Свободное падение. Дхамма встречи с неблагоприятным

Я чувствовал себя невероятно тупым. Я навсегда запомнил место нашей встречи и то, что происходило в моей голове. Это была самая персональная инструкция, которую он когда-либо мне давал. Тут ничего нет. Нечего понимать? Нет ответа на вопрос «почему»? Ради всего святого, почему что?

Я вновь и вновь переворачивал его слова то так, то эдак. Если он мог читать мои мысли, что я и предлагал ему сделать, то были ли его слова реакцией на то, что он увидел? Воспоминания об этой встрече преследовали меня непрерывно. Мне потребовалось много-много лет, чтобы понять значение его слов. Поэтому я предлагаю вам поразмышлять… как делал и я сам.

6

Дикая лягушка: живи просто и будь благодарен

Сбор подаяний является одной из основ тайской лесной традиции тхеравады, восходящей ко временам самого Будды.

Суть чаши для подаяний заключается в том, что мы едим то, что нам в неё кладут. Мы не можем выбирать. Мы отказываемся от контроля и благодарим за любое подношение. Наша благодарность имеет под собой очень практическое основание. Нам не разрешается готовить или создавать запасы еды. Без подаяний мы бы голодали в самом буквальном смысле. Тем, кто подаёт нам еду, мы обязаны жизнью. Питаясь подаяниями, мы выбираем такой образ жизни, который одновременно смиряет и освобождает. Но свобода тоже может быть отвратительной! Знаете, сколько раз я ел в Северо-Восточном Таиланде суп из лягушек? Местные крестьяне были настолько бедны, что это было единственное, что они могли нам предложить.

Рецепт лягушачьего супа очень прост. В сезон дождей соберите из луж маленьких лягушек. Лягушки должны быть такого размера, чтобы помещаться в китайской суповой ложке. Сварите лягушек в воде. Без соли. Без соевого соуса. Без чили. Никаких приправ и специй. Есть суп надо следующим образом: положите лягушку на ложку с небольшим количеством бульона, в котором она варилась, закройте глаза, положите лягушку в рот и начинайте жевать. Хрум-хрум! Жуйте хорошенько – ведь вы едите их кости, кишки, глаза и всё остальное.

Это был наш единственный приём пищи за день, и еда была столь отвратительной, что больше есть уже и не хотелось. И всё же такая жизнь приносила глубокое удовлетворение. На рассвете мы отправлялись в деревню за подаянием. Жители деревни знали этот ритуал с рождения, как и их родители, бабушки и дедушки. Всходило солнце, и из леса, покачивая своими чашами, выходили босоногие монахи в оранжевых одеяниях.

Нам не разрешалось ни о чём просить. Сбор подаяния проходил в полном молчании. Мы проходили мимо простых хижин, из которых выходили жители деревни со своими подношениями. Каждый день начинался с утреннего ритуала обхода их домов безмолвными монахами.

Немного риса. Лягушачий суп.

Будда говорил, что, подобно тому как птица перелетает из страны в страну только с весом своих крыльев, так и монах путешествует только с весом своих одежд и чаши. Вы видели когда-нибудь в небе птицу с чемоданами?

Жители деревни добывали средства к существованию фермерством. Выращивали они исключительно рис. У нас никогда не было овощей или фруктов. Никаких манго. Никаких бананов. Мы ели рис и всё, что прыгало или ползало по земле. В сезон дождей здесь водились маленькие костлявые рыбки. Варёные. Без соли. Без соевого соуса.

Благодаря такому аскетизму мы на примере своей пищеварительной системы узнали, что значит примириться с жизнью. Варёная лягушка? Этого достаточно. Муравьиный суп? Почему бы и нет? Мы брали то, что нам давали, и учились быть удовлетворёнными этим. Мы научились не просить большего. Мы научились не просить вообще.

