Кровавый Новый Свет

— Картечью, дон Панфило, — мягко, но в то же время уверенно произнёс Васко де Ламайя, прошедший и Крестовые походы, и даже Реконкисту в последний год заставший, будучи в строю. — Науа не любят тесные построения. А тут, внутри крепостных стен… Понимают, что время для построения им не дадут. Будут раздёргивать наших солдат, выманивать и уничтожать. Они хорошие стрелки, а арбалетчики готовы умереть в размен за нашего воина. Не простого. Вы знаете.

— Картечью заряжать, — поправил свой приказ Нарваэс. — Беречься арбалетчиков. Держаться рядом. Аркебузирам целить в головы.

Может про последнее напоминать и не стоило, но нынешний властелин Кубы счёл и это не лишним. Неприязнь науа к шлемам — не у всех, но у многих — причины которой были неясны, но пользоваться этим преимуществом стоило. Преимущество, оно сейчас есть, потом и исчезнуть может.

Много, очень много! Генерал-губернатор наблюдал за полем боя, отдавал приказы, но в душе содрогался, понимая, что с появлением воинов науа удача и милость Господа могут и изменить. Отец небесный, как многие успели убедиться, помогает лишь тем, кто и сам о себе привык заботиться. Уж за последние годы в этом только глупцы, ленивые и авиньонцы никак убедиться не удосужились!

— Небесное воинство и сорок мучеников! — не особо громко воскликнул Панфило. — Сохраните нас от участи, что хуже простой смерти…

Не простые слова, а под влиянием увиденного. Науа, если у них был выбор, добить раненого врага или оставить его покалеченного, беспомощного, но живого, всегда выбирали последнее. Причина? Жертвенники, на которых, по воспоминаниям что Веласкеса и его офицеров, что рыцаря-храмовника особым поводом для гордости было уложить не просто врага, но врага, который храбро и умело сражался. Сердца таких в империи Теночк считались самым ценным приношением их богам. Потому не было сомнений — при победе науа раненые будут заботливо собраны, подлечены — ибо искусство врачевания в империи, насколько можно было судить, мало чем уступало итальянскому — а затем один за другим, в течение какого-то времени, будут возложены на жертвенники.

Привычка к ночному бою! Вот чем были сильны жители Нового Света. И если в случае с таино это не выглядело столь опасным из-за их отставания в военном искусстве, то вот с науа всё представлялось куда более угрожающим. Они явно учились и ночному бою. Давно, хорошо, на зависть многим. Им хватало тех немногих источников света, что скудно освещали стены крепости, пространство внутри них, дома и главную пока ещё почти не цитадель.

— Попались! — радостно вскрикнул де Ламайя, увидев, как сбившиеся в тесный строй под защитой щитоносцев и пикинёров стрелки дали залп из аркебуз. Картечью, да по неудачно подставившимся науа. Множество свинцовых шариков, хлестнувших по тем, не всегда попадали в неприкрытые бронёй места, но и попавшего, и пробившего хватило. А тут ещё и орудия со стен, и резервные, выкаченные из арсенала, тоже выпалили по площадям, порой рискуя даже чрезмерно, порой задевая краем своих. Жестоко, но необходимо, особенно если учесть общую ситуацию, готовую стать переломной. И тут…

Словно мелкие капли ртути, собирающиеся в единое целое, из отдельных «ручейков»-отрядиков собрался отряд довольно мощный и заметно отличающийся от остальных науа. Сложно не заметить, если у них, в отличие от всех иных, имелись плащи из шкур пятнистого зверя и маска-череп в виде оскаленной пятнистого окраса кошки, прикрывающая лицо. И устремились они как раз к тому месту, откуда он старался руководить сражением.

Добраться до командующего, убив его или пленив? Разумный ход, наряду с некоторыми другими, тут Нарваэс в очередной раз вынужден был признать умение науа как просто сражаться, так и предпринимать тактические ходы. Заодно возблагодарить высшие силы за то, что не утратил осторожности, держа рядом с собой не слишком большое, но достаточное число охраны. Она и последний резерв и. как оказалось, для таких случаев пригодилась. Короткие аркебузы, по пистолету, а то и паре за поясом, испившие крови не в одном бою клинки. И руки, их держащие, они тоже знали, как с оружием обращаться.

Вот уже выстрелы гремят не в отдалении, хоть и относительном, а совсем рядом. Стрелки умело чередуются, быстро перезаряжают оружие, выцеливая облачённых в звериные шкуры — хоть и с доспехами под ними — врагов. Кто-то целит в голову. Иные, не столь уверенные в собственном мастерстве, да ещё в ночную пору, бьют по туловищу в надежде, что свинец окажется сильнее доспехов науа, ранее не ведавших об огнестрельном оружии.

