Ворошилов

Наконец в середине 1884 года Ефрему Андреевичу удалось подыскать подходящую работу в селе Смолянинове Старобельского уезда. В имении богатого помещика, генерала Суханова, потребовался дополнительный работник для черновых дел. Вместе с Ефремом в генеральское имение была принята подсобницей на кухню и Мария Васильевна.

Суханов почти неотлучно находился в Петербурге и редко наезжал в своё имение. Хозяйством в Смолянинове управлял доверенный человек, в помощниках у него ходили двое разбитных, знавших грамоту молодых людей из местных крестьян, а для выполнения всяких чёрных, тяжёлых работ управляющий держал четверых ломовых мужиков... Жизнь в имении протекала по строго установленному порядку. Саму усадьбу обихаживали дворовые люди: домовая обслуга, конюхи, огородники, садовники, на полях — батраки-подёнщики, в степи пасли стада рогатого скота и отары овец наёмные пастухи.

В имении имелись большой парк, три пруда, фруктовый сад. Всё это тщательно охранялось, но в праздничные дни жителям Смолянинова дозволялось пройтись по тенистым аллеям барских кущ.

Ворошилову врезался в память один эпизод из детства, когда он попал в нереальный для него мир богатства и благолепия. Был тихий погожий летний день. Мария Васильевна, работавшая тогда в имении Суханова, вела сына по барскому саду. Он устал, и она взяла его на руки. В это время им встретились две господские барышни. Они были веселы и стали расхваливать Клима:

— Какой здоровый, крепкий мальчик!

Потом барышни спросили Марию Васильевну:

— Как тебя зовут?

— Мария, — ответила она, смущённо улыбаясь.

— Какое простое и хорошее русское имя, — сказала одна из девушек.

Другая пригласила:

— Маша, пойдёмте с нами.

Они поднялись на второй, затем на третий этаж помещичьего дома. Всё, мимо чего они проходили, поражало своим великолепием: ковры, красивые занавески, блестящие канделябры. Особенно вызвала восхищение комната барышень. На их кроватях лежали яркие покрывала, груды подушек. Пахло духами. Всё было необычно, поразительно красиво. Мария Васильевна боялась сделать лишний шаг, чтобы не задеть что-либо своей простой и грубой одеждой.

Барышни угостили мать с сыном конфетами, пряниками. Кое-что завернули ещё в бумагу — с собой. Лишь после этого их отпустили...

О жизни в Смолянинове у Ворошилова остались светлые впечатления. Во-первых, семья не голодала, во-вторых, Клим на короткое время познал прелесть детской беззаботности. В зрелые годы он вспоминал, что в имении богатого помещика было много чудесных мест, куда ребятня не раз забиралась для игр. У детей под сенью деревьев парка были заветные уголки. Там они могли побегать, пошалить, хотя бывали случаи, их приструнивали барские сторожа и садовники.

Когда из Петербурга приезжал генерал Суханов, в имении всё бурно оживало — рекой разливалось веселье, устраивались пышные приёмы, балы. Приезжали гости, звучала музыка, кружились в танцах разодетые господа и дамы. «Мы, “дворовые” дети, — вспоминал К. Е. Ворошилов, — наблюдали всё это из укромных мест в гуще садовых кустарников и через ограду. Слушая игру оркестра, обменивались восторженными замечаниями. Может быть, эти первые впечатления детства и заложили в мою душу любовь к музыке, которой я верен и поныне»[8].

Из Смолянинова Ворошиловы переехали в село Васильевка Славяносербского уезда Екатеринославской губернии. Ефрем Андреевич устроился чередником (так называли в селе пастухов) к помещику Алексею Кирилловичу Алчевскому, которому принадлежали почти все земли в округе Васильевки. Здесь на хозяина работали не только Васильевские крестьяне, но и жители соседних деревень.

