Миссия России. В поисках русской идеи

Очистительный пожар Москвы и кремлевское чудо святого Николая

Пожар Москвы так и не был достоверно расследован. Наполеон утверждал, что это совсем не входило в его планы – он сам спасался от пожара, бежав из Кремля в Петровский дворец, и чуть не задохнулся от дыма, заплутав в арбатских переулках. Дворец Баташева – один из сохранившихся шедевров московского классицизма – уцелел лишь потому, что его потушили сами французы. То же можно сказать и про Воспитательный дом у набережной Кремля. В пожаре гибли сами захватчики – около 6000 из них нашли смерть под обрушившимися кровлями домов, куда они врывались мародерствовать.

Кто зажег первый огонь – не ясно. Возможно, и сами москвичи: многие действительно, уезжая из Первопрестольной, сжигали свои дома. Наша армия тоже, отступая, подожгла несколько складов на окраинах, но едва ли из-за них загорелся весь город.

Французы свалили вину на русских, мол, губернатор города Ростопчин выпустил из тюрьм преступников с приказом поджигать дома, по разным частям города действовали диверсанты-поджигатели, из Москвы вывезли всю пожарную технику – что частично правда.

Но убедительных доказательств вины русских не было.

Сами французы признавали, что солдаты Великой армии постоянно вызывали непреднамеренные пожары из-за того, что не умели пользоваться русскими печками. Вспомним, что в том августе ударили декабрьские морозы!

Горела Москва несколько дней. Но было в этом огне что-то очистительное для всей нашей истории и всего русского общества. Какой-то внутренний перелом пережил в эти дни и Александр I. Он говорил:

«Пожар Москвы осветил мою душу, и суд Божий на ледяных полях наполнил мое сердце теплотою веры, какой я до сих пор не ощущал. Тогда я познал Бога, как Его описывает Священное Писание».

После сорокадневной стоянки в Москве Наполеон оставлял Кремль. Перед отходом он дал приказ взорвать Никольскую башню, названную так по образу святителя Николая над воротами. Никола Можайский держит в руках меч и глядит строго, с грозной силой, – эта сила святого и была явлена пред отходом французской армии.

Пороха было очень много. Сила взрыва была колоссальная. Разнесло не только кремлевскую стену и часть башни, но пошатнулись стены и в Китай-городе, и даже в далеком Белом городе; лопались стекла в окнах, вырывало двери в домах, мебель и людей бросало из стороны в сторону.

Образ же святителя Николая, включая хрупкое стекло перед ним, не повредился! Даже фонарь пред образом, висевший на слабой веревке, не был оторван. Это при том, что Никольская башня сверху до половины была разрушена, а стена с северной стороны оторвана.

Император Александр I, осмотрев место взрыва, велел увековечить это знамение силы Божией. Под образом святителя тогда появилась мраморная доска:

«В 1812 году, во время неприятельского нашествия, твердыня сия почти вся была разрушена подрывом неприятеля; но чудной силой Божией святый образ великого угодника Божия, святителя Николая, зде начертанный на самом камени, и не токмо самый образ, но и самое стекло, прикрывавшее оный (фонарь) со свещею, остались невредимыми. Кто Бог велий, яко Бог наш! Ты еси Бог, творяй чудеса: дивен Бог во святых Своих».

Вчерашний деист Александр и впрямь после войны стал другим – не расставался с Евангелием и начал простаивать многочасовые службы на богомольях.

Преображение – России и императора

Деревня Александровка под Берлином, построенная в русском стиле, сохранилась до сих пор – немцы относятся к ней как к культурному сокровищу. Названа же она в честь нашего царя Александра I, как и главная площадь Берлина до сих пор называется в честь него Александерплац.

Наверное, больше никогда европейская слава нашей страны и русского царя не будет на таком опьяняющем пике, как после победы над Наполеоном. Александр с триумфом едет по миру, принимая везде поклоны и восхищение благодарных западных правителей, а на родине к титулу императора прибавляют «Александр благословенный, великодушный держав восстановитель».

