Ворошилов

Ворошилов

ПЕРВЫЙ КРАСНЫЙ ОФИЦЕР

Мы — красные кавалеристы, И про нас Былинники речистые ведут рассказ – О том, как в ночи ясные, О том, как в дни ненастные Мы гордо и смело в бой идём! Будённый — наш братишка, С нами весь народ. Приказ — голов не вешать И глядеть вперёд!.. Ведь с нами Ворошилов, Первый красный офицер, Сумеем кровь пролить за РСФСР[1]...

Эту песню на мотив бравурного марша в 20-е годы минувшего века пела вся страна. Песню называли по-разному: «Марш красной кавалерии», «Марш кавалеристов», «Марш Будённого», «Будённовцы». Особенно она была популярна среди бойцов и командиров РККА[2]. Кто сочинил её? По чьему указу в ней прославлялась 1-я Конная армия, и прежде всего её комиссар Ворошилов, публично объявленный первым красным офицером?

В те годы в народе и в коммунистическом правительстве Страны Советов эти вопросы не задавались. Их стали заострять спустя десятилетия некоторые историки-демократы, копавшиеся в прошлом нашей Родины, выискивая порочащие её страницы. Они старались убедить, что «Марш красной кавалерии» был создан в Гражданскую войну Покрассом и Френкелем чуть ли не под дулами револьверов руководителей бандитской Конной армии по указанию Сталина. Что касается особого выделения в песне Ворошилова, как первого красного офицера, то это понятно: Ворошилов был любимым «холуём» вождя народов...

Попробуем выяснить, когда, кем и как в действительности была создана песня о будённовских кавалеристах?

7—9 января 1920 года 1-я Конная армия Семёна Михайловича Будённого в составе 6-й и 4-й кавалерийских дивизий (начдивы Семён Константинович Тимошенко и Ока Иванович Городовиков), а также 12-й стрелковой (начдив Андрей Григорьевич Рёва) и 33-й стрелковой (начдив Михаил Карлович Левандовский) дивизий 8-й армии Григория Яковлевича Сокольникова вели ожесточённое сражение за освобождение Ростова-на-Дону от деникинских войск. Были крепко потрёпаны и отброшены за Дон белогвардейские конные корпуса генералов Мамонтова, Науменко, Топоркова и Барбовича, а также Корниловская и Дроздовская пехотные дивизии.

К 10 января донская столица была очищена от белых.

В Ростове в то время жили два друга-единомышленника: музыкант Дмитрий Покрасс и поэт Анатолий (Носон-Нохим) Френкель, подписывавшийся под своими стихами псевдонимом Д’Актиль. Друзья работали в маленьком сатирическом театрике «Кривой Джимми» и этим существовали.

О том, как встретили они Красную армию и как решили сочинить песню про «красных кавалеристов», сегодня имеется немало воспоминаний современников. В основном эти воспоминания отражают реальность происходивших тогда событий, но в деталях, конечно, они допускают и вкрапления элементов художественного вымысла...

Дмитрий Покрасс в течение дня 10 ноября с восхищением наблюдал победно гарцующих по ростовским проспектам конников 4-й кавдивизии лихого командира Оки Городовикова. Вечером он побежал к Френкелю. «О, Носон, ты бы их видел! — с порога вскричал возбуждённый Покрасс. — Орлы-будённовцы! Кавалеристы четвёртой дивизии! Давай напишем марш про них».

Френкель был занят приготовлением ужина для жены, выздоравливавшей после тифа. Предложение Дмитрия застало его врасплох. Но находчивый поэт тут же выдал экспромт:

Стою, стою у примуса, Готовлю фарш. Красной кавалерии Слагаю марш.

У Покрасса был уже опыт в написании песен. Находясь в июне 1919 года в Харькове с театром, где служил аккомпаниатором, он писал по заказу командира 2-го Офицерского генерала Дроздовского стрелкового полка «Марш Дроздовского полка». Дмитрий сочинил музыку на слова полковника П. И. Баторина за сутки. 29 июня марш был исполнен в присутствии главнокомандующего Вооружёнными силами Юга России Антона Ивановича Деникина на банкете по случаю взятия Харькова белыми.