Васильевка — волостной центр, хотя от других окрестных сёл ничем особенно не выделялась, в 25 верстах от уездного города Славяносербска. Население — 555 человек, дворов — 114, православная церковь, небольшая школа при ней, за версту — железнодорожная станция с одноимённым названием.

С 1795 года Васильевка принадлежала титулярному советнику Николаю Васильевичу Сабо. Жил ли он сам в Васильевке или был только её владельцем, трудно сказать. Крестьяне, которые заселяли село, были «малороссиянами», то есть украинцами. При Сабо в 1808 году здесь был построен единственный в округе храм во имя святителя Николая Мирликийского. Документом Российского государственного исторического архива «Страховая оценка строений, принадлежащих Николаевской церкви в с. Васильевка 3-го благочинного округа Славяносербского уезда Екатеринославской епархии за 1910 год» подтверждается, что церковь была основана в 1808 году. Церковь каменная, с деревянным куполом, крытая железом, окрашенная зелёной масляной краской, колокольня в два яруса до верха карниза. Ближайшая постройка к церкви с северной стороны — экономия Алексеевского горнопромышленного общества, с остальных сторон — сад. Миряне близлежащих деревень в Никольском храме венчались, крестили младенцев, отпевали покойников. Может быть, в связи с этим Васильевка вскоре стала центром волости. В волость кроме самой Васильевки вошли хутор Должик, деревни Головиновка, Каменка, Юрьевка (Петровка) и другие мелкие поселения.

После Сабо владельцем Васильевки стал помещик И. И. Гладков, а с 1879 года большая часть села и прилежащих к нему земель перешла к банкиру и промышленнику Алексею Кирилловичу Алчевскому, остальная часть была под крестьянами-собственниками...

Постоянно работающих в имении Алчевского было немного, это — скотники, конюхи, машинисты, кочегары, кучера, сторожа. Зато так называемых сроковых рабочих и работниц (батраки-сезонники с весны до осени) обычно набиралось больше сотни душ. Их число особенно увеличивалось в уборочную пору.

Ефрему Ворошилову была положена нищенская зарплата — пять рублей в месяц. И ещё периодически выдавались небольшие добавки натурой: мука, пшено, постное масло, а иногда и свиное сало. Однако для нормального проживания семьи всего этого не хватало.

Мария Васильевна вынуждена была пойти в кухарки. Это была изнурительная работа. Ей, чтобы накормить рабочих завтраком, приходилось вставать чуть свет. Потом надо было готовить обед, ужин, трижды за день мыть гору посуды; домой она приходила глубокой ночью совершенно обессиленной.

Несмотря на неимоверный труд, жизнь семьи не улучшалась, а становилась всё более невыносимой. Пришлось определить на заработки тринадцатилетнюю Катю. Вслед за сестрой стал работать пастушком Клим, которому недавно исполнилось семь лет. К. Е. Ворошилов позже вспоминал, что он должен был вставать вместе с матерью ещё затемно и со своим напарником Васей, который был на три года старше, гнать на пастбище стадо телят.

В Васильевке короткое время в 1884 году усилиями иерея Игнатия при Никольской церкви действовала приходская школа, а после того как Игнатий преставился, новый священник не захотел возобновлять занятий. И вот уже несколько лет Васильевские дети не учились. Только с десяток подростков, что успели походить в школу, могли кое-как писать и читать. Все остальные селяне были поголовно неграмотными. В приехавшей в Васильевку семье Ворошиловых тоже никто не владел ни письмом, ни чтением.

Местные крестьяне жили в убогих хатёнках, прибывавшие работать к Алчевскому размещались где попало. Никаких квартир помещик им не предоставлял. Каждый устраивался как мог. Ворошиловы сняли для жилья за довольно скромную сумму захудалую землянку во дворе у одного из жителей Васильевки — Тимофея Крамаренко. Землянка с крохотными оконцами, в которые едва пробивался свет, имела глиняный пол, от него тянуло сыростью. К. Е. Ворошилов через многие годы скажет с горечью: «В этих “хоромах” наша семья прожила несколько лет...»