При этом в сердце царя происходит какой-то сильный переворот.

Про Александра Пушкин сложит строчки «Сфинкс, не разгаданный до гроба» – его и впрямь описывали всегда закрытым человеком, носящим в себе тайну. Особенно замкнулся он теперь, после войны, когда ему рукоплескал весь мир. Видимо, самому царю открывался другой мир – внутренний. Александр еще идет по нему наугад, как впотьмах, и иногда в попытках дознаться мистической внутренней тайны, которую он уже ощутил, но еще не распознал, его заносит «не туда». Например, в Париже он гостит у известной на весь мир гадалки мадам Ленорман и у немецкого мистического философа и психолога Юнга-Шиллинга[39], с которым приходит к ложному выводу, что полноты истины нет ни в одной из религий. Также царь всерьез всматривается в разные учения сектантов: «моравские братья» из Силезии показались ему кроткими и любящими, квакеры из Лондона с их практикой «внутренней духовной молитвы» покорили его своей широкой благотворительностью – император всерьез беседовал с ними о переезде в Россию, обустройстве различных учреждений, в частности ланкастерских школ (английская система, в которой старшие ученики преподавали младшим).

Правитель России, очевидно, находился в глубочайшем духовном поиске – очень неформальном, искреннем, – а когда ищешь так, то рано или поздно находишь. Александр I – первый и единственный русский царь, посетивший Валаам.

В элитах страны тоже обострился запрос на утоление духовной жажды, хотя в целом в простом народе этот запрос еще так остро не стоял – мы оставались народом Церкви. Только в поиске удовлетворения запроса дворян традиционно пленяли разные таинственные полузакрытые клубы, учения, знания – само собой, и масоны, куда же без них. Тем более что из пораженной нами Франции масонские метастазы стали активнее проникать в Россию и поражать уже нас самих. Появилось даже ругательство – «фармазоны» – французские масоны.

Послевоенная Россия переживает бум книгопечатанья западных богословов, мистиков, философов – причем издается это часто с согласия и при давлении обер-прокурора Священного синода, а позднее – министра духовных дел и народного просвещения, председателя Библейского общества Александра Голицына. Он был даже не особенно воцерковленным, возможно, и неверующим вовсе – ему было симпатично совершенно масонское учение об объединении всех религий, он активно протаскивал в Россию инославные конфессии христиан и, говорят, бредил мистическим культом некоего «универсального единого христианства».

Пользуясь столь влиятельным покровительством, проповедники нецерковного мистицизма с большим размахом развернули свою пропаганду. И этот, заимствованный на западе мистицизм причудливо сливался с доморощенным мистическим хлыстовством[40]. На собраниях у великосветской сектантки Татариновой устраивались хлыстовские и скопческие «радения».

Голицын был другом юности царя, считался всемогущим и держался на своем посту лет 20. То, что император его все же снял, снова говорит о той перемене, которая произошла в Александре.

Дело было так: архимандрит Фотий Спасский получил аудиенцию у императора 5 июня 1822 года в Каменноостровском дворце. Входя во дворец, он крестил все входы и выходы, «помышляя, что тьмы здесь живут и действуют сил вражиих». Сурово войдя в зал, где его ожидал Александр, Фотий, не приближаясь к царю, окинул взором стены покоев, намереваясь увидеть икону, чтобы прежде приветствия сотворить крестное знамение. Время, казалось, застыло: так долго тянулась та минута. И вот в незаметном уголке найден был небольшого размера образ Спасителя. Архимандрит перекрестился, пал перед иконой на колени, помолился и только после этого подошел к императору. Тот припал к руке священника и, благословленный, прошел вместе с гостем к столу.

Во время аудиенции велась беседа и о Голицыне. Фотий обличил его в масонстве и в том, что тот приравнивает православие к католицизму и вообще по масонскому обычаю говорит о равенстве всех религий, а еще – издает тематическую литературу. В заключение святитель сказал: «Овца он непотребная, вернее, козлище». Беседа архимандрита с императором длилась более трех часов! В результате 1 августа того же 1822 года императорским указом масонские ложи были запрещены, а спустя некоторое время, 15 мая 1824 года, кичливый Голицын был свергнут с поста министра просвещения и духовных дел[41].

Внутренние изменения императора отражаются и вовне. Так всегда происходит на самом деле, что наглухо разбивает известный штамп «религия – личное дело каждого». Политика России после победы в Отечественной войне меняется, прежние идеалы, либерализм – отходят. Но это не только воля императора, это настроение всего послевоенного общества: прежняя галломания сметена. Россия, пусть не всегда формулируя, но все же осознает то, что понял участник этой войны – поэт Глинка. Он написал: «Французы-учителя не менее опасны, чем французы-завоеватели. Последние – разрушают царства. Первые – добрые нравы, которые неоспоримо суть первейшее основание всех обществ и царств».

Москва горела, а ее святыни поругались не только потому, что враг был силен, а еще и потому, что перед этим мы сами переставали понимать ценность собственных святынь.

Это частое вразумление от Господа: Он наказывал нас мечом от тех, кому мы стремились подражать, забывая свое. Так было перед Смутой в XVII веке, когда элиты страны были влюблены в «просвещенную» Польшу и сердцем смотрели в нее, желая во всем ее повторить. Поляки тогда вошли в Кремль, который сами бояре им и открыли – и, попирая русские святыни, разметали, ограбили страну, потянули ее в католицизм! Так обстоит и в текущем веке с французами. Так будет и перед Первой мировой, когда немецкая философия овладела умами людей. Так будет и перед революцией – когда увлечение Западом стало настолько сильно, что Господь попустил прийти в Россию самому радикальному из западных учений – коммунизму. Прямо сейчас происходит то же самое: Америка, которая стала идолом и образцом для россиян после катастрофы 1990-х годов, теперь выказала, что она – первый, главный, открытый наш враг. Господь снова бьет нас и вразумляет через тех, в кого мы становились беззаветно и опасно влюблены.

Церковь-то все это видела всегда. Видела причины и следствия народных потрясений и иноземных вторжений. Это открыто в первую очередь Церкви оттого, что она хранит знание о действиях духовных законов. Этот закон и был сформулирован в благодарственном молебне о спасении Отечества от врагов после окончания этой войны: «О ихже ревновахом наставлениях, сих имеяхом врагов буиих и зверонравных».

Смерть или уход от мира императора Александра I?

Когда 13 марта 1826 года, в день похорон императора Александра I, из пушек Петропавловской крепости палили, то на другой стороне Невы среди поникших голов слышалось: «Не царя хоронят!» В скорую смерть молодого, в общем, человека (ему не было и 50), звезды мировой политики, освободителя Европы, верили с трудом. Спустя почти 200 лет, в 1921 г., большевики вскрыли эту и другие могилы русских императоров. Так вот в могиле Александра I, говорят, было пусто. Может, это просто жутковатый миф, но все документы того вскрытия и теперь строго засекречены.

Известно, что перед смертью император останавливался в Таганроге. Двухэтажный городской дом на Греческой улице был прозван дворцом только за то, что здесь поздней осенью 1925 года жил Александр I. Болезнь – говорят, брюшной тиф – спалила его почти за неделю. Рассказывают, он сильно застудился, инспектируя Крым. По другой версии, в Таганрог ехали из-за болезни императрицы – Елизавете Алексеевне посоветовали этот климат, чтобы излечиться от болезни легких. Только ведь сюда, к морю, они приедут в ноябре, в лютый холод.

А если предположить, что император забирается в глубокую провинцию, потому что отсюда легче исчезнуть? Сколько раз за свою жизнь сам он намекал, что желал бы скорее отшельничества, чем царствования? Еще в юности 19-летний цесаревич писал:

«Придворная жизнь не для меня. Я каждый раз страдаю, когда должен являться на придворную сцену… при виде низости, совершаемой другими на каждом шагу, для получения внешних отличий, не стоящих в моих глазах и медного гроша. Я сознаю, что не рожден для такого высокого сана. И еще менее для предназначенного мне в будущем, от которого я дал клятву отказаться».

Дал клятву отказаться!

Позже, в войну 1812 года, когда Наполеон, казалось, проглотит Россию, царь сказал:

«Ежели так предназначено судьбою и Промыслом Божиим династии моей более не царствовать на престоле моих предков, тогда я отращу себе бороду и лучше соглашусь питаться картофелем с последним из моих крестьян, нежели подпишу позор моего Отечества и дорогих моих подданных, коих жертвы я умею ценить».

Уже здесь, в Таганроге, он шутя заявлял Волконскому, своему министру двора: «Я вот поселюсь в Таганроге, буду здесь садовником, а ты будешь моим библиотекарем».

Если это только шутки, то зачем тогда было оставлять завещание перед отъездом из столицы?

И окружение царя вспоминало его странный отъезд 1 сентября 1825 г. Камердинер тогда спросил, когда ожидать его обратно. Александр, указав на икону Спасителя, ответил: «Ему одному известно это».

Уже зрел заговор декабристов. Сюда, в Таганрог, спецслужбы доносили императору о происходящем. В таганрогском музее лежит копия «Санкт-Петербургских ведомостей» 1826 года с хроникой расследования подавленного восстания в Петербурге. Декабристы собирались послать выборных тайных в Таганрог, чтобы убить императора. Царь знал это и не мог просто отречься от престола – это могло бы всколыхнуть восстание. Говорят, получив известие о заговоре, царь только сказал: «Предадимся воле Божией». План уже был готов? Возможно, решение исчезнуть зрело в Александре годами.

Достоверно известно, что перед самым отъездом в Таганрог царь встречался под нижегородским Саровом с отшельником отцом Серафимом Мошниным – святым Серафимом Саровским.

Святой Серафим Саровский

В пору Александра I у общины Дивеево даже еще не было статуса монастыря – сестры, бывшие дворянки, крестьянки и вдовы, собрались здесь в общину совсем недавно. В 1789 году попечение над общиной взял молодой иеродиакон Серафим.

Он стал послушником в 24 года. В 32 – монахом. В 40 – ушел жить один в лесной келье. Носил одну и ту же одежду зимой и летом, много молился, за неделю прочитывал все Евангелие. Развел у кельи огород и устроил пчельник.

История преподобного Серафима – это история о том, как работает малопонятный теперь, но железный закон: один спрятанный от мира молитвенник может сделать своей молитвой для страны крайне много.

Однажды на протяжении трех с половиной лет аскет питался только травой снытью. Позднее тысячу дней и тысячу ночей простоял на каменном валуне. Некоторые из приходивших к нему за духовным советом видели огромного медведя, которого преподобный кормил хлебом с рук (по словам самого о. Серафима, этот медведь постоянно приходил к нему, но известно, что кормил старец и других животных).

В коротких изречениях старца Серафима – глубина знания о жизни и о Боге, того знания, которое открывается в непрестанном богообщении:

«Отведи грех, и болезни отойдут, ибо они нам даются за грехи».

«И хлебом обожраться можно».

«Паче поста и молитвы – есть послушание, то есть труд».

«Если разрушится семья, то низвергнутся государства и извратятся народы» – словно про сегодняшний день это сказано!

«Если бы человек знал, что Господь приготовил ему в Царствии Небесном, он готов был бы всю жизнь просидеть в яме с червями».

И, конечно, самая его известная фраза – о цели христианской жизни: «Стяжи дух мирен, и тысячи вокруг тебя спасутся».

Визит Александра к Серафиму описан многими свидетелями и произошел он, вероятнее всего, в 1825 году – в год смерти императора, то есть перед самой его поездкой в Таганрог. Раньше – вряд ли, потому что старец Серафим только в этом году вышел из затвора, в котором жил 15 лет! Может, потому и вышел, что был извещен свыше о будущем посетителе?

Один инок вспоминал:

«В 1825 году… старец Серафим однажды обнаружил будто бы какое-то беспокойство. Он точно ожидал какого-то гостя, прибрал свою келью, собственноручно подмел ее веником. Действительно, под вечер в Саровскую пустынь прискакал на тройке военный и прошел в келью отца Серафима. Кто был этот военный, никому не было известно; никаких предварительных предупреждений о приезде незнакомца сделано не было. Между тем великий старец поспешил навстречу гостю на крыльцо, поклонился ему в ноги и приветствовал его словами: «Здравствуй, великий государь!» Затем, взяв приезжего за руку, отец Серафим повел его в свою келью, где заперся с ним. Они пробыли там вдвоем в уединенной беседе часа 2–3. Когда они вместе вышли из кельи, и посетитель отошел уже от крыльца, старец сказал ему: «Сделай же, государь, так, как я тебе говорил».

Возможно, к этой встрече восходит предание о неких предсказаниях преподобного Серафима Саровского, касающихся всех государей из рода Романовых и последующих правителей России[42].

Вскоре после этой встречи у старца Серафима было еще одно посещение – 25 ноября 1825 года, за пять дней до смерти в Таганроге царя Александра I, святому явилась Богородица. Она прошла по тропе, указав, как следует обнести это место канавой и валом. Так появилась главная святыня монастыря – «канавка Богородицы». Копать канавку должны были только сестры общины.

Исполняя указания Царицы Небесной, Серафим Саровский приказал сестрам вырыть канавку вдоль тропы, по которой прошла Богородица. Преподобный Серафим говорил, что канавка эта до небес высока и всегда будет стеной и защитой от антихриста, и сам принял участие в работах.

Скоро это место запустело – через канавку проложили коммуникации, мосты, валы срыли… В ту же пору не стало России. При СССР на канавке уже спокойно строили дома. Лишь когда возродился монастырь и снова стали укладывать канавку, тогда и страна умирилась.

Постараемся понять эту связь. Может быть, эта канавка, созданная для молитвы (по ней и теперь ходят тысячи паломников в день, молясь Богородице короткой молитовкой «Богородице Дево, радуйся»), обнесла не только территорию прежней мельничной общинки сестер, а незримо – территорию всей страны? И пока у нас есть такая канавка – то есть пока жива молитва Богородице, – будет и Россия?

Может быть, это почувствовал и царь, выходя из кельи старца? Понял, что ценность власти не абсолютна. Есть вещи, которые выше и важнее нее.

Святой Павел Таганрогский

Тут, в таганрогском доме Александра I, до сих пор хранятся возимые им с собой в поездках Евангелие и крест. Памятник Александру Благословенному, единственный в России, встал в Таганроге вскоре после смерти царя – на площади, прямо напротив входа в Греческий монастырь Святого Александра Невского, покровителя императора.

Монастырь был там, где теперь жилой дом с продуктовым магазином. Памятник ставили здесь, потому что помнили, как Александр с супругой во все дни своего пребывания в Таганроге выстаивали в монастыре на долгих ежедневных службах. Набожности императорской четы все удивлялись. Среди записок медика императора есть такая: «На ногах его величества образовались обширные затвердения, оставшиеся у него вплоть до смерти». Эти затвердения на коленях – от многочасовых каждодневных коленопреклоненных молитв.

В этом монастыре Александра и отпевали – в закрытом гробу. Показывать тело народу было запрещено. «Всю жизнь свою провел в дороге, простыл и умер в Таганроге», – написал тогда Пушкин.

В эти же дни в Таганрог приходит дворянин Павел – 10 лет назад, будучи 25-летним юношей, он у себя на родине, на востоке Украины, раздал все свое наследство нищим, освободил 300 душ крестьян и отправился в долгое странничество по святым местам. В Таганроге Павлу не удается войти в монастырь, где, как говорят, стоит гроб с телом самодержца. Он поселяется на одной из таганрогских улиц, скрывая свое дворянское происхождение, работает в местном порту, ежедневно простым прихожанином ходит в местную церковь и с годами становится известен на всю округу как святой жизни старец с особыми Божиими дарами пророчества и исцеления. Рядом с ним поселяются послушники: старики, юноши, вдовы и девицы – Павел держит их очень строго, в посту, в непрестанной молитве…

Вчитываясь в описание жизни и в дивную полуукраинскую-полурусскую речь этого человека, со смешными причитаниями («Лыхо твоему батькови»), слышишь само дыхание той ушедшей России, истоптанной странниками. Ощущаешь неповторимый дух родины, пропитанной запахом ладана, утешенной свежестью тихого закатного вечера и обнятой молитвой. Чувствуешь вкус этих баранок, которыми Павел всех щедро одаривал, и тихую-тихую молитовку, которая лилась из маленьких окошечек квартир, в которых жил святой старец, – лилась и прорезала небо.

Поскольку странник появился в городе в те же дни, когда здесь отпевали императора, потекли слухи о том, что самодержец не умер. Многих местных это заставило думать, что император Александр и Павел Таганрогский – один и тот же человек.

Когда в июне 1999 года святого Павла Таганрогского канонизировали и мощи торжественно переносили с кладбища в собор, в ясном летнем небе вокруг солнца над Свято-Никольским храмом образовалась радуга! О чуде написали все местные СМИ. Явление продолжалось около часа. Позднее в небе над храмом образовался крест из облаков. Обычно жесткая и не очень вкусная таганрогская вода, которую предлагали входящим в храм, сделалась вдруг удивительно сладкой.

Старец Федор Томский – царь Александр I?

Как-то очень странно и долго тело императора шло из Таганрога в Петербург. Траурный кортеж фактически выехал в начале 1826 года. Вскрытие гроба с прахом императора в Петербурге – тоже сплошь загадка. Из Петропавловского собора, говорят, удалили даже духовенство – остались только четверо самых близких Александру людей. И потом еще десятилетиями были такие священники, которые не служили на могиле императора панихиду, вплоть до 1864 года – до смерти старца Федора Кузьмича.

Доктор медицинских наук, судмедэксперт Евгений Черносвитов исследовал посмертную маску Александра и утверждает, что она была сделана при жизни! Изучив тысячи мертвых лиц и снятых с них посмертных масок, он сделал выводы, что со смертью человека на его лице происходит изменение: всегда несимметричные половинки лица у трупа обязательно становятся симметричны, исключений нет. На маске императора половинки лица несимметричны. Специалист уверен: с таким лицом человеку жить еще лет сорок. Старец Федор Томский скончался через 39 лет.

После того как в начале осени 1836 года в пермском Красноуфимске над бродягой Федором Кузьмичом состоялся суд, старец, как мы помним, получил 20 ударов плетью и ссылку на поселение в Сибирь – поскольку к тяжелым каторжным работам он был непригоден по возрасту. Той же осенью с очередной партией арестантов он был этапирован в Томскую губернию. Вначале его поселили при Краснореченском винокуренном заводе – сейчас там село Спиртзавод, еще называемое Красным Заводом. На винокуренном производстве в те века вовсю использовали труд каторжан, бунтовщиков, неплательщиков податей. Были и уголовники – из этого места побег был затруднен горами и дикой тайгой, а на противоположной стороне стоял кордон с вооруженными караулами.

Федор прожил при заводе несколько лет, не принуждаемый к работам в силу возраста, а после местом приписки для него определили деревню Зерцалы Боготольской волости Ачинского уезда (в наши дни она сохранилась под тем же именем и стоит в Томской области).

Зерцалы – это старый сибирский тракт, на который старец выходил каждую субботу, встречал там партию пересыльных арестантов и щедро наделял их милостыней, отдавая все то, что приносили ему гости.

Келью для него здесь построили крестьяне из старого овечьего хлева: комнатка с крохотным оконцем и сени. Спал Федор Кузьмич на голой доске, подушку ему заменял деревянный тесаный чурбан. Одевался он в одно и то же: летом ходил в белой длинной рубашке из деревенского холста. Вставал очень рано, молился. Только после смерти обнаружилось, что колени старца были покрыты толстыми мозолями. Обедал он обычно черным хлебом или сухарями, вымоченными в простой воде. Сосуд из березовой коры и деревянная ложка – вот все имущество старца.

Он учил крестьянских детей грамоте, знакомил их со Священным Писанием, с географией и историей. Его часто спрашивали о его прошлом. Он отвечал: «Почему вы обыкновенно думаете, что мое положение теперь хуже, чем когда-то прежде? В настоящее время я свободен, независим, а главное – покоен. Прежде мое спокойствие и счастье зависели от множества условий: нужно было заботиться о том, чтобы мои близкие пользовались таким же счастьем, как и я, чтобы друзья мои меня не обманывали. Теперь у меня нет никакого горя и разочарований, потому что я не завишу ни от чего земного, ни от чего, что не находится в моей власти. Вы не понимаете, какое счастье в этой свободе духа, в этой неземной радости».

Больше всего он любил ходить здесь в гости к двум старушкам – Марии и Марфе. Они раньше жили около Печерского монастыря в Новгородской губернии, между Изборском и Псковом, и занимались огородничеством. Обе были сосланы в Сибирь своими господами за какую-то провинность и пришли со старцем в одной партии арестантов. Он гостил у них по всем праздникам и обязательно – в День святого Александра Невского! А ведь это святой покровитель Александра I!

В этот день у Марфы и Марии пеклись для старца пироги, оладьи. Федор проводил у них все послеобеденное время и вспоминал: «Какие торжества были в этот день в Петербурге… Стреляли из пушек, развешивали ковры, вечером по всему городу было освещение, и общая радость наполняла сердца человеческие».

Старец хорошо помнил все события истории последних десятилетий, знал всех государственных деятелей. Про Кутузова говорил, что он был великим полководцем и царь Александр I завидовал ему: «Когда французы подходили к Москве, – проговаривался Федор Кузьмич, – император Александр припал к мощам Сергия Радонежского и долго со слезами молился этому угоднику. В это время он услышал, как будто бы внутренний голос сказал ему: «Иди, Александр, дай полную волю Кутузову, да поможет Бог изгнать из Москвы французов. Как фараон погряз в Черном море, так и французы на Березовой реке погрязнут».

В другой раз старец рассказывал: «Когда Александр ехал из Парижа, то купцы устилали дорогу сукном, а купчихи (вдова Марианна Ивановна Ткачева и другие) – разными богатыми шалями, и ему это очень понравилось».

В эту деревню к нему, ссыльному арестанту, будут идти паломники со всей страны – и не только обычные люди, но и губернаторы, и посланники от самого царя! Слухи об удивительном старце с царственным поведением и необычными знаниями быстро распространялись. Он знал иностранные языки, сообщал о войне 1812 года невероятные подробности, а иногда открывал о жизни двора в Петербурге сведения настолько внутренние, что шокировал слушающих своей осведомленностью. Говорят, что Федор иногда помогал обратившимся к нему людям, вручив им запечатанное письмо к какой-нибудь важной особе, – но при непременном условии никому, кроме адресата, не показывать письма: «А то смотри, пропадешь».

В конце 30-х и начале 40-х годов в деревне Зерцалы жил другой богомольный сподвижник, старец Даниил – в 1999 году его прославили как святого Даниила Ачинского.

Все видели, насколько два отшельника, Даниил и Федор, сильны физически: старец Федор мог один поднять целую копну сена, вдвоем с Даниилом они поднимали при плотницких работах 12-вершковые большие бревна.

Даниил был из сосланных солдат. Казак, герой войны 1812 года, он прошел через Бородино и дошел до Парижа, вернулся из похода в звании унтер-офицера и с горячей верой в Бога, сохранившего ему жизнь на войне. За желание уйти в монастырь Даниила и судили – такое было время. Пустынники были под запретом. В Сибирь казак пришел вместе с преступниками, в кандалах. На винокуренном заводе – том же, где трудился старец Федор, – бывшего военного героя мучил местный пристав: однажды зимой он приказал раздеть Даниила, посадить его на крышу и там поливать водой. При этом кричал снизу, насмехаясь: «Спасайся! Ты же святой!» – но заболел после этого случая сам и вразумился.

В Зерцалах келья Даниила была размером с гроб, окно в келье – размером в медный гривенник. По целым неделям бывший офицер сидел в этом заключении безвылазно. По ночам тайно выходил, чтобы поработать у бедняков, возделывал им землю, жал, косил, работал на огородах.

Любовь к Богу и, возможно, общее прошлое – военный поход 1812 года – объединяли двух старцев.

Последние годы жизни Федор Кузьмич доживал не в деревне Зерцалы, а под Томском, куда перевез его промышленник Хромов.

Старец был уже в очень преклонном возрасте и страдал от болезней. В дороге его повозку сопровождали сам Хромов с дочерью и еще несколько человек. И все запомнили удивительное знамение, явленное им возле деревни Турунтаево: два световых столба долгое время следовали по обе стороны дороги перед путешественниками. Дочь купца сказала тогда святому Федору про видение и услышала тихий ответ: «О, Пречистый Боже, благодарю…»

Хромов поселил старца в келье близ своего дома – в центре города. Потомки промышленника до сих пор хранят у себя личные вещи святого Федора Кузьмича: его шапочку, губку, белую рубашку – ту самую, в которой его пишут на иконах. В семье жива память о том, как Хромов передавал от старца Федора письма в Петербург царю.

Здесь, в доме Хромова, открылся еще один дар старца – дар исцелений. Самого хозяина Федор вылечил от болезни глаз – да так, что купец до старости мог читать без очков. Сюда же тянулись почитатели старца.

Смерть императора Николая I старец искренне оплакивал и даже отслужил по нему панихиду. О том, что на Александра II было совершено покушение, Федор Кузьмич узнал в Томске, куда возвратился после недолгого путешествия в свою старую келью в Белоярской станице.

«Романовых дом крепко укоренился и глубок корень его… Милостью Божией глубоко корень его сидит…» – сказал тогда подвижник.

Как-то в 1858 году старец отъезжал с Хромовым из Зерцал в Томск. Перед отъездом он отнес икону Печерской Божьей Матери вместе с Евангелием из своей кельи в местную часовню. После молебна в день отъезда старец пригласил сюда крестьян и показал им начертанный вензель в виде буквы «А» с короной над ней и летящим голубком. «Храните этот вензель пуще своего глаза», – сказал Федор. И они хранили. Вплоть до начала XX века буква эта стояла за образом Богородицы.

На Крещение Федор причастился. Хромов тогда решился заговорить с ним о важном: «Есть молва, что ты, батюшка, дескать, не икто иной, как Александр Благословенный». Федор ответил, глядя на иконы: «Чудны дела твои, Господи – нет ничего тайного, что не сделалось бы явным».

На следующий день старец скончался тихо, в мире, без мучений, сложив правую руку в символ крестного знамения. В момент смерти праведника соседи видели высокое пламя, несколько раз поднимавшееся будто бы из дома купца Хромова, – и пожарные со своей каланчи тоже наблюдали его, приезжали и искали очаг возгорания, но не обнаружили.

Сам Хромов всю свою оставшуюся жизнь был уверен, что старец – это царь Александр I. Уже после смерти Федора Кузьмича, в 1873 году, купец, вероятно, добился аудиенции у царя Александра II и рассказал ему многое о старце. Говорят, Александр II даже создал малочисленную секретную комиссию с тем, чтобы та выясняла все схожести между Федором Кузьмичом и его дядей – Александром Первым Благословенным. Но комиссия, полагают, была формальной. Император и так знал главную тайну своего дома.