Свободное падение. Дхамма встречи с неблагоприятным

Я поинтересовался, какая из моих историй помогает больше всего. Мне ответили, что постоянно используются сюжеты из моей книги «Открывая врата сердца». Они адаптировали их, чтобы помогать тем беженцам, чьи сердца и души казались искалеченными навсегда.

В тот момент лечения, когда человек, подвергшийся психологической травме, начинал чувствовать себя в большей безопасности, они проводили его через следующую тренировочную визуализацию:

Представьте, как у вас в груди бьётся сердце. При этом рисуйте в своём воображении не ваше настоящее сердце, а красивое розовое или красное сердечко, какие изображают на поздравительных открытках ко Дню святого Валентина. Представьте, что в этом вашем сердце есть маленькая дверца, которую можно открыть. Представьте себе, что внутри сердца находится та ваша часть, которая чувствует себя комфортно. Та часть, которая счастлива, свободна, здорова, которая улыбается, расслаблена и наслаждается жизнью. Затем посмотрите вниз, на пол у ваших ног. Там вы видите много людей, которых пытают, и они кричат от боли и страха. Смотрите на этих страдальцев как на частички вас самих, которые сейчас находятся вне вас – у ваших ног, маленькие, беспомощные и отчаявшиеся.

Представьте, что от двери в вашем сердце к земле спускается лестница и у открытой двери стоит здоровый, доверчивый и счастливый человек. Этот человек протягивает руку страдающим, напуганным и отчаявшимся людям, подвергшимся пыткам и насилию. «Дверь моего сердца открыта, заходите», – говорит он. И эти напуганные люди, всё ещё дрожа от страха, один за другим начинают подниматься по лестнице. Дверь распахнута настежь, и человек у входа обнимает каждого поднявшегося и говорит: «Заходи. Больше тебе нечего бояться. Ты – часть меня. Возвращайся домой».

Когда эти напуганные и страдающие части вас приглашены зайти внутрь вашего сердца, когда о них заботятся и им сострадают, всё может полностью измениться. Оказывается, что вы можете примириться со своим прошлым, быть в мире со своей жизнью. Нет нужды забывать то, что вы пережили, – это просто больше не травмирует вас.

Чтобы не оказаться поглощёнными травмирующими ситуациями и разочарованиями, нам необходимо открыть двери наших сердец для жизни во всех её проявлениях – в том числе и для болезней, боли, страха и ужасных ситуаций, в которые некоторым из нас приходилось попадать.

Это кажется противоестественным. Наша инстинктивная реакция – бежать от боли. Но единственный способ обрести свободу – это не убегать, а пригласить боль, обнять её и принять в самой нежной, открытой, ранимой, чувствующей части себя.

В АПППиТ, где я выступал, мне довелось услышать, как женщина, неоднократно подвергавшаяся насилию, рассказывала о пережитом молодому человеку. Тот был явно шокирован услышанным.

«От твоего рассказа у меня мурашки бегут по коже. Это ужасно! Отвратительно».

Её ответ был быстрым и довольно жёстким: «Нет! Ты не должен так говорить о том, что со мной произошло! Это сделало меня той, кто я есть. Нельзя говорить, что это ужасно. Я не считаю это ужасным».

Ей больше не было стыдно и больно. Не осталось никаких стигм. Она была свободна! Ей удалось примириться с жизнью.

Когда вы встречаете подобного человека, то видите его силу. Эти люди сияют, они великолепны. Они действительно заслуживают того, чтобы их называли потрясающими.

3

Ветер желания

Будда говорил, что причина счастья – это покой.

Мой учитель Аджан Чаа размахивал рукой, изображая трепещущий на ветру лист. Он говорил, что, когда ветер стихает, лист приходит в изначальное состояние покоя. Лист напоминает наш ум, который тоже движется только тогда, когда дует ветер желания, даже желания чего-то хорошего. Отпустите все желания – и ум обретёт покой. Он станет подобен горному озеру, в котором отражаются луна и звёзды.

Возьмите стакан воды. Постарайтесь держать его совершенно неподвижно, чтобы вода не двигалась. Вы не сможете этого сделать! Не имеет значения, насколько сильно вы сконцентрируетесь на этом или как долго будете пытаться. И всё же Владыка Будда благодаря своей бесконечной мудрости и состраданию предложил нам выход: нужно просто поставить стакан. Проявляется великое чудо Дхаммы. Вода становится совершенно неподвижной сама по себе. Она двигалась лишь потому, что вы брали стакан в руки.

В Ват Па Понге я жил в маленькой хижине на сваях, размером примерно два на три метра. Пол в ней был сделан из неровных досок, которые крестьяне распиливали вручную. В нём было полно щелей, через которые в хижину залетали комары. Спал я на тонкой соломенной циновке.

Каждый день в три часа утра раздавался звон колокола, призывавший нас в зал для собраний для совместного чантинга (чтения нараспев сутт и молитв) и медитации. В темноте я шёл из своей маленькой хижины босиком по тёплому мелкому песку. По обе стороны от узкой тропинки стеной абсолютно непроницаемой тьмы стояли джунгли. Во мгле трещали несколько цикад, создавая привычную фоновую музыку последних предрассветных часов. В остальном стояла полная тишина. Пары больших свечей, стоявших на широком алтаре, было достаточно для того, чтобы собравшиеся монахи благополучно добрались до своих циновок. В свете свечей сияли две бронзовые статуи Будды, обе выше человеческого роста. Две их было потому, что это были подарки монастырю. Их количество и размер были причиной моего постоянного недовольства, так как младшим монахам, одним из которых был и я, раз в две недели приходилось их полировать, а полировка занимала несколько часов. Я часто думал, что одной статуи – небольшого размера и желательно сделанной не из меди – было бы более чем достаточно. Чантинг тоже был испытанием на выносливость, а вот медитация проходила безмятежно. Это всё потому, что обычно я засыпал. Я хронически недосыпал, недоедал и пытался быть осознанным, находясь во влажном и жарком климате, к жизни в котором я был совершенно не приспособлен. Я был коренным лондонцем, а здесь не было ни вентиляторов, ни кондиционеров, ни осушителей воздуха. И даже электричества не было. Только жаркое, вводящее в оцепенение и удушающее сознание, тяжёлое одеяло неподвижного воздуха джунглей.

Наступал рассвет, и мы отправлялись в деревню за подаянием. Так мы получали продукты для единственного за день приёма пищи. Их качество было таким, что второй раз есть уже и не хотелось. Рис, лягушки, суп из муравьёв, улитки, даже буйволиная плацента. Эта еда просто поддерживала твою жизнь – и всё.

Эта часть Таиланда никогда не подвергалась колонизации, поэтому местная культура была абсолютно автохтонной. Жизнь текла ровно так же, как и на протяжении многих веков. Изменялись только времена года. Мы называли их «жарко», «очень жарко» и «жарко и влажно». Грунтовые дороги вели из ниоткуда в никуда. Электричества не было. Приподнятые на сваях дома местных жителей были несколько увеличенными копиями моей хижины. Водяные буйволы, которые днём работали на рисовых полях, по ночам тихо пыхтели под навесами хижин, в которых местные семьи ели, разговаривали и спали.

Иногда после участия в церемониях похорон я возвращался в Ват Па Понг поздно вечером и в каждом доме видел одну и ту же картину: пятнадцать или двадцать человек сидели на полу вокруг масляной лампы. Света было достаточно, чтобы разглядеть этот полукруг золотистых от света лампы лиц. Все поколения, от маленьких детей до бабушек и дедушек, сидели и рассказывали истории. Таким образом все семьи проводили каждый вечер. Ничего, кроме таких вот совместных посиделок.

В некоторых из этих отдалённых деревень я был первым белым человеком, которого они видели в своей жизни. Это была прекрасная древняя культура – очень красивая; но, к сожалению, её больше не существует.

В свой первый или второй год монашеской жизни я заболел сыпным тифом, который распространяет маленький клещ, живущий в подлеске местных джунглей. По данным Департамента здравоохранения в Бангкоке, в нашей части Таиланда тифа не было. И это действительно было так, потому что у всех местных жителей был давно выработан против него иммунитет. Однако когда туда приехали мы, люди с Запада, то сразу столкнулись с этой болезнью.

У меня была очень высокая температура – наверное, градусов сорок, и ужасная ломота и боль во всем теле. Меня отправили в больницу. Даже по меркам страны, которая тогда ещё относилась к странам «третьего мира», это было ужасное захолустье. Сложно было себе представить более примитивную больницу, а я находился в самой плохо оборудованной и недоукомплектованной её части – палате для монахов.

По противоположным стенам палаты стояли шесть кроватей, а за дверью был пост медсестры. В шесть часов вечера дежурная медсестра ушла, время шло, было уже семь часов, но никто так и не занял её место. Я спросил у монаха, лежавшего на соседней койке, не надо ли сказать кому-то, что ночная дежурная ещё не пришла.

«Ночной медсестры здесь нет, – ответил он. – Если с тобой что-то случится ночью, то они объяснят это тем, что у тебя просто плохая камма».

Рядом с кроватью стоял ночной горшок, который вскоре был полон. Но никто не приходил, чтобы его вылить, – мы должны были делать это сами. Я был так слаб, что едва мог стоять, не говоря уже о том, чтобы нести наполненный горшок в туалет. Мои собратья-монахи, поражённые холерой, малярией или гепатитом, были в таком же или даже худшем, чем моё, состоянии. У нас просто не было возможности помочь друг другу.

Я потерял счёт времени. Дважды в день мне делали укол в задницу – вводили какой-то коктейль из антибиотиков. До изобретения одноразовых игл оставалось ещё много времени, поэтому нас кололи многоразовыми. Эти иглы использовались повторно снова, снова и снова. Сначала, пока они были новыми, их использовали в Бангкоке, где жили богатые люди. Потом их отправляли в глухомань, подобную нашей, и использовали на обычных людях. И под самый конец они становились пригодными только для монахов. Очевидно, нас считали очень крутыми парнями.

Игла, которой мне делали уколы, была совершенно тупой. Да и медсестра, делавшая мне уколы дважды в день, была совсем не миниатюрной девушкой в красивой чистой униформе. Она была предпенсионного возраста и имела телосложение водяного буйвола. Её сила была очень кстати, потому что, как я уже говорил, игла, которую она использовала, была невероятно тупой. Она поднимала её над головой и с силой вонзала мне прямо в задницу. И хотя я должен был испытывать сострадание по отношению ко всем живым существам… но вот только не к этой женщине. Мой зад очень, очень болел.

Думаю, что антибиотики кое-как поддерживали мою жизнь, но я совершенно не поправлялся. Было ощущение, как будто мои жизненные силы медленно вытекают из меня.

Но однажды меня приехал проведать Аджан Чаа. При одном взгляде на него вся моя ломота и боль мгновенно исчезли. Мой учитель! Он пришёл навестить меня в трудную минуту. Он нашёл на это время. Он проявил заботу. Я смотрел на него с любовью и преданностью, а в моём уме крутились фразы, в которых, как я думал, он в стоической монашеской манере, но с учётом моего состояния, выразит заботу и беспокойство обо мне. Но Дхамма, которую он мне преподал, была похожа на удар ниже пояса.

«Ты либо умрёшь, либо поправишься», – сказал он. После чего встал и ушёл.

Это было совсем не то, что я хотел услышать.

Не успело его монашеское одеяние скрыться за дверью, как появилась медсестра. И – бах!

К этому времени я уже практически не мог лежать на спине – было слишком больно. Мой зад чувствовал себя так, как будто кто-то использовал его в качестве подушечки для булавок. Я не мог его видеть, но очень осторожно ощупывал рубцы и струпья от этих мерзких игл. Я свернулся в клубок на боку, окружённый удушливыми миазмами отчаяния и страдания. «Ты либо умрёшь, либо поправишься». Раз за разом я прокручивал в голове этот прогноз Аджана Чаа. И это всё, что он мог мне сказать? Каким же он был бессердечным! Пока я повторял его слова, до меня медленно дошло, что я очень хотел выздороветь. Я изо всех сил сражался с болезнью. Когда я понял это, то решил прекратить борьбу и просто отпустить. Бросить вёсла.

Через несколько минут я уже не чувствовал своего тела. Даже зада. Я замечательно проводил время.

И вот тогда-то лихорадка и отступила. Позволить уму отдохнуть и успокоиться – остановить ветер желания – это решение дало моему телу огромный терапевтический толчок. Я наконец-то ощутил покой, и дрожь прекратилась. Мой разум был неподвижен, а тело расслабленно. Я был счастлив.

4

Главное – это доброжелательность

Монастырь Бодхиньяна возник примерно через полгода после того, как Аджан Чаа перенёс инсульт, следствием которого стал почти полный паралич. Когда Аджан Чаа отправлял меня в Австралию, чтобы помочь Аджану Джагаро основать монастырь для учеников из Перта, я думал, что это займёт год или два, а после этого меня позовут обратно в Таиланд или отправят куда-то ещё. А Аджан Джагаро останется, чтобы возглавить местное буддийское сообщество. Но всё вышло совсем не так. Аджан Чаа не мог ни двигаться, ни говорить. Он не мог вспомнить, кто я такой! Вот почему я все эти годы проторчал среди кенгуру и коал.

Когда мы впервые приехали в Австралию, то вместе с Аджаном Джагаро оказались посреди суеты городской жизни Перта. Мы скучали по тишине и покою лесов Северо-Восточного Таиланда, его просторам и тому созерцательному одиночеству жизни, которой нам так нравилось жить в Ват Па Понге, монастыре Аджана Чаа. Мы хотели основать свой собственный монастырь Тайской лесной традиции – и для этого нам в первую очередь был нужен лес! Несколько раз в неделю мы вместе с членами нашей сангхи ездили в сельскую местность, ища участки земли, на которых мы могли бы построить монастырь и ретритный центр, которые были бы удалены от городских шума и суеты и были бы хорошим местом для медитации.

Мы искали и искали, но никак не могли найти подходящее место. Нам не хотелось слишком удаляться от Перта – ведь это затруднило бы нашим последователям поездки к нам. Да и для нас это стало бы проблемой – ведь в соответствии с монашескими правилами мы не могли сами себе готовить. А как отреагируют жители австралийской сельской глубинки на бритоголовых тайских монахов в оранжевых одеяниях, молча выходящих из кустов и стоящих перед ними, протягивая свои чаши для подаяний, я и представить не мог. И мне не очень-то хотелось это выяснять. Мы не хотели голодать, поэтому нам необходимо было быть достаточно близко к источникам нашей поддержки, но в то же время достаточно далеко от города, чтобы находиться в спокойной природной среде, которая являлась частью нашей традиции и практики на протяжении тысячелетий.

Наконец мы нашли то, что искали, посреди поросших лесом холмов Серпентайна (названных так в честь протекавшей тут реки с извилистым руслом, а не змей[6]). Холмы поднимались на несколько десятков метров над прибрежной равниной и тянулись на несколько километров вглубь материка, после чего спускались на пустошь – огромную и практически не населённую внутреннюю часть континента.

Участок, который мы нашли, был довольно большим. Хозяин пытался пасти там овец и коров, но местность была настолько холмистой и изобиловавшей скалистыми обрывами, что часто он не мог их найти, когда хотел. Для нас же это было просто идеально – не быть найденными: это именно то, что нравится лесным монахам.

Как обычно, у нас было очень мало денег. Имело ли вообще смысл обсуждать цену? Владелец просил за примерно 50 гектаров 200 000 долларов, у нас же было всего 90 000 долларов. В конце концов для очистки совести мы рискнули предложить нашу цену и – о, чудо! – хозяин согласился! Должно быть, он был по горло сыт своими своенравными овцами.

Совершив покупку, мы в итоге оказались совсем без денег посреди дикого, совершенно неухоженного земельного участка. Мы с Аджаном Джагаро нашли на местной свалке пару старых дверей и уложили их на подставки из кирпичей. Это было нашими кроватями. Поскольку Аджан Джагаро был моим наставником, то ему досталась более гладкая и менее потрёпанная дверь. Но у моей двери было тайное преимущество: в середине у неё была дыра. Я крайне рекомендую эту блестящую дизайнерскую находку. Чтобы ночью сходить в туалет, мне даже не надо было вставать с кровати!

Разбив лагерь посреди леса, мы спали на наших дверях, и это очень напоминало нам то, к чему мы привыкли в Таиланде.

В тот первый год у нас было очень мало поддержки от мирян. Как мы потом узнали, буддисты Перта таким образом хотели проверить, были ли мы настоящими монахами и не откажемся ли от выбранного пути. Как только они увидели, что мы обосновались тут всерьёз и надолго, то поняли, что поддерживать нас – в их собственных интересах и интересах их детей.

Всё это время состояние Аджана Чаа не изменялось. То, что он нездоров, было понятно ещё до того, как его разбил инсульт. У него случались приступы сильного головокружения, и врачи обнаружили у него жидкость в мозге. Но даже со своими неврологическими проблемами он никогда не казался глубоким стариком. Он всегда был сильным и обладал блестящим умом. За годы знакомства с ним я получил от него великое учение. Я был благодарен ему за то, что он научил нас не привязываться. Его неизбежный скорый уход не имел большого значения.

Мы думали, что вскоре он нас покинет. Монахи в Таиланде собрались и договорились не прибегать к медицинскому вмешательству. Решили просто отпустить его. Но у короля Таиланда было другое мнение. Он настоял на том, чтобы Аджан Чаа оставался в живых, и оплатил круглосуточный медицинский уход и всю остальную необходимую поддержку. В итоге Аджан Чаа продержался ещё девять лет. При этом он не мог ни ходить, ни говорить и был практически парализован.

Рядом с Аджаном Чаа всегда находился дежурный врач и два санитара. Однажды врач подумал, что Аджан Чаа умер, потому что тот перестал дышать. Врач знал, что однажды Аджан Чаа обязательно умрёт, но не хотел, чтобы это произошло в его смену. Он хотел начать реанимировать его, но присутствующие монахи попросили не трогать Аджана. Они видели, что он не умер, а погрузился в глубокую медитацию.

Врач не мог в это поверить, ведь Аджан Чаа выглядел мёртвым, поэтому он начал спорить с монахами. В итоге они пришли к компромиссу и договорились, что примерно каждые три минуты врач будет брать образцы крови, чтобы убедиться, что в мозг и прочие органы Аджана Чаа поступает достаточное количество кислорода. Врач брал образцы крови один за другим, и в течение часа, а потом и двух, кровь Аджана Чаа оставалась хорошо насыщенной кислородом, хотя он, как казалось, вообще не дышал. Единственный способ достигнуть такого – это войти в состояние, которое мы называем четвёртой джханой, глубочайшим медитативным погружением. Аджан Чаа не мог ни ходить, ни говорить, но всё ещё мог медитировать.

Прошло три или четыре года, и мы наконец-то смогли начать думать о постройке в Бодхиньяне медитационного центра. К этому времени я уже приобрёл некоторый строительный опыт, связанный с возведением простых построек на территории нашего монастыря. Увидев то, что мы уже сделали, моя сангха полностью доверилась мне. Они также были впечатлены тем, что мы строили самые простые конструкции без каких-либо излишеств, и, очевидно, я сэкономил бы им кучу денег, если бы работал над зданием центра самостоятельно.

Когда дело дошло до обсуждения дизайна медитационного центра, я всё еще был вторым монахом. Аджан Джагаро руководил Бодхиньяной, а я ему помогал. Десять дней мы спорили о месте, где будет построено здание, и о его пропорциях, и эти споры становились всё более жаркими. Мне было стыдно, ведь мы вели себя как миряне! Как муж и жена! Дело дошло до того, что мы перестали друг с другом разговаривать, а просто оставляли друг другу наполненные раздражением записки. Одним из основных спорных моментов было направление, в котором будет ориентировано будущее здание. Когда оглядываешься назад, всё это кажется полным безумием. Но когда вы увлечены спором, ваша позиция может казаться вам очень-очень важной. Неудобно об этом говорить, но на самом деле наши планы отличались очень незначительно.

Наконец мне удалось взять себя в руки. Я сказал себе, что мой монашеский долг – учить людей жить в мире и согласии, практиковать сострадание и непривязанность. Почему же я сам, как оказалось, был не способен поступать таким образом?

Я пошёл в комнату Аджана Джагаро. Когда вы хотите сказать кому-то в Таиланде, что сожалеете и просите прощения, существует традиция приносить этому человеку свечи, благовония и цветы.

Я вручил поднос с подарками Аджану Джагаро и сказал: «Я пришёл сюда, чтобы попросить прощения за свои слова и поступки, совершённые в последние дни. Я искренне сожалею. Мы не должны больше спорить».

Я видел, как напряжение покидает его. Он был потрясён и тронут моими словами.

«Но я хочу попросить вас об одном одолжении», – добавил я.

Выражение мягкости, появившееся было на его лице, разом исчезло. Он снова выглядел встревоженным и настороженным, как будто я обманул его.

«Я согласен следовать вашему плану, – продолжил я. – Но, пожалуйста, позвольте мне быть строителем. Я по-прежнему считаю, что ваш план неверен, но хочу ему следовать. Думаю, это будет для меня замечательной практикой».

Он был явно взволнован. Он ожидал от меня слов наподобие: «Давай, делай всё по-своему. Но я не буду в этом участвовать».

Весь следующий год я строил наш зал для медитации в Бодхиньяне, укладывая желтовато-розовые кирпичи в бежевый раствор. Мы выбрали кирпич, потому что он недорого стоил, но при этом постройки из него смотрелись хорошо. В нём было что-то по-настоящему земное. Я уложил много, очень много кирпичей.

Кирпичик за кирпичиком – я не просто говорил о том, что нужно отпустить. Я действительно это делал! Я строил то, что считал крайне посредственным. Но это не имело значения. Кирпичик за кирпичиком я понял, что совершенно не обязательно делать что-то так, как вы считаете нужным. Главное – сделать это с максимально возможной доброжелательностью. Я построил этот урок внутри себя таким же образом, каким построил зал для медитации.