Ещё ближе. Пятнистая волна, презирая смерть чуть ли не как античные стоики, уже внутри. Последние залпы из аркебуз, затем тявкают пистолеты и, отброшенные, падают на пол — перезаряжать их просто некогда. Пришло время клинков… и шестопёров, которыми чуть ли не поголовно вооружены прорвавшиеся науа. Шестопёр и щит или же шестопер за спиной до поры, а в руках арбалет. Немного непривычные очертания, вычурность форм, но этот вид оружия ни с каким иным не перепутать. Шелест распарывающих воздух болтов, затем снова. К удивлению Нарваэса, некоторые оказываются спаренными. Болты — это серьёзно Они пробивают почти любой доспех, особенно с близкого расстояния. Против подобного разве что большие металлические щиты, введённые в «войне за Неаполь» в войсках Борджиа, но здесь их нет. Не думали, не рассчитывали. Сглупили. И сразу же в голове звучит собственный голос: «Если выживу — не только долго молиться буду в благодарность за спасение, но и о правильных щитах позабочусь. Свет то Новый, а угрозы почти старые!»

Везение. Вражеские болты проходят мимо, вонзаются в доспехи прикрывающих губернатора солдат. Вот уже рука словно сама разряжает один из пистолетов в огромного воина в развевающемся плаще из шкур, уже проломившего строй и пытающегося добраться до главной цели. До него, Панфило Нарваэса.

С едва слышным стоном, получивший пулю чуть ниже маски-шлема, в нижнюю часть лица, великан оседает, а там его добивает кто-то из солдат. В руках меч и второй пистолет, готовность как выстрелить, так и ужалить клинком, но дело командира не биться впереди, а сохранить себя, чтобы не терять нити управления битвой. Лишь если всё потеряно, лишь тогда остаётся крепче сжать фамильный клинок и постараться умереть с честью, окружив себя трупами врагов. Пока же…

Как там было у Веласкеса? Удавалось разменивать одного своего за двоих-четырех науа? Видимо, тогда и условия были удачными для давнего друга, и воины уступали вот этим, в звериных шкурах. Подобие римских триариев? Может и так, очень уж умело бьются, орудуя своими дубинами-шестопёрами так, что было бы это на турнирах — смотреть бы и смотреть. Тут тоже смотреть нужно, но чтобы такая вот вещь из металла, дерева и камня тебе в голову не прилетела. Эти науа не только из арбалетов стреляют, но и основное оружие при необходимости метнуть способны. Уже двое… нет, трое солдат погибли как раз от таких ударов. Не ожидали. За это и поплатились.

Меньше их становится, заметно меньше. Только отступать не собираются. Бросать оружие? Об этом и мечтать не приходится. Находя время ещё и бросать взгляды на происходящее снаружи, Нарваэс облегчённо выдохнул — там тоже натиск не то что ослабел, почти прекратился. Местные индейцы-таино уже отступали, часть и вовсе бежала. Науа, те отходили умело, огрызаясь контратаками, а с захваченных участков стены прицельно били их стрелки. Свои… их мало осталось, куда меньше, чем надеялся Нарваэс. И останется ещё меньше, если срочно не оттащить раненых к врачам, которых в Сантьяго-де-Куба хватало. Сперва он не понимал, зачем столько лекарей в Новом Свете. Оказавшись тут и поварившись в этом адском котле, где смешивались раны, болезни, просто истощение с усталостью — полностью осознал и принял. И теперь в очередной раз пообещал самому себе возблагодарить что Господа, что деву Марию, что всех иных, готовых прислушаться к исходящим от него, грешного, молитвам.

— Закончились, — простонал раненый в плечо и ногу Пабло Рамирес де Сагредо, без сил сползая по стене и даже не обращая внимание на то, что к нему кинулся товарищ, дабы снять хотя бы части доспеха и обработать раны. — Я думал всё, тут нас и похоронят. Если просто не бросят на съедение падальщикам.

— Или не утащат к алтарю, — поморщился ещё один конкистадор, Филипп де Лас Кронтес. — Выстояли. Но сколько нас теперь осталось, хватит ли для обороны крепости? Или придётся отступать? Что скажете, дон Панфило?

— Если отступать, то сушей, — скривился губернатор. — Видите зарево? Похоже, проклятые науа подожгли если не все три оставшихся в бухте корабля, то один точно. Нужно выяснять. Но только когда рассветёт.

— Понимаем, — скрипнул зубами не то от боли, не то от негодования на врага Пабло. — Ночь, темно… засады. Не дойдём. Только индейцев обрадуем.

— Утро покажет. А сейчас приказываю раненых к врачам, здоровым на стены. Половина спит, половина сторожит. Меняться через два часа.

Нарваэс старался не показывать, что он серьёзно озабочен, если и вовсе не испуган произошедшим. Да, крепости удалось выстоять, но что если совсем скоро будет очередное нападение? Что если и отступать больше некуда? Ведь если ударили по ним, то и по остальным крепостям могли. Науа, это не таино. Но как, дьявол их побери?! Как они смогли, не имея флота, перебраться сюда? Разве что на лодках, отряд за отрядом, пользуясь поддержкой непокорившихся касиков и их знаниями местности. Это тоже предстояло выяснить и тоже утром. Может быть. если вообще получится, если не придётся бежать, спасая уже не крепость, а свои жизни.

