Миссия России. В поисках русской идеи

Это он придумал заменить петровские коллегии на министерства. Это он вдохновил создание Госсовета при государе и предлагал идти еще дальше: создать выборную Государственную думу… но не все царь тогда решился воплотить в жизнь.

Идеи Сперанского вызовут большую полемику в обществе – и это будет словно продолжением споров латинян и грекофилов в XVII веке и предтечей споров западников и славянофилов: споров о путях России.

Реформатору хотелось направить Россию на «общий путь всех народов», превратить русский народ в народ «просвещенный и коммерческий». Он не скрывал: «Желать наук, коммерции и промышленности и не допускать самых естественных их последствий; желать, чтобы разум был свободен, а воля в цепях… Нет в истории примера, чтобы народ просвещенный и коммерческий мог долго в цепях оставаться».

Для достижения этой цели, по мнению Сперанского, требовались основательные изменения в государственном строе России, и вносить их он рекомендовал «по живому», «не жалея материи».

Попробуем понять, как такие строго рациональные, очень материалистические и суровые идеи выходили из-под пера бывшего преподавателя семинарии? «Вносить, не жалея материи» – это же практически «железной рукой загоним человечество в счастье». Может, Сперанский разуверился, ведь в XX веке вчерашние семинаристы тоже будут делать революцию?

Символично, что дом Сперанского стоит ровно напротив Таврического дворца – здания, где в начале будущего, XX века воссядет Государственная дума, придуманная им. Еще более символично, что в этом здании в 1826 году скончался историк Карамзин – самый большой оппонент Сперанского. Его ответом на либеральные реформы императора была «Записка о древней и новой России». Записка предназначалась царю Александру I. Там есть несколько тезисов, которые дают понять, что вчерашний автор сентиментальной «Бедной Лизы» и поначалу романтический конституционалист, став историком (а его «История государства Российского» с 1806 года – самое успешное издание в России), пересмотрел свои взгляды.

Николай Михайлович увидел, что у России – свой, совершенно особый и отличный от западного путь развития. В «Записке» он доказывал, что, учитывая природные, географические и исторические условия, наиболее целесообразной формой правления для России может быть только самодержавие. Именно самодержавное правление всегда обеспечивало процветание и могущество Российского государства. При этом историк особенно подчеркивал глубочайшую внутреннюю связь самодержавного принципа верховной власти с православной верой и нравственным духом народа, ибо именно из духа народа и вырастало признание благодатной роли российского самодержавия.

Для поддержания самодержавия следовало заботиться как раз об этом духе народа! Там есть фраза, которая могла бы стать заповедью русского благополучия: «Путь к благоденствию страны – нравственное совершенствование людей».

Выходит, Карамзин разглядел то, что столетиями до него понимали лучшие русские правители и святые и что за последний век было утрачено. Он и впрямь очень критиковал всю политику России XVIII века.

В марте 1811 года состоялась встреча Карамзина и Александра I. Поразительно, но во время этой встречи историку пришлось… доказывать императору необходимость сохранения самодержавия! Разошлись они недовольные друг другом. Это после они станут друзьями, когда поменяется сам Александр I. При жизни Карамзина «Записку» не публиковали, да и после его смерти, до самого 1988 года, она публиковалась лишь с большими цензурными вымарываниями.

Так, в начале XIX столетия с новой силой разгорается спор о русской национальной идее – и его огонь будет полыхать весь век, давая стране блестящих мыслителей и философов. Этот спор возникает всегда, когда Россию хотят вписать «в общий путь всех народов». Может быть, потому, что в этот момент интуитивно срабатывает сигнальная система, предупреждающая, что путь этот уводит от задачи, которую поручил нам Бог? От Божественного домостроительства и призвания быть хранителем православия.

Галломания в России и нашествие французов

Петергоф – «русский Версаль» – возводился по образцу резиденции французского короля. Так строят свои дворцы в прошлом, XVIII веке многие монархи мира. Франция тогда, как США теперь – мировая и очень модная держава. Аристократы во многих европейских странах говорят на своем языке с французским акцентом. Французский (как теперь – английский) – язык международного общения и даже частной переписки.