В книге «Рассказы о жизни» Ворошилов подробно описывает своё трудное детство, ярко передаёт чувства и мысли, воспроизводит ситуации, оказавшие влияние на формирование его характера, выработку воли.

Он рассказывал, что, будучи пастухами телят, они с напарником Василием переносили недетские невзгоды: «Хотелось спать, мы с Васей зябли спозаранку от росистой травы, утренних туманов. Стараясь разогреться, мы бегали за телятами или просто размахивали кнутом. Незаметно сон проходил, и мы втягивались в свой трудовой ритм. Становилось теплее, и мы отогревались на солнышке. Но нежиться не приходилось: всё время надо было смотреть, как говорится, в оба, чтобы наши подопечные не забрели на помещичьи поля или огороды, за что нам изрядно попадало от приказчика»[9].

Он рассказывает об интересном случае, когда впервые проявил свою смелость в противостоянии с сыном приказчика.

Как-то вечером дворовые ребята, с ними был и Клим, собрались возле близлежащей балки, где были сложены заготовленные для господской кухни дрова. Там, среди дровяных поленниц и штабелей кругляка, всегда было уютно и весело. Ребята сидели на брёвнах, на траве или рылись в песке, рассказывая друг другу всякие разности. Иногда играли в соловьёв-разбойников, прятались в кустах и за штабелями. Все они были почти ровесниками, и никто никого не обижал. Исключением был лишь Колька, сын господского приказчика Цыплакова.

Уверенный в своей безнаказанности, он держал себя нахально и высокомерно, любил поиздеваться над малышами и часто ни за что ни про что совал им кулаком в лицо или под бок. И все терпели эти унижения, чтобы не накликать беду на самих себя и своих родителей. Но в тот раз Колька Цыплаков вздумал «пошутить», как он потом говорил, и над своими одногодками. Он взбирался на штабель и оттуда прыгал на кого-либо из пацанов и, свалив жертву, долго смеялся.

В этот вечер он для своей «шутки» выбрал Клима Ворошилова. Клим устоял, не упал, но оставить это так Цыплакову не смог, решил проучить Кольку и навсегда отвадить от дурацких издёвок. Подобрав небольшое полено, он, улучив момент, огрел обидчика чурбаном по затылку. Видимо, перестарался: Колька упал, стал кричать и корчиться от боли. Видевшая всё это женщина, нёсшая воду из родника, воскликнула от испуга:

— Ой, батеньки, парнишку убили!..

Подбежав к ребятам, она окатила Кольку водой. Он очнулся и, размазывая по лицу грязь, поднялся с земли.

— Кто меня ударил? — злобно оскалился Цыплаков.

Клим ответил как можно спокойнее:

— Ударил я, и сделал это для того, чтобы ты понял, бывает ли больно другим, когда ты бьёшь их. И ещё запомни: если кому-нибудь пожалуешься или ещё раз тронешь кого-либо из малышей, я тебе ещё не то сделаю.

— А что ты мне можешь сделать? — заносчиво огрызнулся уже пришедший в себя Колька.

— Тогда узнаешь, — сказал Клим, едва сдерживаясь, чтобы не ударить наглеца ещё раз. Избегая драки, он решил уйти, на ходу бросив ему:

— А если не исправишься — убью.

Поверил ли Колька Цыплаков этой угрозе или нет, но с тех пор его как подменили. Он стал, как и все Васильевские подростки, простым и естественным, лишь иногда косился на Ворошилова с каким-то заячьим страхом...

Стадо коров, за которым глядел отец Клима, значительно увеличилось, и помещик разрешил Ефрему Андреевичу взять себе в помощники сына, имевшего опыт пастьбы, — как-никак уже более двух лет он гонял телят.

Ворошиловы пасли скот на большом выгоне недалеко от имения. Вокруг были хлебные посевы, стога сена. Коровы, несмотря на все старания пастуха и подпаска, иногда заходили на поля жита и ячменя, курочили сенные скирды[10]. За это Ефрем Андреевич получал от управляющего или приказчика выговоры, а то и более строгие наказания — вычеты из заработка. Никакие объяснения не принимались, правыми всегда оставались защитники интересов хозяина.

