Ворошилов

Секретарь С. Рыжков»[27].

Театральный кружок для Клима Ворошилова и его сотоварищей был своеобразной вечерней школой. Он благотворно влиял на «дюмовскую» рабочую молодёжь, расширял её кругозор. К. Е. Ворошилов особо подчёркивал, что «кружок помог многим отрешиться от религиозных заблуждений, которыми так старательно затуманивали сознание народных масс служители церкви».

Веру в Бога Клим, работая на заводе ДЮМО, утратил не сразу. Став рабочим, он сильно изменился как внешне — это был уже не подросток, а вполне оформившийся юноша, так и внутренне — он осознавал себя самостоятельной личностью, на окружающий мир смотрел более критично, чем раньше. Но он продолжал искренне верить в божественное происхождение всего окружающего до прочтения очередной, случайно попавшейся книги, перевернувшей все его представления об устройстве мира.

Изложу в пересказе отрывок из «Рассказов о жизни» К. Е. Ворошилова.

Как-то Климу подвернулась небольшая книжка, и он словно прозрел — настолько убедительным и доказательным был её текст, не прямо, а косвенно опровергающий «сказки» о Сотворении мира, о рае и аде, о святых и ангелах. Это была книга французского астронома Камиля Николя Фламмариона «Популярная астрономия».

Он в ней прочитал, что Земля и другие планеты вращаются вокруг Солнца, а звёзды, усыпавшие ночное небо, — далёкие миры! Может быть, и там, в глубинах мироздания, существует жизнь, такая же как и на нашей планете Земля. И Климу вдруг показалось, что верить в Бога смешно и глупо. Ему хотелось кричать о своём открытии, и он побежал к Рыжкову.

Увидев возбуждённого Ворошилова, Семён Мартынович испуганно спросил:

— Что случилось, Клим?

— Вы читали «Популярную астрономию» Фламмариона?

— Читал. А в чём дело?

— Как же так? Вы, мой учитель... — прорвало Клима, — знали, наверное, не только об этой, но и о других таких же книгах, а их, очевидно, немало, и ничего мне ни разу о них не говорили. Вы слушали мои глупые рассуждения о Боге и даже ни разу не намекнули о том, что это все выдумки, вы, вы — мой друг!

Рыжков с трудом успокоил бывшего ученика.

После этого Клим ещё некоторое время будет настойчиво искать любые научные книги по естествознанию, о происхождении человека и вселенной, о различных явлениях природы. Рыжков познакомит его с учением Дарвина, и это окончательно разрушит в нём то, что с детства он познавал в Законе Божьем: о сотворении Адама, о Всемирном потопе и Ноеве ковчеге...

Клим Ворошилов с тех пор стал считать себя атеистом, которым и останется на всю жизнь.

По работе Ворошилов не был непосредственно связан с литейным цехом. Тем не менее у него сложились очень тесные отношения с группой рабочих-литейщиков, среди которых были Иван Алексеевич Галушка, братья Степан и Роман Побегайло, Дмитрий Паранич.

Сблизились они в столовой, где работала мать Клима Мария Васильевна. За общим столом они часто обменивались мнениями о заводских делах, различных событиях, происходивших в Алчевске и за его пределами. При этом всегда получалось так, что инициатива в беседе принадлежала Галушке. Иван Алексеевич был среди них самым старшим и по жизни более опытным. Приехал он на завод из Ростова-на-Дону. Из-за слабости здоровья у него были проблемы с поступлением на работу, но когда его всё-таки взяли в литейщики увидели, какой это замечательный специалист. Впоследствии он станет изобретателем — придумает специальный формовочно-модельный станок, значительно упрощающий и ускоряющий отливку различных металлических изделий.

Разговоры, которые вёл Галушка среди ребят, были не только о заводских делах, но и о положении рабочих в России и европейских странах, об источниках обогащения помещиков и капиталистов, о политическом бесправии трудящихся. По словам К. Е. Ворошилова, у него всегда находились примеры и факты, которые действовали очень убедительно. И хотя Галушка не делал никаких выводов, слушавшим его становилось ясно, что рабочие своим трудом создают богатство для хозяев и что вообще все богатеи и сам царь сидят на шее трудового народа и, как пауки, опутывают свою добычу и впрыскивают яд.

Вести такие разговоры в столовой, в бараках становилось всё опаснее, и тогда по предложению Клима местом сбора выбрали заводскую школу, где обычно после занятий проводились пробные прокаты сцен спектаклей членами театрального кружка.

— Там можно будет оставаться после репетиций, — уверял Клим. — Места для сбора достаточно, и новые ребята будут вливаться в группу; думаю, наши беседы их заинтересуют.

— Так-то оно так, — заметил Иван Алексеевич, — да не каждому мы свой разговор можем доверить. Это, во-первых, Клим, а во-вторых, мы не знаем ещё, как отнесутся к этому учителя школы.