Россия – не исключение. Фамусов в грибоедовском «Горе от ума» восклицает:

А все Кузнецкий мост, и вечные французы,Оттуда моды к нам, и авторы, и музы:Губители карманов и сердец!

Страна действительно полна французских учителей, гувернеров и воспитателей. Это они, особенно активно – с елизаветинской и екатерининской поры, напитывают страну «галломанией», влюбленностью во все французское. Несколько поколений русской элиты были воспитаны французскими аббатами-эмигрантами. О типичном московском барине начала этого века вот так говорил поэт Батюшков:

«Пользуясь всеми выгодами знатного состояния, которым он обязан предкам своим, он даже не знает, в каких губерниях находятся его деревни; зато знает по пальцам все подробности двора Людовика XIV по запискам Сен-Симона, перечтет всех любовниц его и регента, одну после другой, и назовет все парижские улицы».

Батюшков же сложил строчки:

Налейте мне еще шампанского стакан,Я сердцем славянин – желудком галломан!

Вместе с заемной модой приходят и их нравы – уже в Екатерининскую эпоху «щеголихи» и «петиметры» зачитываются столь обильно издаваемой переводной (с французского) и отчасти оригинальной порнографической литературой – да и живут почти так же.

При патриоте Павле I галломания чуть поутихла, но при его сыне расцвела с новой силой. Воспитанием наследника престола Александра Павловича занималась его бабка Екатерина II. Она поручила его женевцу Лагарпу, который, оставляя Россию, столь же мало знал ее, как и в день своего приезда, и который ставил Швейцарию в пример будущему самодержцу.

Вообще нашим галломанам, влюбленным во все французское, невдомек было, что большинство из приезжавших в Россию французских гувернеров и учителей – это неудачники или даже преступники у себя на родине, сбежавшие на «варварский» север от наказания. Дидро назвал петербургских французов «сволочью, какую можно только себе представить». Но в России им оказывали неслыханный прием уже за одно их происхождение. Точнее всего это выразилось в монологе Чацкого:

Французик из Бордо, надсаживая грудь,Собрал вокруг себя род вечаИ сказывал, как снаряжался в путьВ Россию, к варварам, со страхом и слезами;Приехал – и нашел, что ласкам нет конца;Ни звука русского, ни русского лицаНе встретил: будто бы в отечестве, с друзьями;Своя провинция. – Посмотришь, вечеркомОн чувствует себя здесь маленьким царьком;Такой же толк у дам, такие же наряды…

Чацкий же высмеивал пародийное, карикатурное внешнее подражание:

Ах! если рождены мы все перенимать,Хоть у китайцев бы нам несколько занятьПремудрого у них незнанья иноземцев.Воскреснем ли когда от чужевластья мод?Чтоб умный, бодрый наш народХотя по языку нас не считал за немцев.

Это воскресение произошло, когда вчерашние учителя и законодатели мод пришли завоевателями в Россию.

Нашествие Наполеона стало пробуждением, снятием морока, лучшим лекарством от галломании, и впрямь было многими сразу осознано как христианская битва с атеистической Францией. Священный синод назвал Наполеона антихристом – его армия и вела себя, как антихрист, в захваченной Москве.

Святитель Платон, митрополит Московский и Коломенский, послал в благословение императору Александру I образ преподобного Сергия Радонежского, святого игумена России и поборника нашей армии. «Отец Московского духовенства» неоднократно писал государю, не скрывая при этом смертоносных ужасов предстоящей войны, предвидя «реку крови человеческой». В утешение всем он пророчески предсказал конечную победу русских над силами зла: «Покусится алчный враг простерть за Днепр злобное оружие – и етот фараон погрязнет здесь с полчищем своим, яко в Чермном море».

6 июля император из Полоцка отправил воззвание всему народу о нашествии врага: «…соединитесь все, с крестом в сердце и с оружием в руках, никакия силы человеческия вас не одолеют».