Нам было легко ухаживать друг за другом. Жители деревни заботились о наших телесных нуждах. А мы об их духовных. Мы пели их детям сутты, когда те были ещё в утробе матери, учили уважать родителей, поощряли на учёбу, благословляли их браки, давали советы во время ссор, вдохновляли на нравственное поведение и учили медитации, заботились о них, когда они болели, давали пристанище в монастыре, когда они старели, проводили похоронные обряды и даже читали в их домах защитные сутты, если они возвращались туда в виде духов. Без всякого преувеличения наша служба жителям деревни по праву могла называться «от колыбели до могилы и далее».

Мы были связаны воедино этим древним танцем даяния и получения. Это было легко и просто. Каждое утро на рассвете мы с чашами в руках шли в деревню.

Мне никогда не казалось морально приемлемым жить лучше, чем самые бедные из наших последователей. Я был нищим монахом, вдохновлённым примером святого Франциска и его ордена. Особенно мне нравилась история о визите Франциска в Ватикан на банкет с Папой. За пару часов до визита он пошёл просить милостыню на улицах. Позже на банкете он делился теми объедками, которые ему подали, с кардиналами-толстосумами.

В другой вдохновляющей истории францисканский монах, собирая милостыню, наткнулся на попрошайку, у которого не было абсолютно ничего. Даже одежды! Монах отдал попрошайке свою рясу и вернулся в монастырь нагим. Когда его собратья-монахи узнали о случившемся, они сочли его поступок достойным восхищения, и он получил из кладовой монастыря другую рясу.

На следующий день монах опять пошёл за подаянием. Местные попрошайки уже прослышали о его щедрости. Один из них моментально оказался на пути монаха – конечно же, голый. Вуаля: ряса вновь сменила хозяина, а монах вернулся в монастырь, где ему заменили уже вторую рясу.

На третий день произошло то же самое. На этот раз монах уже так легко не отделался. Настоятель монастыря вызвал его к себе и долго ругал. «Они же тебя просто используют! – кричал аббат. – Они думают, что ты слабоумный!»

Монах не пытался защищаться, и настоятель в конце концов его отпустил.

Вскоре в дверь настоятеля тихонько постучали. Монах вернулся с чашкой горячего супа.

«Зачем ты принёс мне суп?» – спросил аббат.

«Я подумал, что от всей этой ругани и криков вы могли охрипнуть. Съешьте немного супа, чтобы успокоить горло», – ответил монах.

После этого случая монах мог раздавать столько ряс, сколько хотел. Настоятель понял, что бессмысленно пытаться его переучивать. Его душевная щедрость была столь бескорыстной, что он никогда даже не задумывался о своей внешности или удобстве, а его сострадание к своему настоятелю, который его ругал, – несправедливо ругал, как сказали бы многие, потрясало в особенности. Очевидно, что этот монах был настолько духовно продвинут, что пытаться его поучать было столь же бессмысленно, как преподавать физику Альберту Эйнштейну.

По сложившейся за долгие века традиции мы едим всю полученную еду из нашей чаши для сбора подаяний. У нас не бывает первого и второго блюда. Карри может быть смешано со сладостями. Или клубничное мороженое – со спагетти болоньезе. Я стал специалистом по изобретению собственных видов фьюжн-кухни. Откровенно говоря, не могу вам порекомендовать повторять это. Я уговариваю себя, что в желудке всё равно всё перемешается. Но по дороге вниз эта пища, как правило, имеет весьма причудливые вкусовые оттенки.

Я слышал об одном настоятеле в Англии, который хранил все остатки собранной за день милостыни в большой миске в морозильнике. Каждое утро он разогревал эту миску, добавляя в неё подношения, полученные в этот день. Большой ложкой он смешивал всё вместе, создавая весьма пикантную кашицу. После этого он передавал каждому монаху его дневную порцию. Он делал так на протяжении трёх месяцев, и все его монахи либо оставили монашество, либо разбежались по другим монастырям. Они просто больше не могли этого выносить!