Ворошилов-старший долго крепился и терпеливо нёс свой крест. Но в нём накапливалась ярость, и однажды она выплеснулась. Возмущённый очередной несправедливостью приказчика, он обругал его самыми последними словами и, не взявши даже расчёта, ушёл из имения.

Климу исполнилось десять лет, сестре Кате было неполных семнадцать. С уходом отца от Алчевского уволили из подпасков Клима, он стал безработным. Катя в 1890 году вышла замуж за подручного кучера в имении Ивана Щербину, и они уехали из Васильевки на Голубовский рудник. Материальное положение семьи Ворошиловых (с Марией Васильевной оставались двое детей — Клим и Лена) резко ухудшилось: отца нет, подался неизвестно куда, не стало заработков Клима и Кати. Вновь, как уже было не раз, выживание семьи всецело зависело только от одной Марии Васильевны.

— Не знаю, жить-то как дальше, Ваня, — жаловалась она зятю, приехав на рудник повидаться с дочерью. — Видно, опять ребят по миру пущу.

— Не печальтесь, Мария Васильевна,— успокоил Иван. — Вы ведь знаете моего брата Артёма — он у нас в имении машинистом на молотилке работал.

— Знать-то знаю, а он тут при чём?

— Как при чём! Это он, Артём, меня на рудник переманил. Был я помощником кучера, а теперь машинистом стал — по воздушно-канатной дороге грузы гоняю. Найдётся на руднике и для Клима место...

На Голубовском руднике Клима приютили Катя с Иваном. Рудник был крупным каменноугольным предприятием. Климу здесь всё казалось необычным: шахтные постройки, подъездные пути, жилые бараки рабочих; но особенно его поражала подвесная двухканатная дорога.

К. Е. Ворошилов, спустя 79 лет, вспоминал: «В первое время я внимательно наблюдал рабочий люд на шахтах. Усталые и запылённые, расходились шахтёры после работы по баракам и землянкам. Глаза и зубы у них блестели, и мне казалось, что им очень радостно вновь видеть зелёную земную поверхность, ясное солнце и чувствовать себя отважными покорителями земных недр. Приходилось мне, и довольно часто, видеть их пьяными, поющими песни, а иногда и в драках. Всё здесь было не так, как на полях и в усадьбах. Там было тяжело, но здесь несравненно тяжелее. Очень скоро я понял, что шахтёрам не до веселья, что их давит беспросветная нужда, непосильная работа»[11].

На руднике таких ребят-подростков, как Клим, использовали только для выборки колчедана[12]. Это было своеобразное приобщение к шахтёрскому труду.

К. Е. Ворошилов в «Рассказах о жизни» вспоминал, что труд этот для ребят был ужасно утомительным и низкооплачиваемым: они очищали выданный из шахты уголь от посторонних примесей. Каждому выдавался специальный ящик, куда складывали колчедан и пустую породу. По количеству наполненных и сданных ящиков определялся заработок. Такие малолетки, каким был в то время Клим, обычно зарабатывали в день по 8, изредка по 10 копеек, а те, кто постарше, — по 12—15 копеек.

Работа была не только тяжёлой, но и опасной. Приходилось вместе с ящиком подниматься по крутым откосам на высокие штабеля угля; при неосторожном движении можно было сорваться и серьёзно покалечиться. Рабочий день длился с шести часов утра и до вечера. За весь день полагались лишь две передышки — получасовая на завтрак и часовая на обед.

Ворошилов назвал период пребывания на Голубовском руднике новым этапом в его тогда ещё малолетней жизни — он вставал на путь рабочего человека.