11 июля народ, забыв о предстоящей опасности, с ранней зари двинулся встречать императора, который оставил ставку после шести дней отступления нашей армии и ехал в Москву. Не в столицу, а именно сюда, к древним русским святыням и мощам святителей, в Успенский собор Кремля – молиться с народом о победе. Александр был воспитан деистом, как и его бабушка Екатерина. Но едва ли его поездка на молебен в Москву была просто формальностью, данью традиции. Счет шел на часы, и император понимал, что на Россию идет опаснейший и сильнейший завоеватель на планете.

Вряд ли в Москве когда-либо еще повторялось подобное: священники в полном облачении с крестами в руках стояли у своих приходских церквей по той дороге, где надлежало проезжать государю. При встрече предписано было петь защитительную молитву: «Да воскреснет Бог, и расточатся врази его…» Государь прибыл в Москву лишь на следующий день, 12 июля. Он заходил в Успенский собор, полный духовенства и народа.

Что это – горячее упование на Бога, проснувшееся в либеральном императоре? Или расчет – рационально-то он понимал, что Церковь остается единственной патриотической и вдохновляющей силой, консолидирующей, заряжающей народ?

Так или иначе, но это была пламенная молитва царя и народа. Вел службу преосвященный Августин, который управлял Московской епархией в связи с немощью митрополита Платона. В проповеди владыка сказал горячие слова: «…кровавый свой меч внес во внутренность Отечества», благовествовал будущую победу над врагом: «Царю! Господь с тобой! Он гласом твоим повелит бури, и станет в тишину, и умолкнут волны воды потопныя. С нами Бог! Разумейте языцы и покоряйтеся, яко с нами Бог».

Спустя два дня после этой литургии Александр I пригласил к себе Августина и предложил ему составить молитву, читаемую в чрезвычайных обстоятельствах. 16 июля «Молитва в нашествии супостат» была доставлена от владыки императору и по прочтении была высочайше одобрена.

Ее экземпляры были разосланы по всем епархиям – ее стали читать на каждой литургии, как сейчас мы читаем молитву о мире на Украине. Эта молитва звучала в молебнах и на Бородинском поле перед сражением:

«Владыко Господи! Услыши нас молящихся Тебе: укрепи силою Твоею Благочестивейшаго Самодержавнейшаго Великаго Государя Нашего Императора Александра Павловича… Сохрани воинство Его… Приими оружие и щит, и восстани в помощь нашу: да постыдятся и посрамятся мыслящии нам злая: да будут пред лицем вернаго Ти воинства, яко прах пред лицем ветра, и ангел Твой да будет оскорбляяй и прогоняяй их…»

Первая победа над французами была одержана на следующий же день после того, как эту молитву разослали по епархиям! Битва под Клястицами навсегда вошла в учебники истории – в этой белорусской деревне вы можете и сегодня увидеть стелу в память о том жестоком сражении.

Французских войск было почти вдвое больше, чем русских, и тем не менее генерал Кульнев с казаками выбил вражескую группировку из деревни. Дальше нужно было переправиться через реку Нищу, единственный мост через которую подожгли. На противоположном берегу маршал Удино обустроил мощную артиллерийскую батарею, но батальон гренадеров атаковал французов «в лоб» прямо через горящий мост – в то время как Кульнев со своим отрядом обходил позиции врага, переправляясь бродами. Французы отступили к Сивошину. Несмотря на указание преследовать врага только до реки Дриссы, Кульнев, увлекшись победой, на рассвете 20 июля переправился через реку.

Встреченный с фронта огнем сильнейшей артиллерии, а с флангов – обстрелом спрятанной в лесу французской пехоты, он должен был подать сигнал к отступлению. Находясь в последних рядах отступавших и спешившись у одного из своих орудий, под ураганным огнем противника Кульнев мрачно смотрел с крутого берега на переправу. Смертельно пораженный ядром, оторвавшим у него обе ноги, Кульнев только успел произнести: «Снимите с меня Георгиевский крест, пусть неприятель не знает, что ему удалось убить генерала. Не уступайте ни шага земли, спасайте Отечество!»