Правда, базовую часть мелодии марша он заимствовал из дореволюционной песни дальневосточных охотников «По долинам, по загорьям»; отдельные обороты взял из украинской «Розпрягайте, хлопцi, конi».

Кстати сказать, через десять лет руководитель Ансамбля красноармейской песни Александр Васильевич Александров мелодию «Марша Дроздовского полка» Покрасса положит в основу большевистской песни «По долинам и по взгорьям». Она выйдет в свет в таком авторстве: музыка А. Атурова, обработка А. Александрова, слова П. Парфенова (С. Алымова)...

Два дня Покрасс с Френкелем сидели в «музыкалке» театра «Кривой Джимми», вымучивая песню про будённовцев. Ничего путного долго не получалось. Дмитрий наигрывал всякие еврейские напевы, выуживая из них маршевые такты, Анатолий подбирал слова. И вдруг — эврика! — Покрасс поймал нужный ритм, и Френкель нашёл под него точные стихи. Песня зазвучала: «Мы — красные кавалеристы, / И про нас / Былинники речистые / Ведут рассказ...»

В то время в театр «Кривой Джимми» заглянул секретарь реввоенсовета 1-й Конной армии Сергей Николаевич Орловский — он хотел выяснить, чем этот театр мог бы быть полезен Красной армии. Покрасс и Френкель показали ему новую песню. Орловский повёл их в гостиницу «Палас-отель», где размещался штаб. Музыкант и поэт предстали перед командирами Будённым, Ворошиловым, Щаденко. В гостинице нашлось пианино, Дмитрий сыграл на нём свой «Марш», а Анатолий подпел слова. Ворошилов сказал: «А что, под коня подойдёт!»

«Марш» был одобрен. Будённый взглянул на Ворошилова:

— Композитору и поэту денег бы выдать, чай голодают, хотя бы по десять миллионов.

Деньги в то время были обесценены, и гонорар в несколько миллионов был скудным.

Ворошилов не возражал, но добавил:

— Уж если давать деньги, то нужно, чтобы настоящие знатоки проверили и дали заключение, насколько соответствует песня с точки зрения музыкальной; в Ростове ведь есть консерватория, вот пусть там и оценят.

Покрасс и Френкель в сопровождении двух бойцов-конников отправились в консерваторию. Её директор Михаил Фабианович Гнесин и группа профессоров прослушали песню в темпераментном исполнении Покрасса. «Это не музыка», — вынесли они приговор.

Но авторы и конники настаивали: «Песню похвалило командование Конармии, так что выдайте хорошее заключение».

Гнесин подписал одобряющий документ.

Дмитрия Покрасса зачислили в 1-ю Конармию на должность композитора. Он исполнял «Марш красной кавалерии» на митингах, собраниях, на привалах, концертах. Специально для этого в обозе возили на телеге пианино.

Ни слова, ни музыка «Марша» нигде тогда ещё не были напечатаны — он жил в эскадронах, его передавали из уст в уста. Только в 1922 году «Марш красной кавалерии» был положен на ноты композитором Львом Владимировичем Шульгиным как народная песня. Значительно позже будет признано авторство: музыка Дмитрия Покрасса, стихи Д’Актиля.

Френкель спустя годы говорил, что своего текста «Марша» в точности не помнит, но видит, что теперь он сильно изменён. По скромности поэт называл себя не столько автором, сколько «родоначальником» этой песни.

С «Марша красной кавалерии» Климента Ефремовича Ворошилова станут называть первым красным офицером. Этим признавался его высокий военный приоритет среди комсостава Красной армии.

Почему пальма первенства была отдана именно Ворошилову? Возможно, потому, что он был командиром РККА, раньше никак не связанным со старой Русской армией. И ещё потому, что он — настоящий народный военный вождь, понятный каждому красноармейцу. Он родился и вырос в рабочей среде низовой, буйной Российской империи. Его, простого шахтёрского парня, на военный путь поставила революция. Поставила не случайно. С. М. Будённый говорил о Ворошилове: «Бой — это стихия, что неотступно привлекала его. Там он дышал полной грудью». М. К. Левандовский: «В боях под Ростовом я видел его (Ворошилова. — Н. В.) всегда впереди всех».

