характер работы – повторяющиеся действия, выполняемые в полной тишине, – был практикой нун чань. Монахи научились не спрашивать, почему они должны заниматься сельским хозяйством. Они выращивали пищу, чтобы есть. Они были фермерами, чтобы выживать. Чтобы вести и развивать свою духовную жизнь, они медитировали в полях, так же как и сидя на подушках для медитации.

Я ощутил вкус этой практики, когда проходил обучение в тайваньском институте Фу Янь в Синьчжу. Можно сказать, что институт напоминал колледж, за исключением того что его студенты должны были заниматься уборкой и приготовлением пищи. Когда я жил там, нас было около сотни. Для своего пропитания мы обрабатывали небольшой участок земли. Зимой мы рубили дрова, чтобы нагреть воду в душе. Мы сами стирали свою одежду – эту привычку я сохраняю по сей день, – а также занимались столярным делом, электрикой, сантехникой и остальными видами техобслуживания.

В зависимости от расписания наши утренних дежурств мы просыпались в три или четыре часа утра. Спали мы на двухуровневых нарах, по шесть-восемь человек в комнате. Во время занятий мы изучали буддийские церемонии и ритуалы. Мы читали «Путь к состоянию будды» и постигали постулаты школы Чистой Земли, наставления бодхисаттве и комментарии Нагарджуны к «Махапраджняпарамита-сутре». Также мы читали комментарии школы тяньтай и випассаны и сутры Агам, изучали историю индийского и китайского буддизма и их основные тексты. У нас были семинары, на которых мы выступали с докладами. Одним словом, это было основательное, фундаментальное буддийское образование.

Я очень много трудился. Обычно я даже пропускал ужин, оставляя себе от обеда маленькую булочку и съедая её вечером. Моим спутником была Дхарма – Учение. Она составляла мне компанию. Это была чистая жизнь. Очень простая. Я работал на небольшом земельном участке, принадлежавшем институту. Мы выращивали сладкий картофель, морозоустойчивую культуру довольно невзрачного вкуса, которая зато не требовала особого ухода и была весьма питательной. Также у нас росли капуста, шпинат и бок-чой. Именно во время этих первых робких попыток погружения в нун чань я начал развивать понимание практики осознанности, которой я учу до сих пор: где бы ни было тело, там находится и ум; что бы ни делало тело, ум тоже делает это. Ум и тело – в гармонии друг с другом.

Нун чань учит нас выращивать растения с умом, соединяющим всё воедино. Мы едины с посевами и стихиями, с нашим трудом и другой деятельностью, которые являются источником и поддержкой нашей жизни. Процесс выращивания нельзя ускорить, и каждое растение отличается от других. Чтобы оно расцвело, мы должны ценить его на его собственных условиях. То же самое происходит и тогда, когда мы находимся в зале чань, – каждый из нас созревает по-своему и в своём собственном темпе.

Чань называют «особой передачей, вне писаний, не основанной на словах и буквах». Нун чань обучает нас деятельности, основанной на интуитивном осознавании, не имеющей ничего общего со словами. Речь идёт о растворении в стихиях – солнце, воде, ветре, земле. Вместо мысли: «Мне нужно поливать посевы» – нун чань учит нас думать: «Посевам нужна вода». Вместо того чтобы сосредоточиваться на своих потребностях и желаниях, мы учимся просто реагировать на то, что необходимо. Мы не отделены от остального человечества, от самой земли.

Практикуя нун чань, я чувствовал, что возвращаюсь к истокам, основам чань, к тому месту, где началась моя жизнь. Я видел, как наша практика распространялась через поколения великих учителей, выращивавших капусту в поле ума и достигших реализации, которые передавали нам учения через туннель времени.

16

Переправляясь через реку, пропахнешь рыбой

Однажды мой учитель Шэн Янь и я гуляли по лесу в его ретритном центре в Пайн-Буш, расположенном в штате Нью-Йорк. Дело было весной; таял снег и шли сильные дожди. В результате обычно спокойный ручеёк, который легко было пересечь, превратился в бушующий поток.

«Как думаешь, божество реки откроет нам путь, чтобы мы могли перейти на другую сторону?» – спросил меня Шэн Янь.

«Шифу, давай просто перепрыгнем!» Был прекрасный весенний день, а я был молодым порывистым монахом, который думал, что сможет сделать всё что угодно. Я знал, что Шэн Янь нравится эта сторона моего характера, поэтому не боялся говорить то, что думаю. «Сохраняй энергию своих порывов и превращай её в бодхичитту», – говорил он мне. Бодхичитта – это стремление к пробуждению всех живых существ.

Мы смотрели на бушующий мутный поток. «Путь бодхисаттвы не так прост, как ты думаешь», – сказал Шэн Янь. Он был каким-то задумчиво-печальным. У ретритного центра было много проблем, и я почувствовал их тяжесть, когда он начал рассказывать мне историю, которая, возможно, была буддийской сказкой, которую он слышал в детстве.

Жил когда-то брахман – архат, который каждый день ходил слушать учения Будды. По пути ему надо было пересекать реку, и он взывал к речному божеству: «Бабу, открой мне путь! Мне нужно перейти на другой берег». Речное божество выражало почтение архату, архат также выражал почтение божеству, после чего оно открывало архату путь. Архат отправлялся к Будде, а затем возвращался домой, вновь обмениваясь приветствиями с божеством, открывавшим ему проход через реку.

Этот ритуал повторялся день за днём, обмен одними и теми же словами снова и снова, пока однажды расстроенное речное божество не пошло жаловаться Будде. «Он всё время зовёт меня Бабу», – сказало речное божество. «Бабу» – это обращение к слуге, к кому-то низкородному и незначительному.

Будда попросил архата встретиться с речным божеством. «Был ли ты почтителен с речным божеством? Или ты смотрел на него свысока?» – спросил Будда архата. «Это не входило в мои намерения, – ответил архат. – Если я заставил его так себя чувствовать, то очень сожалею об этом и приношу свои извинения».

«Видишь, – обратился Будда к речному божеству, – он совершенно искренне извинился перед тобой. Говорить так – это просто его привычка, ведь он из касты брахманов».