При содействии зятя Ивана Щербины, машиниста подвесной канатной дороги, Клима назначили смазчиком машины, подающей уголь на-гора. Оплата была здесь выше, чем на выборке колчедана. Катя скрупулёзно откладывала заработок брата и однажды объявила при соседках:

— Ну, Климушка, пойдём сапоги выбирать. Будешь сам покупать, на свои кровные.

В магазине ему понравились очень ладные, маленькие шевровые сапожки на высоком каблучке. Вряд ли они годились для каждого дня, но Иван и Катя не стали возражать. Купили Климу и другие вещи — рубаху, штаны, полотенце...

Не гладко проходила жизнь Клима на Голубовском руднике. Его здесь жестоко избили рабочие, соперничавшие с ним за лучшие места на шахте, в результате он долго лечился в больнице. Родители забрали его к себе: отец и мать перебрались в это время на соседний с Голубовским — Шепиловский рудник.

В один из дней к Ворошиловым заехал проездом из хутора Воронова сын Спиридона Андреевича Ворошилова — Потап Спиридонович. Он рад был видеть семью дяди Ефрема в добром здравии.

Как бы мимоходом дядя спросил Клима:

— Чай нигде не работаешь?

— Он ведь в больнице лежал — избили его на руднике, — ответила за сына мать. — Сейчас отошёл, скоро к делу какому-никакому пристроится.

— Может, Клим к нам съездит погостить? — Предложил Потап Спиридонович. И племяннику: — Поедешь?

Климу понравилось это предложение, но вслух он сказал:

— Я-то поехал бы, да ведь и отцу с матерью помогать надо.

Марии Васильевне хотелось, чтобы сын поехал с дядей. Она стала уговаривать его, мол, поезжай, они обойдутся без него, посмотри родину отца...

Клим поехал с Потапом Спиридоновичем в Воронов. Гостевание его затянулось на многие месяцы. Как потом выяснится, дяде Спиридону Андреевичу и его сыновьям нужен был даровой работник.

Климент Ефремович через годы скажет, что пребывание на хуторе Воронов стало для него ещё одним уроком жизни. Здесь он побывал в шкуре батрака, хотя и жил у родственников.

Река жизни по-прежнему несла семью Ворошиловых по бурным волнам, причаливая то к одному, то к другому берегу. После Шепиловского рудника Ефрем Андреевич вернулся в село Смоляниново. Но из-за своей неуживчивости долго не удержался и там. Куда ещё податься? Наступил на собственное горло, унял гордыню и попросился вновь к помещику Алчевскому.

Семья переселилась в Васильевку. Для Клима село казалось родным местом. Всё здесь снова сложилось, как пять лет назад: отец стал пасти коров, мать — работать на кухне...

В школу — в 12 лет

Мария Васильевна Ворошилова мечтала, чтобы сын освоил грамоту. «В школу Климушке надобно, — говорила она, — вострый он на ум. Выучился бы Божий Псалтырь читать. Бог даровал бы ему благо в жизни».

Как-то она вместе с Климом наведывала своих родственников в селе Боровском, беседовала с братом Семёном Васильевичем, изливала душу: сделать бы сына «грамотеем».

— А зачем это тебе и Климу? — удивился брат, совершенно безграмотный человек, которому никогда и в голову не приходило учить своих детей. — Книжки читать — занятие господское.

— Нет, — возразила Мария Васильевна, — испокон веку говорят: «Ученье — свет, а неученье — тьма».

Жизнь семьи Ворошиловых в Васильевке была несладкой. Как и раньше, давила нужда. С началом весны Клим пошёл работать погонщиком волов. Летом возил снопы на тока, молотил хлеб. Его трудолюбие и прилежность заметили и стали доверять ответственную работу по смазке локомотива и молотилки. По тем временам к этому делу допускали далеко не каждого.

Лето пролетело незаметно. Осенью 1893 года в центре села возле храма Николая-угодника по решению помещика Алчевского был построен просторный дом, в котором намечалось открыть земскую[13] школу. Старшее поколение населения Васильевки с настороженностью отнеслось к этому событию, а молодое — с большим интересом. К. Е. Ворошилов писал: «Не знаю, как у моих сверстников, но у меня к тому времени уже проснулась жажда к учёбе, и я, ещё не зная ни одной буквы, уже видел себя сидящим за партой, зубрящим уроки»[14].