Чаши для подаяний традиционно были глиняными, но это изменилось задолго до меня. Моя чаша для подаяний, которую я получил от своего спонсора после монашеского посвящения, была железной. Чтобы она не ржавела, я закалил ее в большом костре, оксидировав её поверхность. В Таиланде существует особый вид деревьев, листья которых при измельчении выделяют некое подобие моющего средства. Мы использовали эти листья, чтобы мыть наши чаши.

Это было не единственное лесное растение, которое мы использовали. Даже Тарзан мог бы нами гордиться! Мы ухаживали за нашими зубами с помощью особого вида дерева. Сначала мы отрезали кусочки размером с зубную щётку, а затем с помощью деревянного молотка размолачивали их до такой степени, пока они не становились мягкими, как грибы, и не разделялись на тоненькие полоски. Эта отбитая древесина была слегка горьковатой на вкус и, как предполагалось, обладала лечебным эффектом. Мы называли эти полоски «зубным лесом». Они были популярным подношением нашему учителю или старшему монаху.

Все мы недоедали. Многие из нас заболели из-за укусов лесных насекомых. Но мы выжили. Грубость жизни и её тяготы нисколько не умаляли нашего счастья. На самом деле это лишь усиливало наше ощущение благополучия. Мы жили очень просто, довольствуясь малым. Нам всегда едва хватало, и не было ни капли больше. Мы оставляли то, что сегодня бы назвали «малым следом», ощущая себя почти невидимыми. Лёгкими, воздушными и неподвластными времени.

В наше время так трудно вести простую жизнь. Наш современный век не терпит простоты. Лягушки появлялись в сезон дождей. Они жили в грязных лужах. Эти лягушки не были выращены на специальных фермах. Это были дикие лягушки, выращенные самой природой.

7. Даяние

Каждый день к нам в Бодхиньяну приходят миряне, чтобы накормить нас обедом. Они приносят роскошные блюда, устраивая нам грандиозный шведский стол! Перед трапезой они выстраиваются в ряд, кладя каждому монаху в его чашу для подаяния небольшую ложку риса. Эта традиция тхеравады насчитывает уже более 2 500 лет, восходя ко временам самого Будды.

Согласно нашим правилам, мы не можем есть после полудня, поэтому церемония начинается примерно в пол-одиннадцатого утра. Обычно приходит человек сорок-пятьдесят. Некоторые из них, чтобы приготовить свои лучшие блюда, встают очень рано. Некоторые по дороге покупают пиццу. Приходят целые семьи. Это же пикник! Пойдём покормим этих монахов, живущих среди холмов! Всё это происходит совершенно спонтанно, без какого-то плана или координации. Но каждый день повторяется одно и то же – люди приносят еду.

Когда, в уже давние времена, мы впервые открыли ворота нашего монастыря, к нам приходил один или, возможно, пара человек. Теперь же мы пируем каждый день. Почему? Почему приходят все эти люди? Каким образом это происходит без каких-либо усилий, как будто это естественный процесс наподобие фотосинтеза, смены дня и ночи или выпадения осадков?

В даянии есть великая радость. Не потому, что кто-то гремит перед вами банкой для подаяний. Это удовольствие само по себе!

Во время одного из путешествий в сингапурском аэропорту я увидел женщину, ворочавшуюся на скамейке. Она явно пыталась немного поспать. Мимо тёк оживлённый поток пассажиров.

Я тронул её за плечо. «Может быть, это поможет?» И протянул ей свою маску для сна.

Она улыбнулась, взяла маску и поблагодарила меня.

Много дней потом я наслаждался сладкой энергией этого обмена.

Я давно уже понял, сколько энергии мы получаем от даяния.

Молодые люди, готовившиеся стать послушниками в Ват Па Понге, должны были сами сшить и покрасить свои монашеские одеяния. Я тоже прошёл через эту процедуру. Это было своего рода посвящение – испытание вашей приверженности пути.