Впервые комсостав Советской Республики был назван красными офицерами в приказе Реввоенсовета от 14 февраля 1918 года (то есть чуть ранее официального создания Красной армии) в связи с выпуском курсов по подготовке революционных командиров. Затем прошли выпуски 1-х Петроградских кавалерийских — 1 августа и 1-х Петроградских пехотных курсов — 15 августа 1918 года. Все выпускники — бывшие унтер-офицеры (сержанты) царской армии и лишь один, самый заслуженный из них, георгиевский кавалер Александр Ильич Трасков, был вахмистром (старшиной). В списке выпускников он значился красным офицером номер один.

Когда была создана регулярная Рабоче-крестьянская Красная армия, её командный состав, красных офицеров стали называть красными командирами — краскомами. Со временем первых красных офицеров забыли. Впоследствии большинство из них были репрессированы, в том числе и Трасков.

И вот появился новый красный офицер номер один, им был назван Ворошилов.

В период становления советской власти мнения о Ворошилове были противоречивыми.

Андрей Евгеньевич Снесарев, военный руководитель Северо-Кавказского военного округа и командующий отрядами, оборонявшими Царицын, в своей докладной записке на имя председателя Высшего военного совета писал: «Товарищ Ворошилов как войсковой начальник не обладает нужными качествами. Он недостаточно проникнут долгом службы и не придерживается элементарных правил командования войсками»[3].

Снесарева поддержал Ленин, выступая на VIII съезде РКП(б) в 1919 году. Он сказал, что Ворошилов виноват в приверженности к старой партизанщине, не может и не хочет бросить её.

А белоказачий журнал «Донская волна» в феврале того же 1919 года отзывался о нём иначе: «Нужно отдать справедливость Ворошилову, что если он не стратег в общепринятом смысле этого слова, то, во всяком случае, ему нельзя отказать в способности к упорному сопротивлению».

Унизительную характеристику Ворошилову даст глава РВС, нарком по военным и морским делам Лев Давидович Троцкий: «Ворошилов есть фикция. Его авторитет искусственно создан тоталитарной агитацией... Он остался тем, чем был всегда: ограниченным провинциалом без кругозора, без образования, без военных способностей и даже без способностей администратора»[4].

Ворошилов всегда стоял поперёк горла наркому Троцкому. Особенно он противился категоричным военным установкам Льва Давидовича во время обороны Царицына. В ответ на его распоряжения обычно телеграфировал в РВСР:

«Я считаю нужным исполнять те приказы, которые считаю правильными».

Присылаемых Троцким на Царицынский фронт военспецов Ворошилов отправлял «отдыхать» на баржу, чтобы не мешали.

1920—1925 годы ещё не были временем полновластия Сталина в РККА, не говоря уже обо всей стране. Поэтому он не мог повлиять на искусственный рост военного авторитета Ворошилова и тем более дать указание, чтобы признать его «первым красным офицером» РСФСР, а потом СССР.

Думается, было просто угодно Провидению, чтобы Покрасс и Френкель совершенно без чьего-либо веления написали песню «Марш красной кавалерии». И пошло гулять по стране «с нами Ворошилов, первый красный офицер».

После «Марша» появились новые песни о Ворошилове:

Снегами метель порошила, За Доном гуляла пурга — Не сдал командир Ворошилов Донецкие шахты врагам. Он выучил армию биться В суровых окопах войны — Не отдал он Красный Царицын Врагам пролетарской страны. Мы знаем, крепка наша сила, И если война впереди, Нас в бой поведёт Ворошилов, Товарищ, боец, командир[5]. ...Нас с тобою, Ворошилов, Жизнь походная сдружила, Вместе в бой летели вскачь: Вспоминает враг с тоскою Бой под Белой Калитвою, Бой под станцией Калач[6].

В 1935 году в СССР было введено высшее воинское звание «Маршал Советского Союза». Его получили Василий Константинович Блюхер, Семён Михайлович Будённый, Климент Ефремович Ворошилов, Александр Ильич Егоров, Михаил Николаевич Тухачевский. Ворошилова среди них сразу выделили, его стали называть «Первый маршал».