Школа не выходила из головы Клима. Но в душе щемило переживание: отдадут ли его учиться, ведь за учёбу, никак, нужно будет платить немалые деньги. В «Рассказах о жизни» он «великим спасибом» отметит упорную настойчивость матери, с которой она уговаривала отца записать сына в первый класс.

На всю жизнь в его памяти остался первый день учёбы. В числе нескольких Васильевских ребят он пришёл на школьный двор задолго до занятий. Двор был широкий, ухоженный, с мягким травяным газоном; здесь школяры потом с большим удовольствием будут проводить перемены, играть в шумные игры до и после уроков...

По звонку школьники, более сорока человек самых разных возрастов, с робостью вошли в комнату класса. В школе был один-единственный учитель — Семён Виссарионович (в «Рассказах о жизни» Ворошилов оговорился, что фамилию его запамятовал). Он был молод, холост, недавно окончил педагогическое училище. Учитель спросил, кто умеет читать и писать. Выявилось около десятка переростков, учившихся когда-то в церковно-приходской школе, недолго существовавшей в Васильевке.

Семён Виссарионович разделил учеников на две группы: в одной читающие и пишущие, в другой совершенно неграмотные. С обеими группами он занимался одновременно. Учебных предметов было три — азбука, русский язык, арифметика. Особняком стоял Закон Божий, эти уроки вёл священник, отец Василий. Они разительно отличались от уроков по азбуке, русскому языку и арифметике. Здесь не требовалось писать, нужно лишь слушать беседы-проповеди батюшки. Отец Василий завораживал, увлекал ребят рассказами: всё им было в диковинку и очень интересно. Священник был строг, пресекал малейшие нарушения дисциплины. Ученики на его уроках не допускали никаких вольностей. И не только из-за строгости отца Василия. На их поведение влиял непререкаемый авторитет Церкви, который создавался родителями у детей с ранних лет.

В отличие от священника Семён Виссарионович за порядком на своих занятиях почти не следил. Он был натурой увлекающейся, всецело отдавался предмету и не замечал того, что делается в классе во время урока. Ученики быстро раскусили эту его слабость, перестали вникать в суть занятий, вели себя шумно. Семён Виссарионович обратил на это внимание, когда было уже слишком поздно.

Ворошилов вспоминает, как учитель «закручивал гайки»: «Семён Виссарионович составил список ежедневных дежурных. За порядок в классе должны были отвечать все по очереди. Фамилии проштрафившихся записывались на доске. Таких иногда набиралось до десятка. Для них учитель установил весьма своеобразное наказание. Он выстраивал их в круг, заставлял развести в стороны руки и брать за уши своих соседей — справа и слева, причём не рядом стоящего, а через одного. Получалось, что ребята стояли как бы в обнимку, держа друг друга за уши. Затем по команде “раз, два, три” провинившиеся должны были совершать друг над другом взаимную экзекуцию. И хотя попавшие в беду заранее договаривались не сильно драть уши, всё же кто-нибудь вольно или невольно нарушал уговор, и тогда начиналась поистине дикая сцена. Кто-то хотел отплатить обидчику, но дёргал за ухо совсем другого, тот — третьего, и так без конца. Дело доходило до слёз. А у тех, кто не стоял в кругу, это вызывало смех и грубые шутки»[15].

Семён Виссарионович изменился, из интеллигентного тихого человека он превращался в деспота-устрашителя, стал применять к нарушителям дисциплины физическое воздействие: ставил их на колени, бил линейкой по рукам. Однако добиться порядка не удавалось, его авторитет и уважение учеников падали. Он видел это и тяжело переживал свои педагогические неудачи. Семён Виссарионович с трудом довёл класс до окончания учебного года и, взяв расчёт, уехал из села, навсегда оставив Васильевскую школу.