Глава 2

1503 г, октябрь, Рим.

Как быстро может измениться город, в котором ты живешь? Скажу честно, тут смотря какими мерками измерять! Одно дело, если подходить с точки зрения человека XXI-го века, привыкшего к стремительному прогрессу во всех областях и отвыкшему удивляться по большому то счёту, реагирующему лишь на действительно необычное. Иное дело здесь, на стыке XV-го и XVI-го веков, по сути в обществе, которое вот уже не первый век вяло топталось на месте, лишь изредка делая несколько робких шагов вперёд и тут же получая толчки и пинки от тех, кто этому всячески препятствовал.

Так было. Теперь стало иначе. Оказавшийся в этом — с определённых пор однозначно ясно, что параллельном тому, в котором я родился и жил — мире летом 1492 года, бывший наёмный убийца по прозвищу Кардинал, за одиннадцать лет перекурочил окружающую его реальность чуть ли не до неузнаваемости. Уж Италию и прилегающие к ней земли точно. Не злобы ради, не забавы для, а исключительно из личных понятий о прекрасном, равно как и о том, в каком мире лично ему хотелось жить. Жить не в смысле выживать, а с комфортом, не чувствуя особо сильных неудобств от смены мира, эпохи, окружающей атмосферы и обитающих в ней людей.

Жалею ли я о чём-то из сделанного? Три раза ха-ха. Впрочем, определённая грусть присутствует, но не имеющая даже косвенного отношения к моральным терзаниям за «разрушенный естественный ход истории». Она по поводу того, что как ни ломай встающие на пути прогресса технологий и ментальности человеческой стены, они возникают всё новые и новые, едва только сделаешь несколько новых шагов. И приходится опять заниматься, хм, демонтажными работами, используя все доступные инструменты, в том числе и особенно двуного-разумные.

Что до шагов… Я сейчас и в самом прямом смысле шагаю, гуляю по улицам реально изменившегося Рима. Не один, конечно, в сопровождении явной и скрытой охраны, вдобавок не в одиночестве, а с «сестрой», то есть с Изабеллой. Вот она, живое и отлично себя чувствующее доказательство как параллельности миров, так и того, что связь между этими самыми мирами очень сложная, нам покамест практически непонятная, но от этого ещё сильнее хочется её разгадать. Опять-таки не абстрактного знания ради, а для получения шанса на новые и новые жизни, когда этот путь станет подходить к концу. Нет, ну а что? Если я и моя подруга/напарница, пусть и с разницей в несколько лет, ухитрились попасть в один и тот же мир — в этом однозначно есть некая закономерность. Предстоит её найти, разобраться, а там и до использования в практических целях недалеко. Трудностей, бесспорно, с избытком, но шансы то есть. Я и Изабелла-Алиса сдаваться при виде преград не привыкли. Скорее уж совсем наоборот.

Пока же пешая прогулка по городу, заметно так похорошевшему при Борджиа… и это вовсе не в издевательском тоне, подобно одной из европейских столиц и её, хм, мэре, который, словно ужаленный в жопу крот с печальным постоянством перерывал улицы города, меняя шило на мыло.

Рим, империя, да и вообще Европа менялись самым стремительным образом. Хотя Рим всё ж больше и быстрее как эпицентр перемен, да. В родном для меня мире эпоха пара началась когда? Верно, по большому счёту лишь в XIX веке, да и то не в его начале. Здесь же удалось протолкнуть этот простой, но достаточно эффективный ключевой пункт прогресса аж на три с лишним века раньше. Пускай паровые машины в цехах пока были экзотикой тем больше, чем дальше от Вечного Города, но они были, они потихоньку распространялись. Другой же представитель эпохи пара — корабль, способный двигаться не только под парусами, но и на колёсном движителе — встречался с завидным постоянством как на реках, достаточно крупных для нормального судоходства, так и в морях. Корабли, конечно, до поры имелись лишь у нас, Борджиа, но печёнкой чую, другие тоже скоро не то что распробуют — тут и сомневаться не стоило — сколько доберутся таки до развития собственной технологической цепочки, позволяющей строить нечто подобное. Прогресс неостановим. Если, конечно, его искусственно не тормозить, как в привычной для меня истории делали многочисленные мракобесы, особенно из числа рясоносителей, будь они неладны.

— Мессир, мне больше нравится Рим, — тихо, почти шёпотом произнесла Изабелла, улыбаясь. — Помнишь ещё, Чезаре?

— Родное не забывают, — улыбаюсь в ответ идущей рядом красавице, чисто по братски поправляя девушке выбившуюся из причёски прядь волос. — Надеюсь, что и Рим будет нравиться не только мессирам, но и большинству нормальных людей, да и другие города окажутся одержимы идеей «догнать и перегнать». Правильной идеей, а не тем безумием, о котором мы оба ведаем. И которого тут явно не случится.