В 1930-е годы Сталин уже слыл Хозяином страны, и Ворошилов был под полным его влиянием. Он входил в самое ближайшее окружение вождя, считался его другом.

Теперь, наверное, были основания говорить о том, что авторитет Ворошилова раздувался тоталитарной агитацией.

РОДИНА — ШАХТЁРСКИЙ КРАЙ ЛУГАНЩИНА

Горемычное детство

От порога сторожевой будки до колеи «железки» — саженей десять, не больше.

Будка взгромоздилась на косогоре, внизу проходила Екатерининская железная дорога — участок между станцией Переездная и разъездом Волчеяровка. Неподалёку раскинулись сёла Бахмутского уезда Екатеринославской губернии, ближе всех Верхнее, Боровское, возле них протекала река Северский Донец.

Будка разделялась на две половины. Одна отводилась под всякий инвентарь, считалась технической, другая жилая — с окном, печкой — комнатка три на три метра.

В 1880—1881 годах на железнодорожной ветке Переездная — Волчеяровка путевым обходчиком работал Ефрем Андреевич Ворошилов. 37-летний Ефрем со всей своей семьёй обитал в тесной сторожке: женой Марией двадцати четырёх лет, детьми — сыном Иваном, ему шёл девятый год, и дочерью Катериной семи с половиной лет.

Семья пребывала в крайней бедности, перебивалась с хлеба на воду, едва сводила концы с концами.

Зимой 4 февраля (22 января по старому стилю) 1881 года она пополнилась третьим ребёнком, Мария родила второго сына. Во время крещения в церкви священник нарёк младенца Климентом. «Имя греческое, означает Милостивый, — сказал он родителям. — Господь даст ему благоденствие, поведёт по праведной стезе, а к вам придёт преуспеяние».

С рождением Клима преуспеяние в семью Ворошиловых не пришло, наоборот, нужда придавила ещё сильнее...

Климент Ефремович Ворошилов в своей книге воспоминаний «Рассказы о жизни», вышедшей в свет в 1968 году, напишет: «Давнее-давнее время — последние десятилетия XIX века. Немеркнущие картины родной природы — степные просторы Украины, Северский Донец, совсем не похожие друг на друга берега этой живописной реки. Здесь, на стыке Харьковской и бывшей Екатеринославской губерний (ныне Луганская область), суждено мне было родиться в бедной трудовой семье и провести свои детские годы — такие холодные и голодные и в то же время — такие светлые и радостные в моём ребячьем восприятии. Они оставили в моей душе неизгладимый след»[7].

Ворошилов называет населённые пункты: Рубежное, Северодонецк, Лисичанск, Нижнее, Вороново, реку Северский Донец и примыкающие к нему прибрежные участки земли. Там для него впервые открылся мир с его добром и злом, радостями и печалями.

Правый берег Донца в этом районе был покрыт лесами, кустарниками, меж ними — сочные луга. Почва правобережья плодородная, поэтому здесь испокон веков было развито земледелие.

Левый берег выглядел иначе. К самой реке неширокой — до версты — полосой примыкали рощи дуба, вяза, клёна, берёзы, липы и других лиственных пород. А дальше на большие расстояния простирались унылые жёлто-белёсые пески с вкрапленными в них небольшими озёрами.

На левобережье украинских сёл очень мало, в основном русские поселения, в которых сложился самобытный уклад, свои обычаи.

Родители Клима Ворошилова происходили из государственных российских переселенцев, которые никогда в крепостной зависимости не состояли.

Ефрем Андреевич Ворошилов родился в 1844 году в хуторе Воронов Старобельского уезда Харьковской губернии в большой крестьянской семье шестым по счёту сыном. Ворошиловы были прочно привязаны к хутору и никогда не покидали его. Особенно крепко вросли в свои хозяйства старшие братья Ефрема: Свирид, Василий и Иван. Несмотря на то что на песках было трудно заниматься хлебопашеством, они всё же приспособились выращивать рожь, ячмень, различные овощи, разводить скот, овец, птицу. Семьи Свирида, Василия и Ивана жили в целом в достатке.