Сначала вы шили себе одеяние из белой ткани. Затем начинался процесс его окрашивания. Это происходило в специальной красильне, находившейся в отдельно стоящей лачуге площадью примерно шесть квадратных метров. Под металлической рифлёной крышей по обе стороны от глиняной печи располагались деревянные лавки. Сама печь выглядела как индийская тандури, сделанная из собранной с муравейников грязи, утрамбованной и разглаженной. Сверху стоял большой железный котёл, дно которого было покрыто золой, чтобы металл не перегревался и не ржавел.

Перед тем как приступить к окраске, нужно было собрать в лесу дрова и натаскать воду из колодца. Потом нужно было нагреть воду и добавить туда стружки из веток хлебного дерева. Вы долго кипятили эту чёртову стружку, чтобы из неё вытек сок и получился краситель. Нужно было поддерживать огонь, добиваясь нужной густоты краски, а потом четыре или пять раз пропитывать ею ткань, чтобы получить нужную глубину и ровность цвета. Процесс окрашивания занимал несколько дней, и прерываться было нельзя, иначе бы на ткани могли появиться полосы, вода могла испариться, а сок – слипнуться в комок. Нужно было постоянно подносить воду из колодца, поддерживать огонь и переворачивать одежду в котле.

Красильня также служила прачечной. В те дни у нас не было мыла, и мы стирали наши одеяния в слабом растворе сока хлебного дерева.

Наш колодец был не очень глубоким – метров шесть, с примерно четырьмя метрами воды на дне. Все мы пили из него. Качество воды при этом было весьма сомнительным.

Мы, монахи из западных стран, постоянно теряли ведро, которым черпали воду. Его опускали в колодец на длинном шесте с крюком на конце. После того как несколько вёдер оказывались на дне, главный виновник (часто им оказывался я) должен был принести прочную верёвку и с помощью других монахов спуститься по ней в колодец. Я спускался в этот колодец очень много раз, но эта неприятность с лихвой компенсировалась восхитительной прохладой и возможностью обойти запрет купаться!

Пока одеяния окрашивались, мы не спали несколько зверски жарких дней и мучительно душных ночей.

Однажды вечером после медитации и чантинга я пошёл в красильню. Там я встретил троих молодых монахов, находившихся примерно на середине этого изнурительного процесса. Увидев их, я вспомнил собственные мучения в красильне.

«Давайте я присмотрю за красильней сегодня ночью, – предложил я. – А вы идите отдохните».

Они исчезли как всполох молнии.

Вернулись они уже после того, как в три часа утра прозвенел колокол. Я пошёл на «утреннее собрание», где мы читали сутты и медитировали. Я был удивлён: несмотря на бессонную ночь, я был полон энергии. Приподнятое настроение не покидало меня и во время похода за подаянием. Я чувствовал себя настолько необычно, что признался своему монаху-наставнику, что нарушил правило, запрещающее помогать молодым монахам во время процесса окрашивания. «Откуда у меня столько энергии? Я же не спал тридцать шесть часов!»

«Вот что происходит, когда ты помогаешь людям», – ответил он.

Разве не замечательно, что то, что, казалось бы, должно истощать и опустошать нас, вместо этого наполняет нас жизненной силой и радостью? Когда речь идёт о помощи людям. Когда речь идёт о даянии.

Когда вы делаете что-то, чтобы помочь другим, вы ощущаете себя достойным человеком. Это порождает чувства удовлетворённости и довольства собой. Вы наслаждаетесь жизнью, а не боретесь с ней. Жизнь кажется полной, бьющей через край, а не проходящей в нужде, мучительной и пустой.