На обрыве у реки, где он погиб, теперь стоит камень с датой его смерти. На памятнике выбит стих Державина, посвященный герою:

Где жизнь судьба ему дала,Там брань его сразила,Где колыбель его была,Там днесь его могила!

Кстати, это не просто эпитафия, а переложенное в рифму мистическое семейное предание Кульневых: мать будущего генерала почувствовала первые родовые боли, проезжая как раз против того места, где впоследствии был убит ее сын. А сам Кульнев, словно предвидя свою кончину, однажды написал своему брату: «Герой, служащий Отечеству, никогда не умирает, а оживает в потомстве…»

Победа под Клястицами и Сивошином стоила русским 4300 человек (против 10 000 убитых французов), но имела колоссальное моральное значение. Эта победа остановила наступление французов на Петербург.

Смоленская икона Богородицы – икона-воительница

Толстой в «Войне и мире» подробно описал, как накануне Бородинского сражения Кутузов служил молебен Божией Матери перед этой иконой.

В день Бородинского сражения икону из Смоленска привезли в Москву и вместе с почитаемыми чудотворными иконами Иверской и Владимирской обнесли вокруг Белого города и Кремля. Список ее всю войну прошел вместе с русской армией и теперь хранится в Новодевичьем монастыре.

Этот образ написал еще апостол Лука. В иконографии его называют Одигитрия – то есть «указывающая путь». На иконе Богоматерь правда указывает его, показывая рукой на младенца-Христа.

С родины евангелиста Луки, Антиохии, ее перевезли сперва в Иерусалим, а затем в 439 году – в Константинополь. Там она хранилась в прославленном Влахернском храме, а когда в 1046 году греческий император Константин IX Мономах выдавал свою дочь Анну за князя Всеволода Ярославича, сына Ярослава Мудрого, то он передал этот образ ей с собой как благословение.

После смерти князя Всеволода икона перешла к его сыну Владимиру Мономаху, который перенес ее в начале XII века в смоленскую соборную церковь в честь Успения Пресвятой Богородицы. С того времени икона получила название «Одигитрия Смоленская».

В 1238 году юноше Меркурию, по происхождению римлянину, было видение Божией Матери, которая сказала ему, что он должен защитить Смоленск от татарского нашествия. В 25 верстах от города Меркурий принял бой, зная, что погибнет. В ходе сражения на небе проявился лик Божией Матери – татары стреляли в него в испуге, но стрелы возвращались в них самих. Точное место погребения воина неизвестно, доспехи же хранились когда-то в смоленском соборе. Копье от них унес Наполеон, считая, что эта реликвия дарует непобедимость. Шлем был похищен, скорее всего, местными жителями уже в 1954 году.

Окончательно икона пропала в 1941 году – и многие полагают, что Одигитрия еще откроется людям, ведь в фашистских документах не нашли ни строчки об уничтожении святыни. Нет сомнения, что она вернется лишь в том случае, если Россия будет способна пойти тем путем, на который она, Одигитрия, и указывает.

Бородинское сражение

Император требовал от Кутузова генерального сражения, и отступать дальше было уже нельзя.

21 августа возле Колоцкого монастыря расположился штаб, и сюда подтянулись основные силы русской армии. Кутузов даже поднимался на колокольню, чтобы осмотреть будущее поле битвы. Но уже на следующий день, 22 августа, Кутузов принял решение отступить к Бородину, на более удачные позиции. 24 августа у монастырских стен состоялся бой русского арьергарда с наступающими французами. В тот же день около стен монастыря вступил в командование партизанским отрядом легендарный Денис Давыдов (здесь есть памятная доска в честь этого события).

Потом обитель займут французы, и в ней даже останавливался Наполеон – он также поднимался на монастырскую колокольню. А потом отправился дальше на Бородино, откуда сюда, в монастырь, уже свозили раненых французов. Большинство из них в этом полевом французском военном госпитале и умерли. На монастырском кладбище до сих пор много французских имен.

Из всех однодневных битв в истории мира Бородино было самым жестоким и кровопролитным сражением. При этом и в России, и на Западе его считают своей победой. Как же так?

Французам в течение дня удавалось выбивать русских со многих наших позиций – из деревни Бородино, частично – из Семеновского оврага; с Курганной высоты, где стояла знаменитая батарея Раевского и где теперь стоит самый известный из бородинских памятников; с багратионовых оборонительных флешей, из деревни Шевардино, в битве за которую была ранена Надежда Дурова – первая русская женщина-офицер и единственная женщина, награжденная Георгиевским крестом.

Но часть позиций мы возвращали, выбивая из них французов. А с остальных французы ушли сами к вечеру.

В ночи после битвы Кутузов отдал приказ опять отступать, отменив приготовления к бою, намеченному на следующий день. Он понимал: все наши резервы были выпущены и задействованы, а у Наполеона еще была в запасе гвардия – он ее так и не выпустил на поле боя.

Да, мы понесли огромные потери и никаких чувствительных выгод от Бородинского сражения не было. Но и Наполеон тоже не увидел ощутимых положительных результатов для себя по итогам этой битвы. Именно поэтому он не выпустил гвардию – потому что обычно он выпускал ее из резерва, когда исход битвы уже был решен, а здесь к концу дня Наполеон видел, что русская армия по-прежнему прочно располагалась на бородинской позиции. Французским войскам ни на одном из направлений не удалось достигнуть решительного успеха.

Наполеон после Бородина чувствовал себя подавленным. Его адъютант Арман Коленкур писал:

«Император много раз повторял, что он не может понять, каким образом редуты и позиции, которые были захвачены с такой отвагой и которые мы так упорно защищали, дали нам лишь небольшое число пленных. Он много раз спрашивал у офицеров, прибывших с донесениями, где пленные, которых должны были взять. Он посылал даже в соответствующие пункты удостовериться, не были ли взяты еще другие пленные. Эти успехи без пленных, без трофеев не удовлетворяли его… Неприятель унес подавляющее большинство своих раненых».

На главном монументе Бородинского поля выбито число погибших русских – 45 тысяч. Эта же цифра указана на 15-й стене галереи воинской славы храма Христа Спасителя. Цифра все же примерная, но близка к вероятной. А вот французские потери на этом монументе, возможно, завышены: 58 478 человек. Это число основано на ложных сведениях перебежчика от французов Шмидта. Сами же французы свои потери называли от 10 тысяч – это сразу после битвы – и до 30 тысяч. Эта цифра уже близка к правдивой. Французская армия потеряла около 25 % своего состава, русская – около 30 %.

Осенью 1812 года – весной 1813 года русские сожгли и похоронили остававшиеся непогребенными тела, а их было около 60 000.

Наполеон назвал битву под Москвой своим самым великим сражением, «схваткой гигантов»: «С 80 000-й армией я устремился на русских, состоявших в 250 000, вооруженных до зубов, и разбил их».

Кутузов в своей реляции императору Александру I писал: «Место баталии нами одержано совершенно, и неприятель ретировался тогда в ту позицию, в которой пришел нас атаковать».

И тем не менее в России все-таки утвердилось мнение о Бородинском сражении как об однозначной победе! Потому что это была победа духа. Как когда-то на Куликовом поле рождалась единая Россия, так и теперь на Бородинском поле – Россия, уже почти потерявшая себя, снова возрождалась в каком-то единстве и в какой-то только русскому солдату свойственной силе духа и жертвенности, которая просыпается в нем в ответ на вызовы. Здесь снова стояли плечом к плечу все сословия, и было забыто неравенство. Вот эту духовную победу в Бородинском сражении, которая не сломила сильно ход войны, но сломила дух врага, блестяще ухватил и описал Лермонтов в своем «Бородино»:

И молвил он, сверкнув очами:«Ребята! Не Москва ль за нами?Умремте ж под Москвой,Как наши братья умирали!»И умереть мы обещали,И клятву верности сдержалиМы в Бородинский бой.

Во время сражения одного нашего генерала, Лихачева, взяли в плен на Курганной высоте и привели к Наполеону. Тот подал ему свой меч, а Лихачев отказался брать оружие. Именно после Бородина Наполеон сказал: «Русских солдат можно уничтожить, но нельзя победить».

Своей цели – полного разгрома русской армии – Наполеон так и не достиг. У нас сохранились несломленность и способность дальше воевать.

В лермонтовских строчках «Когда б на то не Божья воля, не отдали б Москвы!» – тихое склонение головы перед Промыслом: значит, нужно было и в чем-то даже полезно нам, чтобы завоеватель дошел до Москвы, чтобы мы оставили наши древние святыни, которыми новое общество все меньше дорожило, чтобы город сгорел. В этом огне, возможно, сгорела бы и наша влюбленность во все французское, опасная тем, что в ней мы переставали ценить сокровище, данное Богом нашей стране. Мы превозносили француза над самими собой, мы теряли себя, а значит, и свой путь.

Чтобы показать нам в полный рост, во что мы были влюблены, Наполеону следовало занять Кремль.

Святотатства французов в Москве

1 сентября 1812 года в Успенском соборе Кремля служили последнюю литургию. И все в храме понимали, что она последняя, и в пение хора врывался плач молящихся.

Сразу после службы генерал-губернатор Москвы Ростопчин сообщил, что надо спешить, неприятель близко. Владыка Августин едва успел вывезти из Москвы антиминс Успенского собора и вековые святыни – Владимирскую, Смоленскую и Иверскую иконы… Город эвакуировался.

Оставшиеся в Москве священники напутствовали Святыми Тайнами не успевших выехать больных и умиравших. Оставались, как на распятие: от неприятельских солдат они выносили поругания и оскорбления, многие из них мученически пострадали за веру от захватчиков. Именно здесь, в святом сердце России, когда в него вошел француз, вскрылось, почему Синод прозвал Наполеона антихристом. Вскрылась хтоническая западная ненависть к православию.

В Кремле, на колокольне Ивана Великого, находились штаб французского генерала Лористона и телеграф. Наполеон приказал снять с колокольни крест – до императора дошли слухи, что он золотой и что в народе сохраняется предание, будто со снятием этого креста неминуемо должны пасть свобода и слава России. Едва ли сам Наполеон в это верил, но ударить по народному преданию и по духу народа – хотел.

Французы пытались снять крест, но не смогли – мешала огромная стая ворон, летавших вокруг креста. Тогда выискался один русский, и Наполеон был свидетелем, с какой легкостью и проворством он по веревке взобрался на крест, с необыкновенною скоростью расклепал его и спустил на землю. Правда, когда Бонапарт увидел, что крест просто позолоченный, то, или досадуя на обманувшую его надежду, или во имя своего правила «пользоваться предательством, но презирать предателя», приказал тут же расстрелять этого ловкого мужика.

Вот что увидел в эти дни Успенский собор – главный храм России: французы ради потехи нарядили в облачения священнослужителей и архиереев лошадей и своих девиц, с которыми, не стесняясь, спали здесь же по углам. В алтаре они устроили конюшню, весь храм обокрали и ободрали. На месте серебряного паникадила висели весы для взвешивания награбленных драгоценностей. Гробницы со святыми мощами московских святителей были обнажены от металла, мощи священномученика Филиппа повержены на пол, а мощи святителя Алексия после ухода иноземцев были найдены в мусорной куче на паперти. Так поступили со 115 московскими церквями. 12 из них и вовсе сожгли.

Главная святыня храма Воскресения Словущего в Брюсовом переулке – чудотворная икона «Взыскание погибших» – прежде находилась в храме Рождества Христова в Палашах. Французам мало было ободрать ее драгоценный оклад: после ухода захватчиков икону нашли расколотой на три части. Символично, что ненависть возникла именно к этой иконе – ведь среди прочего ей молятся о вразумлении отпавших от православной веры и о возвращении заблудших в Церковь.

Другая наша святыня – Иерусалимская икона Богородицы – была украдена из Успенского собора и до сих пор хранится в соборе Парижской Богоматери. Это одна из семидесяти икон Божией Матери, написанных святым евангелистом Лукой. Есть в ней особенный сакральный смысл для судьбы нашей страны: в 988 году византийский царь подарил образ великому князю Владимиру, когда он крестился в Корсуне, определив этим своим крещением и последующим Крещением Руси судьбу страны. Перед тем как ее выкрали французы, три века икона хранилась в Успенском соборе, и то, что она теперь не там – это словно украденная у нас наша судьба, от которой мы и сами начинали постепенно отказываться.

Таково грустное действие железного Божиего Закона: не умеешь хранить свои святыни – значит, они будут отданы на поругание иноверцам. Так у ветхозаветных евреев был отнят в пору бесчестия народа Ковчег Завета – и отдан на поругание их врагам филистимлянам. Евреев это образумило и остепенило. Французское нашествие и их кощунства образумили и нас.

При этом не все французы в Москве святотатствовали. Некоторые из них, кто впервые коснулся православия, были преображены им.

Чудо с принцем Евгением Богарне

Саввино-Сторожевский монастырь в Звенигороде был отдан под квартиры отрядов вице-короля Италии Евгения Богарне. История чуда, явленного в этом монастыре, хранится в семье принца уже более 200 лет.

Сын Жозефины Богарне от первого брака, Евгений был пасынком Наполеона и человеком, особо к нему приближенным. Всего в 24 года Богарне фактически правил Италией. Обладатель безупречной репутации, он всерьез рассматривался Александром I как возможный наследник французского престола после отречения Наполеона.

На Бородинском поле итальянский корпус во главе с Богарне штурмовал батарею Раевского на Курганной высоте. После основного сражения его отряд по приказу Наполеона направился наперерез русскому арьергарду через Можайск и Рузу к Звенигороду.

Здесь на их пути и встретился Саввин монастырь. 31 августа у его стен закипел бой. Шесть часов небольшая группа солдат и офицеров под командованием генерала Винценгероде блокировала здесь корпус Богарне, чтобы обозы основных сил смогли уйти к Москве. Потерь среди русских не было.

На привал вице-король остановился в одной из келий обители, по периметру которой расставили караулы, чтобы лишить русских шанса напасть внезапно. Вот что вспоминал Эжен Лабом, лейтенант инженерных войск, служивший в штабе инженеров четвертого корпуса Евгения Богарне:

«Мы уже собирались высаживать ворота, когда их неожиданно открыл нам старик в белой одежде с длинной седой бородой. Мы попросили, чтобы нас отвели к настоятелю монастыря… Наш проводник, вместо того чтобы вести нас в апартаменты игумена, сопроводил нас в небольшую келью, где находились четыре монаха, стоящие на коленях перед алтарем, устроенным по греческому образцу. Приблизившись к нам, эти почтенные старцы бросились к нашим ногам, умоляя нас именем Бога не оскорблять их церкви и тех нескольких могил святых отцов, оберегать которые они здесь остались. Вы можете судить по нашей нищете, – передали они нам через переводчика, – что у нас нет никаких спрятанных сокровищ, а наша пища так груба, что большинство ваших солдат откажется есть ее. Кроме наших реликвий и наших алтарей, у нас ничего нет. Не оскорбляйте их из уважения к нашей религии, столь схожей с вашей. Им обещали исполнить их просьбу, что подтвердил и вице-король, который остановился в обители».

Храм и ризница действительно уже подверглись частичному разграблению, но чудотворные мощи преподобного Саввы были нетронуты. Старец явился во сне Евгению Богарне в ночь с 31 августа на 1 сентября и обещал, что если солдаты не осквернят его мощей, то он помолится, чтобы Бог сохранил принцу жизнь. Сын принца, герцог Максимилиан, спустя четверть века после тех событий рассказывал своему русскому знакомому:

«Было уже около 10 часов вечера. Отец мой, утомленный от большого перехода верхом, отправился в особую комнату, приготовленную для него монахами. Здесь он не может припомнить, во сне или наяву, но он видит, что отворяется дверь в его комнаты и входит тихими шагами человек в черной длинной одежде, подходит к нему так близко, что он мог при лунном свете разглядеть черты лица его. Он казался старым, с седой бородой. Около минуты стоял он, как бы рассматривая принца, наконец тихим голосом сказал: «Не вели войску своему расхищать монастырь и особенно уносить что-нибудь из церкви. Если исполнишь мою просьбу, то Бог тебя помилует, ты возвратишься в свое отечество целым и невредимым». Сказав это, старец тихо вышел из комнаты».

Ранним утром принц навестил церковь, охраняемую часовыми. Внутри храма над гробницей висел образ, поразивший Богарне точным сходством со старцем из сновидения. Один из монахов, находившихся в церкви, сказал, что на иконе – святой Савва, основатель обители, по имени которого она и названа. В другом источнике написано, что принц Евгений спросил: «Давно ли спит здесь этот старец?» – и получил ответ: «Пятую сотню лет». Богарне поклонился мощам святого, попросил у монахов икону святого и благословение наместника монастыря.

Обещание Саввы сбылось: принц не только выжил в войне, но прошел ее без единой царапины. Икону русского чудотворца Евгений Богарне в конце жизни отдал своему сыну Максимилиану и взял с него обещание побывать в Саввинской обители и поклониться чудотворцу, если когда-нибудь окажется в России.

И Максимилиан, теперь уже герцог Лейхтенбергский, действительно оказался в нашей стране в 1837 году, когда ему исполнилось 20 лет. В свите дяди, баварского короля Людовика, он не только побывал в России, но и был обручен с великой княжной Марией Николаевной, старшей дочерью Николая I. После пышной свадьбы, состоявшейся в 1839 году, говорят, молодые отправились в Сторожевский монастырь поклониться мощам святого Саввы и принести благодарность за то, что чудотворец сохранил жизнь его отцу Евгению Богарне.

Линия дома Романовых, происходящая от Максимилиана и Марии, – князья Романовские, герцоги Лейхтербергские – особо почитала святого Савву как своего покровителя.

Русские изменники в белых ленточках и декабрист Каховский

Белые ленточки, недавний последний атрибут нашей несистемной оппозиции, оказывается, давно введенный знак отличия для предателей. Наполеон приказал, чтобы белые ленточки носили на улицах Москвы комиссары из числа русских. Одним из таких комиссаров был Каховский – будущий декабрист, который на Сенатской площади даст первый смертельный выстрел в героя войны 1812 года Милорадовича.

Обедневший дворянин Каховский, чьим именем до сих пор названы улицы страны, – классический пример предателя. Человек, который не умел ничего. Даже Наполеон поймал его на воровстве и изгнал. Он вроде бы после пытался служить юнкером, но за «шум и разные неблагопристойности… неплатеж денег в кондитерскую лавку и леность к службе» был разжалован в рядовые. Сильно бедствовал, был крайне одинок, без родственников и друзей, зато знал, как обустроить Россию: уничтожить власть царей, истребить все династии и установить республику. Именно поэтому декабристы избрали его на роль цареубийцы. Но и это у него, слава богу, не вышло. По царю он стрельнуть не решился. Даже казнь его была какой-то нелепой. Он был одним из пяти повешенных декабристов – и именно его петля оборвалась, пришлось вешать вторично.

Такие, как Каховский, горячо приветствовали в Москве «освободителя»-Наполеона. Они видели в нем приход республики, «свободы, равенства, братства». Но таких было еще крайне мало. Сам Наполеон удивлялся: ведь он пришел дать им, «варварам-русским», свободу, а они уходят и жгут свои собственные дома.