Примерно за полгода до своего инсульта, прежде чем отправить меня в Перт, Аджан Чаа сказал: «Я создал много монастырей. Но я создал не так уж много монахов. Самое главное – это создавать людей. Не храмы». Когда он говорил это, его голос и лицо были весьма торжественными.

Я до сих пор считаю, что тот способ строительства зала для медитации, который предлагал я, был лучше. Но во всём, что мы делаем, мы всегда должны ставить на первое место людей, а не свои представления о правильном и неправильном. Свечи, благовония, цветы. Доброжелательным можно быть всегда.

5

Тут ничего нет

В 1973 году, когда я впервые решил стать монахом, я был школьным учителем и мне не хотелось бросать своих учеников и коллег на произвол судьбы. Потому я решил дождаться окончания учебного года, а сразу после этого уехать в Таиланд, побриться наголо и как можно скорее получить монашеское посвящение. Но, как говорится, хорошего монаха (особенно весьма целеустремлённого) не удержишь. Перед началом учебного дня, в унылых английских утренних сумерках, я на мотоцикле мчался в тайский храм в Лондоне, чтобы принять участие в утреннем чантинге. Чаще всего получалось так, что я будил тамошних монахов. Я слышал, как они, пошатываясь, спросонья бормотали себе под нос: «О нет, снова этот парень. Что ему вообще неймётся?».

Большинство моих знакомых отнеслись к моей идее крайне скептически. Монах? В Таиланде? Не может быть! Ты точно это не выдержишь! Поживём – увидим. Ты обязательно вернёшься. К сожалению, большинство этих людей сейчас уже умерли, и я не могу сказать им: «Ну, я же вам говорил».

Я начал с того, что стал монахом-послушником в Бангкоке. Первые несколько ночей после моего посвящения меня преследовал один и тот же повторяющийся кошмар: мне снилось, что я больше не монах. Вы и представить себе не можете мои облегчение и радость, которые я испытывал каждый раз, когда просыпался, видел своё монашеское одеяние и понимал, что это был всего лишь сон.

Как я мог быть настолько уверен в правильности выбора этого пути? Что побудило меня, учёного с высшим образованием из абсолютно светской среды, вступить на него? Ведь и моя семья не имела никакого отношения к буддизму.

Большинству из нас тут, на Западе, трудно принять реальность перерождений и причинно-следственную связь каммы. Но я абсолютно уверен, что моё непреодолимое влечение к буддизму происходит от моей связи с ним в моих прошлых жизнях. Камма заставила меня побрить голову и дорожить этими одеждами.

Примерно через шесть или восемь недель после моего посвящения в послушники в Бангкоке я встретил там группу монахов, выглядевших крайне потрёпанными, если не сказать замызганными. Они приехали в город, чтобы утрясти проблемы, связанные с их визами. Вскоре я узнал, что это были лесные монахи. Будучи рождённым в приличном английском доме, где нас заставляли мыть за ушами и носить накрахмаленную одежду, я, естественно, был очарован. Среди этой группы лесных монахов был и Аджан Сумедхо, американский монах лет на двадцать старше меня. Я представился ему и спросил, как он смог стать таким восхитительно неопрятным. В ответ он пригласил меня поехать с ними в Ват Па Понг, чтобы встретиться с его учителем Аджаном Чаа.

На ночном поезде мы переехали из Бангкока в какое-то захолустье на северо-востоке Таиланда и наконец прибыли к воротам монастыря. Моё первое впечатление от Аджана Чаа было весьма неблагоприятным, я был совершенно не в восторге. Когда мы встретились, он делал гору из папье-маше в память о недавно скончавшейся матери. Я до сих пор не понимаю логики этого странного действа. Гора из папье-маше? Почему именно она? Но отпугнуло меня не это. Несколько позже, в рамках празднования, мы принялись за плетение корзин из травы. Аджан Чаа подошёл и похвалил мои усилия. Я огляделся по сторонам. Моя корзина оставляла желать много лучшего, особенно по сравнению с тем, что сделали другие. У меня возникло устойчивое ощущение, что Аджан Чаа пытается мне понравиться с помощью заискивания и лести. Да этот парень обыкновенный мошенник! Примерно так я тогда подумал.

Так что же заставило меня изменить своё мнение? Это была интересная история. Другой монах-послушник, Гэри из Лос-Анджелеса, через переводчика задавал Аджану Чаа вопросы. Я был неподалёку и мог слышать их разговор. И тут стало происходить что-то странное. Аджан Чаа давал ответы, которые не имели никакого отношения к вопросам, которые задавал Гэри. Зато его ответы прекрасно соответствовали тем вопросам, которые мысленно задавал Аджану Чаа я сам.

Сначала я подумал, что эти кажущиеся сеансом телепатии вопросы и ответы были совершенно случайными совпадениями. Но, по мере того как это продолжалось, моему привыкшему к научному анализу уму становилось всё труднее отмахиваться от ситуации как от какой-то случайности. Я продолжал мысленно задавать вопросы, а Аджан Чаа продолжал на них отвечать. Это было чем-то сверхъестественным – одновременно жутким и чудесным – и продолжалось не менее десяти минут. Гэри, который думал, что Аджан Чаа попросту игнорирует его вопросы, был изрядно озадачен.

Это было захватывающее крайне убедительное представление. Я спросил у него, могу ли я остаться, и Аджан Чаа ответил: «Да». Так начался долгий период моего обучения у него. Я переехал в свою маленькую хижину вместе со своей одеждой, чашей для сбора подаяний и москитной сеткой и включился во вневременную рутину монастырской жизни. Я ходил по тёплым и пыльным песчаным тропинкам по находящейся прямо в джунглях территории монастыря. Каждое утро я вставал ещё до рассвета, чтобы принять участие в общем чантинге и медитации в большом освещённом свечами зале. Я изо всех сил старался хотя бы раз в неделю медитировать на протяжении всей ночи, хотя это редко мне удавалось и обычно я засыпал, уронив голову на грудь.

В этой аскетичной и простой жизни особое внимание уделялось медитации. И это было именно то, чего я хотел. Блаженство, которое я испытал во время своих первых медитативных переживаний, сразу зацепило меня. Оно было намного сильнее даже того, что я испытывал во время умопомрачительного секса с моей девушкой в Глостере ещё до того, как стал монахом! Медитация была гораздо приятнее и продолжительнее, и я пристрастился к ней с первого раза. Став медиционным наркоманом, я остаюсь им до сих пор.

Медитация – могущественнее величайшего из искусств. Музыка Бетховена может волновать и изменять нас. Наши умы могут воспарить ввысь. Но никогда они не взлетят так высоко, как во время медитации. Если вы католик и достигаете единения с Богом, то люди называют вас святым. Если вы буддийских монах, то они говорят: «Ну, это нормально. Продолжай в том же духе».

В монастыре мы должны были спать только четыре часа в сутки. Я никогда не был в состоянии это выдержать (даже когда в какой-то момент добился увеличения времени сна до четырёх с половиной часов). Это был изматывающий, изнурительный режим. Но для меня это не имело значения. Я постоянно находился в приподнятом настроении. Да что там говорить – я был невероятно счастлив. Там, в джунглях безвестного тайского захолустья, ментально и физически удалённого от Англии настолько, насколько это вообще возможно, моя жизнь была волшебным потоком непрерывных прозрений, покоя и блаженства.

В самом начале моего пребывания в Ват Па Понге Аджан Чаа поручил мне миссию, которая очень помогла мне в моей практике медитации. Люди из деревни Бунг Вай хотели основать у себя монастырь, и Аджан Чаа послал шестерых из нас, западных монахов, чтобы помочь им. В Бунг Вае нам было негде остановиться, и Аджан Чаа дал нам указание разбить лагерь на территории деревенского крематория.

Спали мы прямо на земле под нашими монашескими зонтиками, на которые мы натягивали противомоскитные сетки. Рядом с нами постоянно ползали змеи. Когда вы уже некоторое время пробыли тайским лесным монахом, то перестаёте их бояться. Я совершенно искренне испытывал по отношению к ним любовь и сочувствие! Даже к вездесущим смертоносным кобрам. У нас в монашеской среде бытовала шутка, что в Таиланде есть сто видов змей: девяносто девять из них ядовитые, а остальные могут вас задушить.

Однажды я видел, как королевская кобра пересекает тропинку в джунглях, по которой я шёл. Взглядом учёного я измерял змею, пока она скользила по тропинке передо мной. Я сложил длину всех её изгибов и прикинул, что в сумме это должно дать примерно пятнадцать метров. Было ли это сверхъестественное существо? Не могу сказать наверняка.

Аджан Чаа каждый вечер приходил в наш лагерь на территории крематория, чтобы провести двухчасовой сеанс медитации и дать наставления. Это говорило о его поддержке и интересе к этому месту.

Мы начинали медитацию в шесть часов вечера. Как раз в это время начинали активизироваться комары. Мы же во время медитации должны были оставаться совершенно неподвижными, а ещё у нас есть правило, запрещающее убийство, поэтому мы не могли даже отмахнуться от них. Нам не во что было закутаться и запрещалось использовать свои противомоскитные сетки.