По-другому сложилась судьба Ворошилова-младшего. С юного возраста он познал солдатчину. Отец отправил Ефрема раньше положенного срока служить в царскую армию вместо одного из братьев (в те времена законом допускалась замена рекрутской повинности брата братом).

После солдатской службы в 1866 году Ефрем возвратился в родной хутор и узнал, что он лишён земельного участка — основного средства существования крестьянина. В тот период на Украине бытовал закон: у тех, кто призывался в армию по рекрутчине, по месту их жительства изымался земельный надел (этот порядок был отменён лишь после 1867 года).

Пять лет Ефрем жил как неприкаянный. Подошла пора жениться, но куда он приведёт жену? Ни собственного дома, ни своего клочка земли, где бы он мог осесть. Зажиточные братья были в силах помочь Ефрему, но поддержки ему не оказали.

Он стал скитаться в поисках работы по сёлам, городам. Нанимался в помещичьи имения, перебивался подёнными заработками на шахтах и рудниках. Ефрем был горяч по натуре, и это сказывалось на его отношениях с хозяевами: он часто конфликтовал с ними, из-за чего приходилось оставлять работу.

В 1871 году он посватался к дочери Василия Агафонова, бедняка из села Боровское, вблизи которого располагался его родной хутор. Мария Васильевна была очень молода — пятнадцати лет от роду. Она была совершенно неграмотная, как, впрочем, и Ефрем. С детства знала лишь изнурительный труд в поле да хлопоты в родительской хате и во дворе.

Женившись на Марии, Ефрем, теперь вдвоём с женой, продолжал мыкаться в поисках лучшей доли.

Молодожёны мало подходили друг другу. Они во всём были разными: по возрасту — Ефрем старше Марии на 13 лет, по внешним данным — он суровый кряжистый бородач, она хрупкая девица с грустным лицом. Но особенно они не совпадали характерами. В Ефреме жил бунтарский дух, он был вспыльчив, самолюбив и нередко защищал своё человеческое достоинство от всяких обидчиков весьма примитивным способом — кулаками. Мария спокойная, набожная, молча сносящая все удары судьбы. Однако жили они без трений, никогда не скандалили. Была меж ними, наверное, и любовь.

Мария через девять месяцев замужества родила ребёнка, на второй год — ещё одного, на неё навалились тяжёлые заботы. Она не роптала, хотя было невыносимо трудно. На руках малые дети: их надо накормить, одеть, обуть, обиходить. Всё — на её плечах. На Ефрема особо не надеялась. За ним она не чувствовала себя как за каменной стеной. Он метался с одного места работы на другое, нередко месяцами оставлял жену и детей одних.

Климент Ефремович вспоминал: «Нужда, невзгоды и беспокойный характер отца тяжело отзывались на её (Марии Васильевны. — Н. В.) жизни, но она не склонила головы и, будучи обременённой семьёй, работала и по дому, и в наймах — была и прачкой, и кухаркой...»

В 1877—1878 годах приключилась Русско-турецкая война, и Ефрема призвали в армию. Более чем на два года осталась Мария с детьми без кормильца. Это время стало для них настоящим испытанием. Как они выжили, про то один Бог знает.

По возвращении Ефрема с войны положение в семье Ворошиловых мало в чём изменилось — нужда никуда не делась.

Семья росла. Кроме Ивана, Катерины, Климента появились ещё две девочки — Аня и Соня.

Климент Ефремович в «Рассказах о жизни» писал, что бедствование семьи никогда не прекращалось. Отец в силу своей неуживчивости непрестанно устраивал ссоры с хозяином или приказчиками, в результате чего сам бросал работу или его увольняли, и он на долгое время оставлял семью, пропадая в поисках хотя бы случайного заработка.

Как ни билась Мария Васильевна, но наступали моменты, когда дети начинали пухнуть от голода, в холода ходили полураздетыми. И тогда она темнела лицом, становилась ещё более молчаливой и посылала Клима и дочь Катю по миру — просить милостыню.

От тяжёлых условий жизни умерли старший сын Ворошиловых Иван и младшая дочь Соня. Климент Ефремович отмечает в воспоминаниях, что для них это было великое горе...