Даяние – это источник великой радости. Она проникает глубоко в ум и облегчает медитацию. Чтобы достигнуть состояния покоя, вы должны уметь удерживать внимание. Есть два способа это сделать. Вы можете заставлять себя сосредоточиться. Как правило, это приводит к усталости и раздражению. Или же вы можете развить восприятие радости в том, за чем вы наблюдаете. Красота в объекте наблюдения удержит ваше внимание.

Даяние развивает прекрасный ум. Когда вы медитируете, то смотрите на свой прекрасный ум. Вы чувствуете глубокое удовлетворение. Вы испытываете огромную радость, глядя на него, как молодой человек, очарованный красивой девушкой. Вы не можете оторвать глаз, а медитация напоминает лёгкий ветерок.

Я пробыл в Ват Па Понге с Аджаном Чаа примерно две или три недели и всё ещё знакомился с рутиной жизни тайского лесного монаха. Каждый день на рассвете мы все отправлялись в деревню за подаянием. Мы шли босиком, а когда возвращались в монастырь, то, прежде чем войти в зал для медитации, нам приходилось мыть ноги.

Когда возвращался Аджан Чаа, его окружала толпа монахов, устраивая жуткую толкотню ради возможности омыть его ноги. Мне как выходцу с Запада это казалось в высшей степени нелепым. Повсюду плескалась вода. Двадцать монахов исступлённо мыли две ноги. Это было явно чересчур.

Моё научное прошлое заставило меня исследовать этот странный феномен; я решил вымыть ноги Аджану Чаа, чтобы понять, из-за чего устраивается весь этот переполох. Я знал, что нужно действовать быстро и решительно. Вернувшись пораньше из похода за подаянием, я сел в умывальне, свернувшись калачиком, как кошка.

Когда Аджан Чаа вернулся, я бросился к нему, нырнув в толпу к ногам моего учителя. Мне достался только большой палец, зато он был полностью моим! Я был потрясён тем, насколько я был счастлив, когда мыл большой палец ноги старого монаха! Тут-то я и понял, что двигало всеми этими монахами. Удовольствие от даяния иррационально. Но оно совершенно реально.

Я знал молодого монаха, который поехал из Таиланда в Чикаго, чтобы повидать свою семью. Представьте себе состояние человека, вырванного из духоты леса Северо-Восточного Таиланда и брошенного в жестокую чикагскую зиму.

Я думаю, что потрясение было для него слишком сильным. Он поскользнулся на обледеневшем тротуаре и сломал ногу.

Его привезли в больницу на «скорой» и быстро сделали операцию. Вскоре к нему приехала мать. Он никогда ещё не видел, чтобы она улыбалась так, как тогда, когда увидела его на больничной койке с загипсованной ногой.

Он был сбит с толку. «Мама, мне больно. Почему же ты буквально сияешь от счастья?»

«Потому, что теперь ты находишься именно там, где я хочу, – ответила она. – Я снова могу быть твоей матерью, а ты не сможешь сбежать обратно в Таиланд!»

Ничто так не радует мать, как сорокалетний сын с гипсом на ноге, который никуда не может идти и которого нужно мыть и кормить.

Для неё даяние – это привилегия, высочайшая привилегия. Величайшая радость. Насколько счастливее мы бы были, если бы подходили к жизни так, как эта мать?

Отдавай, отдавай и продолжай отдавать. А другие люди пусть дают вам!

8

8. Хахаяна: стремительный пинок счастья и мудрости

И достопочтенный Го Цзюнь, и я стали буддистами в ранней юности, и оба мы продолжали совершенствовать своё понимание Дхаммы и методы нашего обучения.

Я стал буддистом, когда мне было шестнадцать лет. Я учился в школе Латимер в Лондоне и там получил свой первый школьный приз за успешное прохождение программы предуниверситетской подготовки, которая называлась «Уровень А». Призом была сумма, достаточная для покупки одной книги в твёрдом переплёте. В то время я углублённо изучал математику, и мне посоветовали купить какую-нибудь математическую книгу. Я пошёл в знаменитый книжный магазин «Фойлз», но книги по математике показались мне невероятно скучными. Я был беден, из бедной семьи и не собирался тратить свои с таким трудом заработанные призовые деньги на уравнения и теоремы. Мне хотелось чего-нибудь необычного и непредсказуемого. Эзотерическая литература располагалась в «Фойлзе» в закутке на верхнем этаже. Вот туда-то я и пошёл.