Климент Ефремович Ворошилов по истечении лет признает, что зёрна грамоты, брошенные Семёном Виссарионовичем в души сельских ребят, как ни удивительно, всё-таки проросли. За зиму Клим и его одноклассники научились писать, считать, пусть пока и не шибко, и освоили чтение по слогам.

Каникулы. Лето. Отдыхом от учёбы для Клима стала работа в поле. Он, как прежде, пахал, косил, участвовал в уборке урожая. Обычное, привычное для него дело. Оно не тяготило, наоборот, было в радость.

В сентябре Клим пошёл во второй класс. В 1894 году школу возглавил новый учитель — Семён Мартынович Рыжков. Он имел большую семью: жена, две дочери, сын; с ними ещё жила сестра жены. Человек он был спокойный, волевой, в то же время довольно энергичный.

В «Рассказах о жизни» К. Е. Ворошилов подробно, обстоятельно описывает период обучения в Васильевской школе, возглавляемой Рыжковым. Большое место он отводит образу Семёна Мартыновича, который раньше никогда не проявлял склонности к учительской профессии и, естественно, не готовился стать педагогом. Рыжков мечтал о море, дальних странствиях и потому поступил в морское училище. Но после его окончания в первом же большом плавании понял, что ему не суждено быть моряком: он тяжело переносил морскую качку. Морская болезнь сильно изнуряла, пришлось бросить службу и пойти на учительские курсы. Работая в школе, вскоре ощутил, что именно здесь его призвание. Семён Мартынович навсегда полюбил профессию педагога.

В Васильевской школе в полной мере проявилась педагогическая незаурядность Рыжкова. Новый учитель обладал как обширными знаниями, так и исключительным воспитательским талантом. Он поразительно точно выявлял привычки и наклонности каждого ученика и умело выстраивал индивидуальный подход. Как-то сами собой прекратились шалости; школьники безропотно слушались Семёна Мартыновича, внимая каждому его слову.

При Рыжкове школа преобразилась: стала чище, светлее, и дети, хоть и в бедняцкой одежде, выглядели теперь более опрятными, подтянутыми. Тетради, книги уже были не такими потрёпанными, ученики относились к ним бережно. Ворошилов писал, что он был изумлён тем, как Рыжкову удалось добиться этого. Школяры боготворили учителя, крепко привязались к нему. Раньше, бывало, они с нетерпением ожидали звонка, чтобы стремглав бежать из школы, а тут стали задерживаться в классе по своей воле и просили Семёна Мартыновича рассказать, почитать им что-нибудь ещё. У него всегда находилось что-нибудь интересное, он искусно и одновременно доходчиво раскрывал глаза ребятам на окружавший мир, учил видеть в людях хорошие стороны, любить природу.

Из-за занятости Рыжков иногда поручал двум-трём лучшим ученикам по очереди читать вслух подобранные им книги. Это были обычно либо рассказы и повести Гоголя, Тургенева, Льва Толстого, либо стихи Пушкина, Лермонтова или басни Крылова. Чаще других читал книги Клим.

Нынче нам трудно представить, чтобы второклассник в течение длительного времени бегло и громко читал соученикам художественное произведение, например «Вечера на хуторе близ Диканьки» Гоголя или «Кавказского пленника» Толстого. Возможно ли такое?! Оказывается, да. Вот так добротно учили детей грамоте в конце XIX века в России и Украине в земских школах захолустных сёл и деревень.

Ворошилов на закате своих лет будет благодарить судьбу за то, что ему выпало счастье учиться в Васильевской школе. Здесь у него зародилась любовь к чтению, которую он пронесёт через всю жизнь. В отрочестве, юности и в зрелом возрасте он много читал, и каждую свободную минуту посвящал любимому занятию, что окупалось сторицей, обогащало его...

Когда Семён Мартынович выбирал чтеца, класс дружно кричал: