Ворошилов

— Клима! Пусть Клим читает!

Климу было лестно доверие товарищей, и он старался читать, что называется, с толком, с чувством, с расстановкой, подражая Рыжкову. Он нередко брал недочитанную книгу домой и там, в углу, ещё засветло или при керосиновой лампе, с упоением зачитывался той или иной удивительной историей, пока мать не говорила:

— Кончай, хватит, нечего керосин жечь.

Учёба давалась Климу легко. Во втором полугодии он стал единственным круглым отличником в школе. К нему за советами, с просьбами объяснить непонятное обращались многие одноклассники. «Заметив это, Семён Мартынович стал поручать мне не только чтение, но и, если ему надо было куда-нибудь отлучиться, проведение отдельных несложных занятий, — вспоминал позже Климент Ефремович. — Это заставляло меня старательно выполнять домашние задания, твёрдо заучивать грамматические правила, читать дополнительный материал, который я брал в семье учителя. Так возникло у меня чувство ответственности и начали вырабатываться некоторые организаторские навыки»[16].

Всё хорошее, что сформируется в Ворошилове, все лучшие человеческие качества, которые в будущем в нём проявятся, — это всё было заложено в годы его горемычного детства и учёбы в школе.

Между Рыжковым и Климом Ворошиловым постепенно, несмотря на то что ученик почти втрое был моложе учителя, сложились дружеские отношения.

Климент Ефремович вспоминал: разница в возрасте не помешала их сближению. Он постепенно стал своим в семье Рыжковых. Семён Мартынович давал Ворошилову свои личные книги, которые тот по прочтении относил к нему домой. Завязывались разговоры о прочитанной Климом книге, вспыхивали горячие обсуждения её героев. Велись беседы и об укладе жизни в Российской империи, иногда даже о политической обстановке. Домашние Семёна Мартыновича приглашали Клима заходить к ним ещё. Каждая встреча с этими «культурными людьми», как позже говорил Ворошилов, всё более расширяла его кругозор, открывала перед ним что-то новое.

Рыжков прививал ученикам не только интерес к литературе, но и к искусству, народной культуре. Если он видел, что у кого-либо проявлялись те или иные способности, старался поддержать и развить их. По его инициативе в школе проводились творческие вечера, где практиковались выступления своеобразной художественной самодеятельности. Климент Ефремович спустя годы рассказывал, что на импровизированной сцене ребята выступали с чтением стихов, пением песен, частушек, плясали. Всё это заранее готовилось, и каждый участник таких вечеров старался выступить как можно лучше. Зачастую зрителями самодеятельных выступлений были не только ученики, но и их родители.

По инициативе Семёна Мартыновича был создан школьный хор, в котором состояли почти все ученики; они с увлечением ходили на спевки, разучивали русские и украинские песни. О созданном в школе хоре узнал церковный регент Фома Поляков, человек, страстно любивший народные напевы. Поляков из крепостной крестьянской семьи, был одарён природой необыкновенным слухом, благодаря чему очень рано проявил себя хорошим певцом и музыкантом. Он играл на нескольких инструментах: на балалайке, тальянке[17], скрипке, фисгармонии и флейте. Барин вовремя узрел редкостные способности у своего крепостного и послал талантливого юношу учиться в Петербург. Там Фома окончил училище церковного пения и после этого стал регентом помещичьего, а затем церковного хора.

Поляков стал регулярно присутствовать на спевках хора. Он отобрал нескольких ребят с хорошими голосами для церковного хора. Был отобран в церковные певчие и Клим Ворошилов. Впоследствии Климент Ефремович скажет, что он никогда не пожалел об этом, потому что Фома Поляков научил мальчишек, в том числе и Клима, понимать музыку.

Фома говорил:

— Наш народ любит песни и сам творит их. Учитесь у народа искусству пения и несите людям всё лучшее, что у вас есть.

«Он сумел так развить наш слух и так поставить наши голоса, что пением нашего церковного хора заслушивались все прихожане, — с благодарностью вспоминал Ворошилов регента. — Нас приглашали на свадьбы и другие торжества, и мы были довольны тем, что приносим радость своим односельчанам»[18].

Участие Васильевских ребят в школьных вечерах и в хоровом пении способствовало их духовному развитию.

Ворошилов характеризует Рыжкова не только как блестящего преподавателя и воспитателя, но и как подлинного организатора народного просвещения. Особенно ярко проявились его организаторские способности, когда у станции Юрьевка и села Васильевки началось строительство крупного металлургического завода Донецко-Юрьевского металлургического общества (ДЮМО). Вблизи этих мест открылись огромные каменоломни, и сюда съезжались для перевозки камня сотни крестьян с подводами. Однако на эти работы принимались лишь грамотные крестьяне, потому что надо было учитывать объём перевезённого камня и расписываться на каких-то бумагах. У людей появилась потребность в грамоте, и они буквально повалили в школу.

В начале 1920 года Рыжков иммигрирует из советской России. В 1933-м он опубликует в трёх номерах парижской русскоязычной газеты «Последние новости»[19] мемуарные записки. В них он расскажет о времени своего учительства в Васильевке. В частности, о периоде строительства завода ДЮМО Семён Мартынович вспоминал: «Ко мне пачками посыпались просьбы взрослых крестьян научить их читать и писать. Пришлось работать в две смены: днём — с детьми, вечером — со взрослыми. Разумеется, всё это даром. Через две недели мужики с грехом пополам выводили свои фамилии. Курс был закончен. Авторитет школы поднялся на недосягаемую высоту. Завелась библиотека, учебные пособия. Алчевская[20] подарила школе «волшебный фонарь» (светоскоп) — тогда большую редкость даже в городских школах. Она же высылала из Харькова еженедельно, по указанию школы, новые серии картин»[21].

Позже он писал, что смотреть картины и слушать рассказы приходило всё село. Так как школьные классы не вмещали всех желающих попасть на картины, пришлось показывать их на улице, «на стене сарая соседа». Рыжков часто просил Клима Ворошилова помочь ему в демонстрации картин через «волшебный фонарь». Это был примитивный показ обычных диапозитивов — картин на стекле, и посвящались они, как правило, историческим, сказочным сюжетам. Изображения, увеличенные линзами «волшебного фонаря», действительно проецировались прямо на белую стену сарая. Местные крестьяне никогда не видели ничего подобного и воспринимали всё это как диковину.

О своей школе, об учениках Семён Мартынович говорил с гордостью. Конкретно о Ворошилове: «В 1894 году я учительствовал в школе Алчевска[22]. Туда пришёл учиться тринадцатилетний Клим. Он был очень правдив. Никогда не перекладывал вину на товарищей. Не лгал. Не подхалимствовал перед своими более счастливыми товарищами. Это был живой, общительный и очень толковый мальчик. Всегда жизнерадостный, несмотря на свою бедность. Хороший товарищ и ученик»[23].

Большим достижением Рыжков называет постоянное пополнение при нём школьной библиотеки. В ней накопилось множество произведений лучших русских писателей и поэтов — Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Некрасова, Тургенева, Лескова, Салтыкова-Щедрина, Толстого, Никитина, Кольцова. Ученики читали их с упоением...

Весна 1895 года была для семьи Ворошилова как никогда трудной. После зимы в сёлах жизнь обычно всегда скудеет. Все хлебные припасы, заготовки картофеля, овощей иссякают, и наступает голодная пора.

Тяготы существования в эту весну Ворошиловы почувствовали особенно остро. Заработки отца и матери были мизерными. Без работы Клима семье недотянуть до осени — до нового урожая.

Клим сказал Рыжкову:

— Не могу я больше учиться, Семён Мартынович, на работу мне надо устраиваться.

— А куда? — спросил он.

— Кто его знает, — ответил Клим. — Может быть, в имении что-то найдётся — пахать я умею; не будет ничего другого — снова в пастухи наймусь.

Семён Мартынович тяжело вздохнул:

— Ну что же, раз надо, так надо. Только о школе не забывай. Учиться можно и самостоятельно. Читай книги, заходи к нам. Я и вся моя семья будем всегда рады тебя видеть.

Клим окончил Васильевскую школу с «похвальным листом». «Так завершилась моя ученическая пора. Но я долго ещё вспоминал эти два с половиной так быстро промелькнувших года, давших такой большой толчок моему умственному развитию», — подводит итог К. Е. Ворошилов своим «образовательным университетам».

Работать в помещичье имение Клим не пошёл, он поступил на завод ДЮМО. Его, как грамотного, приняли рассыльным в заводскую контору.

Школа, школа! Очень часто Ворошилов вспоминал потом школьные стены, небогатое убранство классных комнат, старенький глобус, по которому они с Семёном Мартыновичем Рыжковым совершали увлекательные путешествия!

Климент Ефремович будет часто повторять, что разбуженная школой жажда знаний не покидала его всю жизнь и он в меру своих сил и возможностей продолжал заниматься самообразованием, не расставался с книгами.

С началом Первой мировой войны отношения Ворошилова с Рыжковым прервутся. Семён Мартынович станет выступать за победу России над немцами, большевик Клим Ворошилов — ратовать за поражение царской России. Их политические пути навсегда разойдутся. После Февральской революции Рыжков некоторое время был секретарём Крестьянского союза в Луганске. Во время Гражданской войны он заведовал Николаевскими верфями.

В декабре 1919 года семья Рыжковых уехала из Николаева в Одессу, а через месяц перебралась в Чехословакию. В 1923 году Семён Мартынович принял активное участие в подготовке и работе оргкомитета проходившего в Праге съезда деятелей средней и низшей русской школы (ДСНРШ) за границей.

Остаток жизни С. М. Рыжков посвятит делу пропаганды русской литературы, работая до поздней старости заведующим библиотекой в гимназии, где учились дети российских и украинских иммигрантов. Перед Второй мировой войной он вступит в Коммунистическую партию Чехословакии и будет состоять в ней до своей кончины в 1950 году.

Завод ДЮМО

На землях помещика Алчевского близ Васильевки и станции Юрьевка возводилось большое предприятие Донецко-Юрьевского металлургического общества, которое все называли просто заводом ДЮМО.

Клим Ворошилов пришёл поступать на завод, когда уже были построены корпуса цехов — литейного, модельного, кузнечного, столярного, ремонтного, здание заводоуправления, обретал своё очертание первый жилой квартал посёлка. На фасаде конторы, где Климу предстояло работать курьером-рассыльным, красовались на фоне двух скрещённых молотков, заключённых в круг, четыре огромные буквы ДЮМО.

В «Рассказах о жизни» К. Е. Ворошилов писал, что завод ДЮМО на стыке двух веков — XIX и XX — был одним из ярких проявлений бурного развития молодого горнопромышленного Донецкого бассейна. Возводился завод на отечественный капитал, тем не менее влияние на него западных компаний было безмерно велико. И при его строительстве, и потом буквально во всех сферах заводской жизни чувствовалось засилье иностранцев. Тут можно было встретить — и не только среди инженеров и мастеров, но и среди простых рабочих — бельгийцев и французов, немцев и англичан. Как правило, каждый из них получал за одну и ту же работу в несколько раз бо́льшую плату, чем русские. Жили они отдельными колониями. Многие из них, особенно среди инженеров и администраторов, отличались чванливостью и высокомерием.

Металлургический завод Донецко-Юрьевского металлургического общества основан в 1895 году банкиром, промышленником и землевладельцем, купцом первой гильдии Алексеем Кирилловичем Алчевским совместно с Балтазаром Балтазаровичем Герберцем, горным инженером и предпринимателем, членом правления Товарищества русско-французских заводов «Проводник». Руководил проектированием и строительством завода инженер Аполлон Фёдорович Мевиус, ставший в возрасте семидесяти пяти лет его первым директором.

Алчевский не рассчитывал на получение казённых заказов. Как поборник свободной частной инициативы, он убеждал своих компаньонов, прежде всего Герберца, строить завод исключительно для потребностей рынка в чугуне и сортовом железе, с тем чтобы не зависеть от тех или иных случайностей, скажем, отказа государства от закупки продукции, и базироваться только на прочном фундаменте частного спроса.

На строительство прибыла группа специалистов из Германии, одновременно стало поступать закупленное за границей оборудование. Квалифицированных рабочих приглашали с Юзовского, Александровского (город Екатеринослав[24]), Дружковского и других металлургических заводов. Сюда потянулись безземельные и разорившиеся крестьяне не только украинских губерний — Екатеринославской, Полтавской, Черниговской, но и артели из Воронежской, Костромской, Курской, Орловской, Рязанской, Минской, Могилёвской и других губерний России и Белоруссии. Они размещались в Васильевке и на хуторе Должик. Жилья было крайне мало, поэтому близ села и хутора для приезжающих рабочих спешно строились ряды деревянных бараков и казарм, названные Старой колонией.

Поодаль вырастали каменные кварталы (Административная колония) для семей руководящего персонала, преимущественно иностранцев. Со временем богатые кварталы были объединены в поселение, получившее наименование Новая колония.

Подлинным днём рождения завода стало 26 мая 1896 года, когда в праздничной обстановке после торжественных речей, молебна и освящения была задута первая доменная печь. В том же году ввели в строй вторую домну и первую мартеновскую печь. К концу года завод выплавил 1 миллион 925 тысяч пудов чугуна и 518,5 тысячи пудов стали, а в 1897 году уже 4 миллиона 856 тысяч пудов чугуна и более 738 тысяч пудов стали. В 1898 году на заводе действовали уже три доменные и две мартеновские печи, один за другим были пущены сортовые прокатные станы — 300, 500, 800. Завод превратился в производство с полным металлургическим циклом.

К 1900 году на предприятии трудилось 3,2 тысячи человек. Завод производил чугун всех сортов, ферромарганец, ферросилиций, различные чугунные отливки, фасонное литьё; круглое, квадратное, полосовое, шинное и обручное железо, шаблонное железо для оковки колёс, оси экипажные; листовое и кровельное железо, железо для жнеек, грядильное и лемешное железо для плугов, двутавровые балки, швеллеры, прокатанную болванку и т. д.

Первые годы существования Донецко-Юрьевского завода совпали с периодом промышленного подъёма. В начале XX века все крупные металлургические заводы Донбасса принадлежали иностранным акционерным обществам. Исключение составлял только завод ДЮМО. Ему было трудно противостоять крупным западным корпорациям, он не выдерживал конкуренции с ними. Это привело в период разразившегося в 1900 году острого кризиса к разорению банкира Алчевского. Весной 1901 года Алчевский приехал в Петербург просить у правительства кредит, чтобы избежать банкротства завода. В кредите ему было оказано. Отчаявшись, он 7 мая бросился под поезд на Царскосельском вокзале. Обесценившиеся после гибели Алчевского акции ДЮМО сосредоточились в руках франко-бельгийских компаний[25].

К. Е. Ворошилов вспоминал, что обязанности курьера-рассыльного были довольно просты. Он должен был разносить по цехам приказы и распоряжения заводоуправления и доставлять оттуда сводки о ходе работы. Это было поначалу. Но вскоре основным его занятием стала ежедневная доставка на почту всякого рода деловых бумаг, подготовленных конторой для рассылки по различным адресам как внутри страны, так и за границу. Одновременно с этим он получал на почте письма, пакеты и посылки, адресованные заводоуправлению и отдельным должностным лицам.

Почтовая служба находилась в восьми километрах от завода в селе Лозовая. Чтобы своевременно доставлять пакеты и письма, Климу дали лошадь по кличке Дуська. Это была молодая шустрая кобыла, которая резво бежала по степной дороге. К верховой езде Ворошилов привык с малолетства. Но в последнее время у него часто появлялись головные боли: это были последствия избиения Клима на Голубовском руднике. Особенно сильно чувствовались боли при быстрой езде, приходилось сдерживать Дуську, а иногда и спешиваться.

Однажды ему стало совсем худо. В полуобморочном состоянии он сполз с кобылы у моста через речку, абы как примотал повод уздечки к столбу и впал в забытье. В тот момент из Лозовой в Васильевку проезжал знакомый извозчик. Увидев беспомощного Клима, он помог ему подняться, усадил в фаэтон, а Дуську привязал сзади экипажа. Солнце палило очень сильно, и извозчик поднял кожаный навес. Находясь как бы в полусне, Клим не смог предупредить, что кобылица у него с норовом.

Когда тронулись, Дуська встала на дыбы и обрушилась передними ногами на фаэтон. Клим открыл глаза: около его плеча торчали лошадиные копыта. От неожиданности вскрикнул. Извозчик, резко повернулся: навес смят и пробит, а Дуська застыла в странной позе.