В этом закутке я наткнулся на книги по буддизму. Начал я с «Третьего глаза» Лобсанга Рампы. Себя он представлял как реинкарнацию тибетского ринпоче (оказалось, что на самом деле он водопроводчик родом из Ирландии). Книга была прекрасно издана. Как и Карлос Кастанеда, автор был одновременно и фантастом, и отличным писателем.

В итоге я остановился на общей книге по буддизму. Мне понравилась идея отсутствия бога, а также то, что в буддизме акцент делался на доброте и сострадании. Также меня привлекла и теория перерождений. Почему, собственно, человеческое существование должно восприниматься как прямая линия, имеющая начало и конец? Всё, что я изучал в научных дисциплинах, было больше похоже на круг. Земля была сферой без краёв. Вселенная была криволинейной и тоже не имела границ. Даже времена года были цикличными. Почему же человеческая жизнь должна быть другой?

Мне было наплевать, к какой школе буддизма относились мои тогдашние воззрения. Дело было в начале 1970-х, и, исходя из того немногого, что тогда было доступно в Британии, у меня не было другого выбора, кроме как посещать все буддийские школы подряд. Однажды я побывал на учениях японского мастера дзен. Он почти не говорил по-английски, но на меня произвело огромное впечатление то, как чётко он излагал свои мысли со столь ограниченным словарным запасом, который у него был. Когда кто-то спросил его о впечатлениях от буддизма в Англии, он очень красноречиво ответил: «Книги, книги, книги! Слишком много! Мусорное ведро!».

Потом наступило время, когда я решил, что хочу стать монахом. Это может показаться очень упрощённым, но причина, по которой я выбрал для себя тайскую традицию, заключалась в том, что её монахи больше всех улыбались. Это не имело никакого отношения к философии, а, скорее, было связано с их улыбками. Они были счастливы. Меня привлекли их улыбающиеся лица, и это было началом моего интереса к тому, что я называю хахаяной, – колеснице на буддийском пути.

Не махаяна, хинаяна, тхеравада или мантраяна. Хахаяна.

Когда я только стал буддийским монахом, то не ощущал себя принадлежавшим к какой-то школе по той простой причине, что в той части Таиланда, где находился Ват Па Понг, просто не было монастырей других школ. Мы находились в полной изоляции. Позже, когда я начал путешествовать, то, конечно же, я встретил монахов других традиций. Теперь я много езжу по миру. Иногда я останавливаюсь в храмах других школ. Мы вместе с местными монахами проводим церемонии и строим замечательные дружеские отношения. Всякий раз, когда я оказываюсь в храме друзей, я как будто нахожусь в своём собственном. Я действительно не вижу никакой разницы. Просто у нас разные одеяния. Один и тот же торт, просто с разной глазурью.

Хахаяна выражает великую радость и счастье духовного пути. Слишком долго мне говорили, что духовный путь сух и строго интеллектуален. Эта мудрость холодна. Но я своими глазами видел, что мудрость великих учителей тепла и полна юмора. Они всегда признают первенство взаимоотношений между людьми. Они стремятся создать отношения, которые будут тёплыми, вдохновляющими и весёлыми! Они постоянно настаивают на том, что речь идёт не обо мне или тебе, а всегда, всегда, всегда только о нас.

Если религия – это отношения между людьми и истиной, то почему эти отношения не могут быть весёлыми? Почему это не может быть чем-то радостным? Реальность такова, что это радостно. Весело! Но это не просто пустая забава, а что-то, имеющее смысл.

Люди посещают наши обучающие программы, чтобы научиться мудрости. Уходят они, став и счастливее, и мудрее.

Можно дать очень простое определение тому, что такое любовь: это сочетание счастья и мудрости.

Исследуйте сами правильность этого утверждения, и вы откроете для себя силу хахаяны.

Когда я впервые давал на Западе учение, посвящённое Четырём благородным истинам, то, как вы можете догадаться, начал с Первой, гласящей о том, что жизнь является страданием. Услышав эти слова, большинство слушателей бросились к выходу. Они достаточно страдали дома и на работе. «Пожалуйста, больше никаких страданий, – говорили они. – Нам их и так хватает».

«Хм, – подумал я. – Что-то это не работает».

Тогда, как хороший маркетолог, я подумал, что лучше было начать с привлекательных качеств Благородных истин. Поэтому я переставил их местами.

Начал я с третьей, которую обычно называют «истиной окончания страданий». В чём же состоит окончание страданий? Это же счастье! Как только я заговорил о счастье, люди оживились и стали останавливаться, чтобы послушать.

Вторая благородная истина, гласящая об источнике страдания, превратилась таким образом в источник происхождения счастья. Далее я продолжил, что иногда, бесспорно, мы несчастны, – и это Первая истина. Почему же мы несчастны? Я объяснил: причина нашего несчастья кроется в том, что мы просим у жизни чего-то такого, что она не может нам дать. Я указал на путь разрешения этой дилеммы, Четвёртую благородную истину – буддийский Путь. Я утверждаю, что это была совершенно правомерная перестановка местами Четырёх благородных истин. Такая перестановка, по словам моих друзей – менеджеров по рекламе, сделала их гораздо более привлекательными для слушателей. Тот же продукт, просто в другой упаковке.

В буддизме важно никогда не привязываться к какому-то определённому пути или образу действий. Моя тяга к нарушению установленных порядков проявилась довольно рано. На стене Кавендишской лаборатории физического факультета Кембриджского университета, где я учился, кто-то намалевал граффити: «Известность великих учёных можно измерить временем, на которое они останавливают научный прогресс в своей области».

Когда мы слишком сильно увлекаемся какой-то конкретной ортодоксией, это душит наши собственные исследования. Наше творчество. Нашу способность открывать. Играть. Да просто веселиться!

Таков был дух Кавендиша. Меня учили не быть верным какой-то определённой теории или какой-то научной школе, а всегда бросать вызов. Всегда изменяться. Всегда перемешивать. Двигаться вперёд и переосмысливать.

Я привнёс этот подход и в свой метод обучения буддизму. Я крайне скептически отношусь ко всем видам ортодоксии.

Есть поговорка: никогда не стойте в тени великих людей. Лучше залезьте им на плечи.

Я же говорю – нет: встаньте в их тени, дайте пинка под зад и скажите, чтобы они убирались с вашей дороги.

Стремительный пинок. Слияние счастья и мудрости. В этом дух хахаяны.

9. Никаких «если бы»: сделай это наилучшим образом

Меня никогда не перестаёт удивлять, сколько времени и энергии люди тратят на принятие решений. Повернуть налево или направо? Идти туда или сюда? Сделать то или это?

Люди постоянно приходят ко мне и говорят: «Я влюблён, но никак не могу решить, жениться мне или нет».

«Само решение о женитьбе не имеет большого значения, – отвечаю я. – Главное – это то, что ты будешь делать потом».

Чем более серьёзное решение нам предстоит принять, тем больше мы тревожимся. На взвешивание всех за и против той или иной возможности уходит огромное количество энергии. Мы пытаемся предвидеть будущее, как гадалки с хрустальными шарами. Решения принимаются с таким трудом, как будто наше счастье висит на волоске. Неудивительно, что к тому времени, как решение принято, сил на то, чтобы воплотить его в жизнь, уже не остаётся.