— Не случится… А ты лентяй, братец.

— Это почему вдруг?

— Так и не захотел нормально осваивать столь важное для коронованных особ умение — езду на лошади с гордым видом.

Не могу не рассмеяться. Вот какая была моя подруга, такая и осталась. Что там, что тут. Радует и весьма. Люди должны оставаться самими собой в любых обстоятельствах, а вовсе не пытаться прогнуться, подстроиться под людей, обстановку, установленные непонятно кем и зачем правила. Только так можно сохранить главное — дух и волю.

— Внешне почти то же, внутри всё меняется, — вновь заговорила Изабелла, величаво махнув лапкой в сторону зданий. — Красиво, изысканно, никакой грязи разве что и по улицам теперь ходят в любое время дня и ночи, разбойников не боясь.

— Рим — наш город, наш дом. А кому приятно, если по тёмным углам сперва грязь с паутиной обнаружатся, потом придут пауки, мыши с тараканами и прочая фауна. Она ж всё загадит, а потом и хозяев за пятки кусать станет, требуя «расширения жизненного пространства». Ну его, такое развитие событий, аккурат на дно Тибра или даже поглубже. К тому же я и по ночам гулять люблю. Не только по террасам и внутреннему двору Замка Святого Ангела, но и в Риме, и в окрестностях оного.

— И фонари теперь другие. Новое гениальное творение «богомерзкого алхимика» и «механика Люцифера», что работают под понуканиями «аптекаря сатаны».

Стебётся Изабелла, тут и к гадалке не ходи. Под этими тремя очень любимыми в Авиньоне и в среде духовно им близких прозвищами подразумевались фон Гортенхельц. Леонардо да Винчи и моя ни разу не скромная персона. Фонари же — это отдельный разговор. Ведь что горело в них раньше? Правильно, масло. Не самый лучший источник света, как ни посмотри. Совсем не лучший, коли выражаться предельно честно. Это стоило поменять, а с высоты многовекового опыта и знания основных вех прогресса задачка становилась совсем простенькой.

Керосин. Тот самый продукт переработки нефти, получаемый самым простым способом. Берётся нефть, наливается в большой закрытый сосуд и начинается нагрев. Пары же не улетучиваются, а идут через единственный отводящий путь — змеевик, охлаждаемый водой. Конденсат и является необходимым керосином. Качество, конечно, так себе, но для осветительных целей и этого более чем достаточно. Остающийся же в котлах мазут тоже не выливается. В теории его можно и в битум для дальнейшего производства асфальта перерабатывать, но то в теории. Пока же мазут был вполне себе пригоден для сжигания в паровых машинах. Ну не выливать же его, право слово!

Откуда в Италии нефть? Есть чуток в предгорьях Аппенин, но там так, чистому смех. Зато Египет — это совсем другое дело! Нужно было лишь знать примерные места её залегания, а там даже с использованием весьма примитивной механики можно было до неё добраться. Перевозка и того проще. Бочки солидного объёма доставляются до ближайшего порта, затем погружаются в корабельные трюмы и вуаля, доставка до уже европейских портовых городов. Вдобавок в бочках то уже не сама нефть, а продукт пусть примитивной, но переработки. Так оно легче, удобнее, выгоднее.

Наступивший гораздо раньше привычного век пара. Он ведь способен тянуть за собой прогресс так, что «мама, не горюй»! Отсюда и заправленные керосином фонари на улицах не только Рима, но и других городов. Очень яркий по местным меркам свет на улицах ночью. Замена свечного и тем паче факельного освещения в мало-мальски богатых домах. Плюс мода на всё новое, распространявшаяся из Рима вплоть «до самых до окраин». Ой не зря Изабелла подметила и этот нюанс.

— Чезаре, а вот то место, где можно отдохнуть… от пешего отдыха, — промурлыкала Изабелла, показывая на одну из тратторий, которые в последние годы выросли в городе, словно грибы после дождя. — Хорошее. Я там была. А ты?

— «Вакханка», хм… припоминаю что-то, а особенно кого-то. Служанки там полностью отвечают названию. Завлекающе улыбаются, изысканно виляют бедрами и попкой, раздеваются тоже умело. Сам не проверял, но слухи, они такие, им порой верить стоит. Вот поглядишь на их, служаночек, повадки, так сразу и веришь.

— Чтобы ты, братец, да лично не удостоверился. Верю, но прилагая большие усилия.

— Изабелла, ну вот включи разум, притушив ехидство. Если бы я всех подряд римских красоток, хм, дегустировал, откуда времени свободному взяться. Хуана, тут само собой, но ведь ты знаешь, что, помимо чисто телесной красоты, меня привлекает. Красота, стиль, ум, а если к этому ещё и некую изюминку добавить, у-у, — мечтательно прищурился я. — В «Вакханке» же только красота из перечисленного и имеется у прелестниц.

— Зажрался!

И пальцем на этакий указующе-укоряющий манер в меня тычет. Мило выглядит, хотя я к подобному в её исполнении привык давно, потом несколько лет приходилось отвыкать, а затем… Мда. затем та, насчёт которой думал, что больше не увидимся, снова появилась. Волшебство прямо какое-то. Ну или высшие силы вкупе с замысловатыми переходами души меж параллельными мирами при разрушении телесной оболочки. И это, я ни разу не жалуюсь, совсем наоборот.

Заходим в тратторию давно привычным манером: охрана, затем уже мы. Жизнь такая у коронованных особ, имеющих, помимо тех самых корон, ещё и массу врагов, готовых многое отдать за столь радостное для них известие о смерти одного из рода Борджиа. Тут первым делом ненавидящие нас как организаторов успешных Крестовых походов османы, арабы и прочие ни разу не европейские народы — враги явные, только самим им сюда пробраться практически нереально. Если что и смогут, исключительно руками наёмников и в редких случаях, полукровок и немногих оставшихся у них янычар. Зато второй тип врагов куда как опаснее уже потому, что их и по внешности не определишь, и на истинное лицо маску надевать умеют. Авиньонцы из числа радикального крыла, недобитки из инквизиторов или иных запрессованных Римом монашеских Орденов, просто «руки» решивших избавиться от опасных и успешных конкурентов сильных мира сего. Постоянная бдительность и никак иначе!

Никаких шуток, ведь за последние годы на разных стадиях удалось придавить более десятка покушений. Из мало-мальски серьёзных, а не отдельных фанатиков-энтузиастов, за которыми стояли лишь собственные ненависть вперемешку с безумием. Плата за то, что ты живешь по собственным законам, да ещё и мир стараешься нагнуть в соответствии со своими же представлениями о прекрасном. Мир, он ведь, собака страшная, этому сопротивляется. Пластичность реальности, что о ней ни говори, имеет место быть. Ты реальность сминаешь по своей воле, она же всеми силами пытается вернуться в привычное, условно «естественное» русло. И только когда совершённый кем-либо прогиб удерживается достаточно долго, мир смиряется и начинает воспринимать изменения как новую норму и теперь начинает защищать уже их. Вот это есть действительно хорошо и хорошо весьма. Раньше пластичность реальности была врагом, теперь же совершила неожиданный кульбит и с недавних пор начинает защищать считаемое мной комфортным и правильным в плане общего развития.

Траттория была… неплохая. Слово хорошая стараюсь употреблять редко, поскольку хорошо помню действительно атмосферные и изысканные места родного времени. Тут до них, к сожалению, ещё порядочно развиваться, хотя, как говорил один жутковатый типус: «Верной дорогой идёте, товарищи!» Вот что печалило, но одновременно являлось неизбежным почти всегда — узнавание моей персоны. Оно, увы и ах, следовало в комплекте с излишней суетливостью, желанием услужить, запомниться. Ничего не поделаешь, подобное приходилось не только терпеть, ещё и вежливо улыбаться, попутно роняя несколько доброжелательных слов. Репутация, мать её через хромую кобылу, сифилитичного монаха и страдающего энурезом слепоглухонемого муэдзина, орущего на зависть любой беременной ишачке! Борджиа ведь теперь не просто один из коронованных Домов, но ещё и образец… Чего? Да всего подряд, в том числе того, что ва-аще не свойственно как «отцу», так и мне с «сестрёнками».

Местами забавно, местами бесит, местами уже банально привык. Вот и сейчас улыбку туда, пару ласковых слов сюда. А прислужницу по попке огладить — это уже от души, равно как и монетку за корсаж, просто за красоту и эстетику в целом и частностях. Эстетики вообще много не бывает, она, как по мне, краеугольный камень любого нормального дома, города, общества, семьи… реально всего.

— Кофе, сахар, фрукты, — заказываю минимальный набор. — Белль, тебе что-то ещё или всё верно угадал?

— Вина немного хочу. Сорт… Пусть принесут парочку на их выбор.

Киваю, подтверждая заказ, после чего наблюдаю чуть ли не телепортацию милашки. Сервис на грани фантастики, по местным меркам точно. И да, я не оговорился относительно кофе. Теперь он в Италии и вообще в Европе имелся, хотя распространялся очень медленно. Непривычный же напиток, а новое редко когда идёт легко и «на ура». С другой стороны, если нечто новое пьют при императорском дворе, то многие тоже начнут его употреблять. Из любопытства ли, из стремления и таким манером показать свою близость к веяниям двора — это неважно. А привезли зёрна, ясен пень, из Эфиопии. Посадки… тут следовало хорошо подумать. Быть может, Египет окажется подходящим местом для ограниченного числа посадок. Только стоило ли затеваться, учитывая, что теперь имелся и Новый Свет, а уж там кофейное дерево точно будет расти без каких-либо проблем. Не везде, но во многих местах. Туда мы — пока в лице Ордена Храма — уже просочились, подгребя под себя Пуэрто-Рико в качестве форпоста, да и дальше будем расширяться. Знамёна Борджиа. они такие — если уж где поднялись, там их спускать не собираются.

Вот с чаем пока проблема. Китай, зараза этакая, явление крайне закрытое. До него пока никто не добрался из числа европейцев, а с разного рода азиатами у нас с определённых пор отношения сугубо враждебные по целому набору понятных и логичных причин. Ничего, вот как следует укоренятся испанцы с португальцами в индийских землях, там уже и кое-какие важные товары из Китая можно будет выкачать. Часть именно товары, а частью просто образцы и материал для собственного производства. Время терпит. Немного, но терпит.

Перебрасываясь не особо значимыми фразами с Изабеллой, на инстинктах осматриваю зал траттории. Неплохо, уютно, красиво. К слову сказать, раньше в Риме подобных заведений было и не так много, и располагались не совсем удобно, про обстановку внутри и внешний вид вовсе говорить не приходилось. Но тут быстро удалось всё поменять. Достаточно было лишь через доверенных лиц намекнуть римским трактирщикам, что от них желают видеть власть имущие и вуаля, всё готово в сжатые сроки. Затем посещение новых или капитально изменённых заведений представителями аристократии и порой правящей семьёй, вот и реклама среди мало-мальски имеющей деньги публики.

— Опять осматриваешься, — мягко так, без иронии и тем более ехидства произнесла «сестра». — Привычка, от которой не отвыкнуть.

— Жизнь сложная. И раньше, и недавно. В будущем тоже покоя не предвидится.

— Полный покой — он только там, на кладбище, — отмахнулась Белль. — Ты туда не хочешь, я тоже всеми силами избегать буду. Может вообще получится… Сам знаешь, что у нас с тобой теперь главная цель. И раз об этом, спрошу. Когда?

— Успеем ещё и на эту тему поговорить. Куда спешить то? И без того всё так завертелось-закрутилось, что самому иногда с трудом верится. О, часть заказа несут. Весь, кроме кофе.

— Варить собрались специально, из лучшего, что найдут, — констатирует очевидное Изабелла. — Я пока вина пригублю. Немного, для оценки, как тут с сортами. Специально определённый не заказывала. Сюрприза хочу, неожиданностей.

Неожиданности, они разные бывают, далеко не всегда приятные. Ай, ворчу просто, здесь и сейчас ничего пакостного точно ожидать не приходится. Релакс во всей своей красе, особенно если б сюда ещё и мягких «анатомических» кресел добавить. Упс, эпоха не та, позапамятовать изволил-с. Музыку бы ещё в таких заведениях фоном. Она тут, конечно, порой есть в лице музыкантов. Живой звук, в начале XXI века бывший определённым знаком качества, здесь был единственным из возможных вариантов. И располагались музыканты обычно во-он там.

— Хочешь музыку добавить ко всему, что нам подали? — поняв, куда я смотрю и какие мысли в голове бродят, поинтересовалась Белль.

— Почти. Вспомнилось про нашего общего знакомого по имени Леонардо и некоторые его творческие опыты.

— Автоматоны?

Навострила ушки «сестрёнка», с ходу связав известнейшего во всей Европе ученого с безграничной фантазией, равно как способностью воплощать задумки в реальность, с местом, где мы находились.

— Слишком сложно и уникально, чтобы по всем или даже избранным тратториям Рима ставить. Проше в таких случаях надо быть. Музыкальные, хм, шкатулки. Пока ну о-очень большие, а там и уменьшить получится, и сменные вкладыши под разные мелодии. Ты ж сама смотрела и слушала первые результаты.

— Видела, слышала, улыбалась, — кивает спутница, — попутно протягивая руку уже не к кубку с вином, а к куда меньшему, со свежезаваренным кофе внутри. Помедлила, сперва бросила туда немного сахара, помешала для быстрого растворения, попробовала. — Сойдёт.

— Со временем лучше станет. Научатся, будут разные методы приготовления совершенствовать. Цена опять же упадёт. Сейчас это диковинка. Дорогая и непривычная.

— Сперва диковина, потом желанная покупка. Зрелише, удобство для жизни, — стала абсолютно серьёзной Изабелла. — А музыкальные шкатулки размером пока с человека и больше — это ты, Чезаре. хорошо сказал. И да Винчи окоротил. Он, если не приводить в чувство, норовит излишне усложнять. Вместо обычного ящика с начинкой сделает ящик же, но на него ещё и механическую куклу посадить постарается. Ему не важно, что дороже, делать дольше, многие мастера-механики совсем на такое не способны. Зато уникально, потрясает увидевших. Леонардо, он такой… Леонардо!

— Гении, им всё простительно, — пожимаю плечами, попутно дегустируя попеременно виноград, сливы, иные дары природы. Не обжорства ради, просто приятности для. — Не зря мы, Борджиа, всех мало-мальски выдающихся умов стараемся сюда притянуть. Большая концентрация разумных личностей дает на выходе много изобретений, усовершенствований, просто очень качественной и пока что редкой продукции. Вон, корабли с паровыми машинами, подзорные трубы, воздушные шары и многое иное стало редким, дорогим, но привычным для людей. Это ещё не фазовый переход, конечно, но вполне себе смена эпох и технологического уклада.

— Расфилософствовался. Вроде с Макиавелли давно не разговаривал, а слова такие… возвышенные.

Я аж дёрнулся, когда Белль упомянула «флорентийского змия». Никколо, он реально ухитрялся при общении вымораживать меня по полной программе. Коварный, хитрый, умный, способный из мельчайших фрагментов составить цельную картину, редко когда отличающуюся от действительно верной. Несколько лет главный советник герцога Пьеро I Флорентийского, автор и проводник в жизнь политики этого государства, автор уже прогремевшей на всю Европу книги «Государь» и сейчас готовый выпустить второй столь же эпохальный труд, уже под названием «Империя». А ещё источник головной боли для меня лично. По сразу нескольким причинам, о коих сейчас даже задумываться не хотелось.

— Хорошо вот так сидеть, пить вино, кофе или что-то другое, не задумываться о разных делах, — мечтательно протянула Изабелла. — За городские стены ещё надо выехать. Небольшим числом, по-семейному.

— Всячески поддерживаю. Время года с погодой также способствуют. Главное, чтобы «отец» снова не начал тебе женихов подбирать. Он это любит, не очень умеет, зато активно практикует.

Кивает спутница, благо хорошо помнит и собственную ситуацию, и мои рассказы насчёт Лукреции да и в целом склонность итальянской аристократии с помощью браков детей вершить высокую и не очень политику.

— Он теперь осторожно. Помнит про то, как ты избавлял от нежеланного брака Лукрецию и что обещал насчёт неё и меня. Но хочет внуков и внучек побольше.

— У него вот прямо сейчас их уже четверо, из них лишь одна незаконная. Трое детей у меня, один ребёнок у Джоффре от Санчи.

— Он ещё от умницы-разумницы Лукреции хочет. А она не спешит и вообще пока к мужчинам интереса так и не проявила. Зато с маленькой Ваноццей возится.

— Мда, две мамочки у ребёнка, — усмехаюсь я, вспоминая то, что не раз наблюдал. Одна амазонка, другая не совсем, зато обе по своему те ещё красотки. Хорошая такая семья, с известным нам с тобой оттенком.

— Только они шутку не поймут, когда ты время от времени намекаешь на то, как им обеим розовые цвета идут. Лукреции ладно, а Бьянка…

Мда, тут верно сказано. Бьянка и нежные цвета в одежде — это, скажу я вам, совсем не есть хорошо. Не идут они ей вот и всё. Её удел нечто яркое, агрессивных оттенков, под стать натуре. Эх, скучаю по этому чуду… по обеим девушкам, если уж в целом говорить. Понимаю всё насчёт необходимости Лукреции немалую часть времени проводить в Сербии, но понимание и эмоции явления несколько разного порядка.

Болтовня в траттории — это хорошо, приятно, только вот прогулка по Риму была небольшой паузой, желанием отвлечься от недавно пришедших из Нового Света, а точнее с Кубы, новостей. Очередных новостей, поскольку по ту сторону океана реально поднялась нехилая движуха. Посудите сами, сперва приходит извести о науа, они же ацтеки, которые сильно отличаются от известных мне по прежнему миру. В более развитую и. соответственно, опасную сторону. Затем в результате случайного конфликта — чтоб лопнули, аки надутые гондоны, те несколько испанцев-конкистадоров, которые решили влезть туда, куда их точно лезть не просили! — начинаются чуть ли не полноценные боевые действия, в результате которого весьма сильный по меркам Нового Света отряд разбит и с трудом добирается до ожидающих его кораблей. Хорошо хоть пленников сумели захватить, пусть своих немеряно потеряли как убитыми, так и пленными.

Р-размен, мать его так! У них пленники-испанцы, у подданных Их Величеств Изабеллы и Фердинанда Трастамары, соответственно, воины империи Теночк, то есть науа-ацтеки. Хвала богам и демонам, что кубинский генерал-губернатор не стал щёлкать клювом и чинить проволочки относительно отправки части пленников сюда, в Европу.

Доставили голубчиков! Не просто, а с теми, кто успел хоть немного освоить их язык, пусть с пятого на десятое. А вдобавок проводил первичные допросы, в том числе во время плавания. Изабелла Трастамара также не стала жмотничать и с полпинка перебросила парочку науа не из рядовых сюда, в Рим. Помнила умная особа, что от советов Борджиа. касающихся Нового Света, её государству и лично семейке Трастамара была исключительно польза и ноль проблем. Ум у маман моей законной супруги вообще наличествовал на зависть многим.