В результате эти комары буквально пожирали нас живьём, по-другому не скажешь. Я разом насчитывал на своей коже шестьдесят или семьдесят маленьких комариных телец, медленно раздувавшихся от моей крови. Можете себе такое представить?

Мы, западные люди, с благоговейным трепетом наблюдали за тем, как тайские монахи могли сидеть совершенно неподвижно и вполне комфортно себя чувствовать во время этого мучительно зудящего безумия кормления комаров. Как они это делали?

В силу насущной необходимости я смог этому научиться. После того как моё тело было полностью покрыто укусами, я начал сосредоточиваться на том, что происходило у меня внутри, и полностью перестваал ощущать своё тело. За два часа медитации комары научили меня тому, как удерживать ум от блуждания. Как только я погрузился вглубь себя, мне показалось, что комаров больше нет. И это не было просто иллюзией. Во время глубокой медитации ваше дыхание замедляется и из пор вашего тела практически не выходит углекислый газ. А ведь комаров привлекает именно углекислый газ, выделяемый нашим телом!

Сидя на территории крематория Бунг Вая, мы, западные монахи, учились становиться невидимыми. Думаю, что Аджан Чаа наслаждался этим процессом, хотя никогда явно этого не показывал.

Невозможно было догадаться, что на этот раз задумал Аджан Чаа. Его реакция часто была совершенно неожиданной. В своё время я встречал парочку нобелевских лауреатов и могу сказать, что по сравнению с Аджаном Чаа они были полными тупицами. У духовного наставника есть только та сила, которую ему дают ученики. Среди учеников Аджана Чаа были как король и королева Таиланда, так и бедные неграмотные крестьяне. И он мог прекрасно общаться со всеми ними.

Один из примеров его непредсказуемого поведения, который я очень хорошо запомнил, связан с экзорцизмом. К нему привели женщину, находившуюся в совершенно невменяемом состоянии. У неё изо рта шла пена, она ругалась, корчила гримасы, делала какие-то дикие движения. Аджан Чаа посмотрел на неё и сказал: «Она одержима очень опасным духом. Выкопайте яму. Вскипятите воду. Надо залить её кипятком и похоронить».

Женщина мгновенно пришла в себя. Через минуту она тихо сидела перед Аджаном Чаа, уже не одержимая и не источавшая безумие, но весьма недовольная, так как думала, что он и вправду собирался сварить её заживо! Находясь рядом с Аджаном Чаа, я никогда не знал, что он сделает дальше, а он обычно вёл себя так, как будто меня не было рядом. И он очень редко объяснял мне свои поступки или учил меня лично.

Могу вспомнить, пожалуй, лишь одно исключение из этого правила. Это произошло на седьмом или восьмом году моей монашеской жизни. Один из западных филиалов монастыря Аджана Чаа приобрёл для него сауну в надежде заманить его к себе для того, чтобы он дал учения. Честно говоря, две трети из того, что говорил Аджан Чаа, казалось абсолютной ерундой, но иногда он выдавал что-то совершенно выдающееся.

Когда он выходил из сауны, я шёл ему навстречу. Мы должны были пройти мимо друг друга. Я очень гордился тем, что мой ум был таким спокойным и чистым, и, когда мы поравнялись, я, зная о его замечательной способности к телепатии, молча предложил ему заглянуть ко мне в голову и полюбоваться первозданной природой моего серого вещества.

У меня было предчувствие, что это не случайная встреча. Нам суждено было встретиться – это была встреча выдающихся людей. Аджан Чаа особо выделил меня. Он считал меня важной и особенной персоной. Первым среди монахов. Он знал, что я много трудился и делал всё правильно. Теперь пришло время передачи. Я знал, что это будет судьбоносный момент.

Он остановился и посмотрел на меня. «Брахмавамсо, – сказал он, – почему?»

Я был ошеломлён. «Не знаю», – только и смог пробормотать я.

Он расхохотался. Когда вы абсолютно глупы, такие люди, как Аджан Чаа, не ругают вас. Они находят это очень смешным! Он развеселился до глубины души.

«Если кто-то снова задаст тебе этот вопрос, то ответь: „Тут ничего нет“. Это и будет ответом на вопрос. Ты понимаешь?»

«Да, да! Я понял!»

Аджан Чаа улыбнулся мне и покачал головой, как это делают при разговоре с трёхлетним ребёнком. «Ничего ты не понимаешь», – сказал он.