Извозчик успокоил кобылу, убедился, что с Климом всё в порядке, сказал с облегчением:

— Ну, брат, счастливый ты человек, ведь на волосок от смерти был. А если бы конские копыта ударили тебя...

После этого случая Ворошилову дали другую лошадь — старую, степенную...

Ворошилов называет свою курьерскую работу переходной ступенькой от школы к производству. В то же время он по-прежнему был тесно связан с ребятами-подростками, с которыми учился у Семёна Мартыновича Рыжкова, да и с самим учителем и его семьёй. Вместе с тем круг его знакомств расширялся. Появились новые друзья, рабочие Сергей Сараев, Павел Пузанов, Иван Придорожко, Епифан Плуготаренко и другие. Вместе они ходили вечерами на сельские танцы под гармошку, а в субботние или воскресные дни устраивали скромные пирушки на свежем воздухе на берегах прудов. Часто заводили разговоры о положении рабочих, заработках, штрафах, поведении заводских начальников, а также о событиях в стране или за её пределами.

Наряду с Васильевской земской школой открылась новая школа — для детей работников завода ДЮМО и молодых заводчан, желавших получить образование. С помощью Семёна Мартыновича Рыжкова Ворошилов наладил общение с учениками и учителями этой школы. В короткий период педагоги школы вовлекли Клима в свой круг, они снабжали его интересными книгами, помогали лучше понять прочитанное, вели дискуссионные беседы на разные темы. Климент Ефремович в зрелом возрасте так оценит общение с ними: «Всё это не проходило бесследно: я приближался к ним по своему развитию, не стеснялся высказывать собственное мнение, отваживался даже на спор с некоторыми из них»[26].

Работа курьера-рассыльного позволяла Климу детально ознакомиться с заводским и конторским бытом, расширяла его представления о разных гранях производственной и обычной, будничной жизни рабочих. Он видел, в каких невыносимо тяжёлых условиях трудились люди. На заводе почти всё делалось вручную. Рабочий день длился 12 часов. Нестерпимая жара в горячих цехах, сквозняки, антисанитария, отсутствие техники безопасности приводили к массовым заболеваниям, увечьям и гибели металлургов. Пять с лишним тысяч человек (рабочих и членов их семей) обслуживали всего три врача, пять фельдшеров, три акушерки и два аптекаря. 40—50 процентов работников в основных цехах не умели читать и писать, во вспомогательных цехах — и того больше.

В Старой колонии не было ни водопровода (воду привозили в бочках), ни канализации, ни мощёных улиц. Везде копоть, угольная, железорудная и шлаковая пыль, а в ненастье — непроходимая грязь.

Иначе жили иностранцы: администраторы, инженеры, мастера. В Новой колонии всё было добротно устроено, по-тогдашнему, конечно, времени. Климу приходилось часто бывать в двухэтажном доме главного бухгалтера завода Графа. У него была большая семья — восемь детей. Пока Клим ждал, когда их отец подпишет принесённые бумаги, эта детская ватага окружала Ворошилова и старалась вовлечь в свои игры. У Клима с детворой немца-бухгалтера установились дружеские отношения. Но при этом всегда в его душе щемила досада: почему у русских детей нет таких условий жизни?..

Большинство начальников из иностранцев вели себя высокомерно, презирали рабочих и унижали их человеческое достоинство. К их числу принадлежал и Граф.

Но были среди них и хорошие люди. Ворошилов называет начальника механического цеха Ганемана, начальника электроцеха Краузе, мастера чугунолитейного цеха Циммермана, относившихся к рабочим доброжелательно.

Особо нравился Климу начальник заводской лаборатории Блосфельд, культурный и образованный человек с чутким сердцем. Ворошилов нередко заходил к нему, и хотя тот плохо говорил по-русски, они беседовали по душам.

Благодаря работе курьера Клим познавал жизнь завода, его коллектива, у него завязались отношения с влиятельными мастерами и рабочей элитой. И всё-таки рамки конторы тяготили его. Ему хотелось туда, где из руды плавился чугун, варилась сталь, изготовлялись трубы, проволока, листовое железо и другая промышленная продукция. Он понимал, что именно там творится главное дело, ради которого существует и заводская администрация, и всякие вспомогательные службы...

Он стал проситься перевести его в производственную сферу.

Просьба Клима была удовлетворена, его перевели работать на водокачку помощником машиниста.

Что такое водокачка? Специальное здание, в котором располагается оборудование — пародвигатели, насосы и т. п. — для подачи воды потребителям. Именно это знал о водокачке Клим Ворошилов, когда впервые шагал от завода до неё целых четыре километра.

Мрачное кирпичное сооружение на берегу большого пруда не впечатлило его. У входа Клима встретил грузноватый мужчина средних лет, говоривший с сильным польским акцентом.

— Далеко топать, — не то спросил, не то констатировал он длинный Климов путь до водохозяйства. И сразу пояснил: — Вот отсюда мы подаём воду в заводские резервуары, а оттуда она идёт на охлаждение доменных печей и на другие, какие надо, нужды.

Дальше определил Климу условие работы. Дежурить он будет посменно с другим помощником машиниста: неделю — днём, неделю — ночью. Дневная смена начинается в семь часов утра и до семи вечера. Ночная, соответственно, с семи вечера до семи утра. Себя он представил Климу как непосредственного его начальника и велел называть паном Сгожельских, так как рождён поляком; в слове «поляк» он сделал усиленное ударение на «о». Сгожельских не заведовал водокачкой, он был старшим машинистом. Кроме него были ещё два сменных машиниста с помощниками.

Затем Сгожельских показал машинное отделение, где стояли большие паровые насосы, и спросил Клима, приходилось ли ему когда-либо иметь дело с машинами. Тот ответил, что бывал в заводских цехах, видел всякие машины: и паровые, и электрические, однако дела с ними не имел.

— Смотри и учись, — назидательно сказал поляк. — Машина вежливое обращение любит. Вот хотя бы эти насосы. Только недогляди — разлетятся.

— Как это «разлетятся»? — удивился Клим. — Они ведь железные.

— Вот и видно, что ты ничего в насосах не смыслишь. — Сгожельских поморщился. — Такая сильная машина требует ровной и большой нагрузки. А если будет потеряна тяжесть всасывания — а это и есть её нагрузка, — тогда что? — Он испытующе посмотрел на Ворошилова. — То-то. Не знаешь. — Понизил голос и, наклонившись к Климову уху, чуть ли не шёпотом закончил: — Тогда она сама себя разнесёт и нас с тобой ещё прихватит.

Он терпеливо, обстоятельно объяснял юному помощнику, что и как надо делать, и больше всего упирал на необходимость строго следить за водомерным стеклом и манометром, а также за всасывающими трубами. После этого требовательно добивался от Клима точного соблюдения своих указаний и сильно ругался по-русски и по-польски, если тот что-либо делал не так.

К. Е. Ворошилов воспоминал, что он быстро освоился с нехитрыми обязанностями, полюбил машины, постоянно держал их в образцовой чистоте. Это нравилось Сгожельских. Однако нескоро придёт к старшему машинисту полное доверие к новому помощнику. Он боялся оставлять Клима одного и ревниво следил за каждым его движением.

Несколько месяцев работы на водокачке сроднили Клима с товарищами по работе. Особенно крепко подружился с кочегарами, обслуживающими топки котлов, питающих паром машины насосов. Он часто заходил в котельную и видел, как тяжек их труд. У топок было нестерпимо жарко. Кочегар истекал потом, к концу вахты буквально валился с ног.

Во время дежурства Клим иногда, когда все агрегаты работали исправно, подменял кочегара у топки на 10—15 минут. И вдруг однажды Сгожельских засек его отсутствие в насосном отделении. Прибежал в котельную.

— Пся крев! — вскричал он на Клима. — Ты делаешь преступление. Ты завод загубить захотел.

Клим кинулся к насосам, не случилась ли с ними какая беда?..

Долго потом его мучили угрызения совести: бросил доверенные машины на произвол судьбы, могли произойти страшные вещи... Он несколько раз просил за свою оплошность прощения у старшего машиниста:

— Простите меня, пан Сгожельских. Это больше не повторится.

Сгожельских негодовал, сопел, не прощал. Наконец смилостивился:

— Ладно, прощаю. Смотри, чтоб ещё этого не бывало...

В целом работа Клима Ворошилова на водокачке отмечалась положительно. В глазах начальства он зримо рос как настоящий рабочий, знающий своё дело, ответственный, аккуратный, добросовестный.