И вот мы вроде как начали полноценно допрашивать, выжимать из ценных пленников масло, сливки и прочую сметану, как внезапно… Упс, новое известие с Кубы! Какое? Откровенно мерзопакостное, заключающееся в том, что три из шести крепостей острова были атакованы совместными усилиями местных повстанцев и… барабанная дробь, воинами науа, ухитрившимися пробраться на Кубу на своих откровенно дешманских лодках, никак не тянущих на звание кораблей. Сантьяго-де-Куба, Асуньон-де-Баракоа и Пуэрто-Принсипе — вот куда пришлись удары разной степени успешности. Если первая и третья крепости сумели отбиться — хотя от Пуэрто-Принсипе по факту мало что осталось после пожара, уничтожившего постройки из дерева и выбития чуть ли не трёх четвертей защитников — то Асуньон-де-Баракоа науа захватили, вырезав или пленив практически всех. Нескольких сумевших скрыться в ночи и, собственно, быстро принесших весть о падении крепости счастливчиков в счёт брать не стоило. Корабли, к слову сказать, тоже пострадали. Не все, лишь часть. К примеру, из трёх, стоявших в бухте у Сантьяго-де-Куба, от рук подобравшихся под покровом ночи прообразом местных диверсантов сгорел лишь один, а два других успешно отбили попытки захватить корабль или сжечь его. Увы, но приходилось признать — даже уступая конкистадорам из-за отсутствия боевых кораблей, огнестрельного оружия и ещё по некоторым нюансам, войска империи Теночк являлись весьма опасным противником. Плюс опирались на родную землю, имели нейтралитет, а то и откровенную поддержку немалой части индейского населения, а потому военная кампания, буде таковая начнётся по полной, обещалась быть крайне хлопотной, особенно учитывая «плечо доставки» из Европы на контролируемые островные территории Нового Света.

Островные территории, да. Хоть небольшой, а плюс посреди немалого числа стратегических минусов. Испанцы, да и мы, Борджиа, если вспомнить про Пуэрто-Рико, там уже хорошо закрепились, а значит не стоило упускать полученное на старте преимущество. Следовательно…

— Опять «ушёл в себя, вернусь нескоро», — вырвала меня из не шибко весёлых мыслей Изабелла. — По новосветным делам страдаешь или более близким к Риму?

— Ты ж умная, сестрица. Сама догадаться можешь.

— И тебя давно знаю. Ацтеки тебя беспокоят, их отличия от ожидаемого и причины тех самых отличий. Одновременно и заставляют… Радоваться? Ой, не то сказала. Предвкушать разгадку тайны, которой быть не должно, но она есть. Я умная, я тебя понимаю.

— Понимаешь. Пожалуй, лучше тебя никто не понимал и не уверен, что поймёт.

Смотрит горделиво этак. Нет, ну а что? По факту так оно всё и есть. Изабелла-Алиса знает меня истинного, единственная в этом мире по очевидным причинам. Прежняя ипостась, ипостась новая, а наличие реального и очень развитого ума позволяет девушке на основе всего этого просчитывать большую часть моих действий в будущем, опираясь на знания прошлого и наблюдение за настоящим.

— Я такая. Не-за-ме-ни-ма-я!

— Как и все близкие мне люди, Белль. Семья, которая может быть как по крови, так и по духу, причём кровь далеко не всегда превалирует.

Кивает, будучи полностью согласной. Ещё в том, первом для нас мире. данное наблюдение являлось очевидным. особенно при наблюдениях за тем. как биологические родичи делали друг другу гадости, а люди без капли общей крови в жилах становились объединёнными на уровне связи душ чуть ли не как близнецы. Настоящие, а не по знаку зодиака. Оказавшись же здесь, я, а позднее Изабелла как бы вообще не могли отрицать абсолютный приоритет духа над материей, воспринимая как данность плоть лишь как этакую одежду, «скафандр» для нематериальной составляющей наших личностей.

О, ввалилась в тратторию небольшая компания из числа веселящейся римской молодёжи. Четыре парня, при мечах и кинжалах, одетые не бедно, но и не с вызывающей роскошью. Две девицы при них, причём стопроцентно не шлюхи. Путаночек то сразу видно, особенно если глаз намётан различать этот подвид хомо сапиенс. Тут и особый взгляд, и стиль в одежде выдаёт суть у большей части. Походка опять же, некоторые жесты. О да, есть и особого рода дамы, великосветские куртизанки, их зачастую и впрямь не опознать, если только не ставить себе целью именно изучение в процессе знакомства. Тогда да, за пару встреч можно просчитать профессионалку высшей пробы. Но здесь и сейчас, сильно сомневаюсь, что такого рода эксклюзивные мастерицы стали бы окучивать столь малоперспективную почву.

— Заинтересовали? — не особо громко произносит Белль.

— Не они сами, просто общее впечатление. Ты прислушайся, о чём говорят.