В конце года Климу предложили перейти в более престижное заводское подразделение — в электротехнический цех.

Здесь всё было в новинку, и это увлекало. Начал с чтения элементарных книжек по электрике. Расспрашивал опытных специалистов, одновременно старался и своим умом доходить до многого. Любознательность и упорство парня отметили старшие товарищи и охотно оказывали ему всякую помощь в освоении новой профессии.

Первые практические шаги — выполнение несложных работ: менял перегоревшие лампы, сращивал провода, чистил загрязнившиеся электропатроны и выключатели. Затем вместе с монтёрами стал участвовать и в более сложных операциях — помогал инженерам ремонтировать тот или иной электроприбор или электромотор. И хотя ему поручалось самое простое, он был доволен и этим. Всё, с чем Клим соприкасался на новой работе, обогащало его такими познаниями, о которых он раньше не имел ни малейшего представления.

Климу хотелось как можно больше узнать не только об электричестве, но и о великих физиках. Постепенно он познакомился с открытиями Фарадея, Ампера, Вольта, Ома, Эдисона, Яблочкова, Лодыгина, Ленца, Якоби и других выдающихся иностранных и русских учёных.

Простой люд завода ДЮМО жил тяжёлой, беспросветной жизнью. Бо́льшая часть её — изнурительная работа. Остальное — сон, мрачный отдых. Светлого, радостного досуга не было. Местная власть и заводское руководство и не помышляли о том, чтобы организовывать какие-либо культурные развлечения. В окрестных деревнях и колониях ни клубов, ни тем более театров не было. Единственным местом притяжения «дюмовцев» была казённая винная лавка-монополька, находившаяся в Васильевке. Во время получек и особенно в праздники здесь устраивались дикие попойки.

К. Е. Ворошилов писал, что, насаждая монопольки и крупно наживаясь на спаивании населения, царское правительство ничего не делало для просвещения рабочих и крестьян. Хотя, как бы ни был изнурителен их труд, ужасен быт, наиболее сознательные всё же тянулись к знаниям, интересовались происходившими событиями, стремились проводить воскресные дни более разумно...

Клим не мог жить без чтения. Библиотеки на заводе не было, не существовало и продажи книг. Чтобы восполнить этот пробел, он выписывал газету «Биржевые ведомости» и ежемесячный литературно-публицистический журнал «Нива». А ещё брал книги у Семёна Мартыновича Рыжкова. Он часто пересказывал прочитанное своим товарищам. Иногда, если они просили что-нибудь «поинтереснее», он с разрешения Рыжкова давал им самим почитать ту или иную книжку.

На заводе по инициативе активистов из администрации и молодых рабочих организовался театральный кружок, Клим Ворошилов стал его членом. В кружке играли небольшие простенькие пьесы. Незамысловатые мини-спектакли вскоре обрели популярность среди не особо требовательных зрителей. Кружковцы входили во вкус и стали проводить любительские постановки по два-три раза в месяц. Но требовались деньги на грим, костюмы и другие предметы театрального обихода, поэтому решили продавать билеты. Вырученные средства были, конечно, незначительными, однако они оказали чувствительное подспорье для развития самодеятельного театра.

Об успехах театрального кружка завода ДЮМО прослышали в уездном добровольном «Обществе взаимопомощи учащихся и учивших». Его руководители обратились с просьбой поставить один-два спектакля в их пользу. Возникло общество два года назад, кроме взаимопомощи оно занималось и культурно-просветительской деятельностью. Одним из его соучредителей был С. М. Рыжков.

Клим к тому времени обрёл в кружке большой вес, он был организатором нескольких успешно поставленных спектаклей. Ворошилов позже вспоминал, что уже стёрлось из памяти название пьесы, которую они выбрали для показа в пользу учительского общества, но сборы оказались весьма приличными. В его архиве много лет хранился дорогой его сердцу документ:

«Господину Клименту Ефремовичу Ворошилову.

Правление Общества учащихся и учивших выражает Вам, милостивый государь, свою глубокую благодарность за горячее содействие в устройстве спектакля в Юрьевском заводе и активное в нём участие. Спектакль дал 110 рублей 68 копеек чистого сбора, который и пойдёт на пособие учителям, впавшим в крайнюю нужду.

Председатель Е. Радаков.