Ворошилов сказал: среди преподавателей школы надёжные люди — учителя Уварова и Шустова, сестры Крюковы.

Галушка решил познакомиться с ними и вскоре убедился, что учителя сочувствуют рабочим. После этого сходки единомышленников Ивана Алексеевича Галушки стали регулярно проводиться в школе; но о них знал лишь строго определённый круг лиц.

Так возникла первая нелегальная группа рабочих завода ДЮМО — зародыш социал-демократической ячейки.

РЕВОЛЮЦИОНЕР С ЮНОСТИ

Кружок Галушки

Нелегальный кружок Галушки разрастался. В конце 1898 года к нему примкнули металлурги-рабочие Иван Алексеевич Придорожко, Павел Ильич Пузанов, Сергей Петрович Сараев, Антон Тимофеевич Сложеникин, конторщик Николай Фёдорович Иванов, фельдшер заводской больницы Василий Мануйлович Соколов и другие.

Болезнь Ивана Алексеевича Галушки усугублялась, он часто выезжал в Ростов, к семье. На время его отлучек кружком руководил Ворошилов.

В этот период Клима перевели из электромеханического цеха в чугунолитейный и поставили на ответственный участок — машинистом электрического крана. Чем это было вызвано? Ворошилов полагал, что перемещение было связано либо с его прилежанием в работе, либо с тем, что руководство заметило его стремление к расширению знаний в области электричества: он много читал и расспрашивал мастеров и начальника цеха об устройстве различных электрических машин. «Мне, несмотря на молодость, доверили весьма сложный производственный процесс разливки жидкого чугуна в литники заформованных опок, — писал он. — Обычно на эту должность определяли взрослых рабочих, и лишь после того, как они год-два походят в помощниках крановщика»[28].

Авторитет Клима среди рабочих поднялся на новую высоту. Товарищи по цеху стали обращаться к нему за разными советами. Кроме того, они видели в нём не только знающего специалиста, но и деятельного активиста, будущего лидера движения «дюмовцев» за свои права.

Конец XIX — начало XX века стало для Ворошилова временем интенсивного приобщения к политическим знаниям, к марксистской революционной теории. Как-то раз он вместе с Рыжковым встретился в Орловке — соседней с Васильевкой деревней — с двумя его коллегами — учителями земской школы братьями Седашевыми, Павлом Максимовичем и Дмитрием Максимовичем. У них он увидел журналы «Русское богатство» и «Русская мысль». Полистав журналы, Клим наткнулся на статью об учении Карла Маркса. О сущности его учения Ворошилов слышал очень немного, но личность Маркса и его политические воззрения его заинтересовали. У него появилось стремление узнать о Марксе и марксизме как можно больше.

Из очередной поездки в Ростов Иван Алексеевич Галушка привёз «Манифест Коммунистической партии» Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Клим прочитал его на одном дыхании. Многое в «Манифесте» ему было пока непонятно, но главную суть он уяснил так: сила рабочих — в их организованности. Рано или поздно рабочие совершат революцию, свергнут буржуев.

Эти выводы из «Манифеста» Ворошилов горячо пересказывал своим друзьям.

Чугунолитейный цех завода ДЮМО был в ту пору крупным металлургическим производством, вместе с тем очень тяжёлым и опасным. Работа литейщиков, в том числе и машинистов-крановщиков, требовала выносливости и особой точности. Например, крановщику нужно было следить за движением крана с грузом, особенно когда на подъёме или при спуске ковш был наполнен расплавленным чугуном. При малейшей оплошности жидкий металл мог сжечь в цехе всё живое.

Ворошилов находился в особой кабине, почти у перекрытия цеха, на самом верху. Он писал в мемуарах, что при заливке чугуна в формы вверх поднимались обильные испарения и газы, идущие из формовок. Было невыносимо жарко и душно. Всё это осложняло работу, и Клим постоянно боялся: если возвратятся головные боли, которые долго мучили его, он может потерять сознание, а это неизбежно приведёт к катастрофе, к гибели многих людей.

Клим стал бороться за улучшение условий труда крановщиков. Сговорившись с другими машинистами кранов, он регулярно заявлял протесты заводскому руководству, которое от них отмахивалось. В один из дней Ворошилов поставил начальнику цеха ультиматум: «Мы задыхаемся от скапливающихся газов и так работать дальше не можем. Если не улучшите условия, забастуем».

— Подумаешь, какие нежные! — огрызнулся начальник цеха. — Крановщики всегда так работали.

В следующую смену Ворошилов самовольно остановил кран и спустился вниз. Его примеру последовали другие машинисты-крановщики. Все работы в цехе застопорились.

Что последовало за этим демаршем? В цехе незамедлительно появился взбешённый начальник.

— В чём дело? Почему не на месте? — налетел он на Ворошилова.

— Сами туда полезайте, может быть, тогда поймёте, как сладко дышать отравленными газами, — спокойно заявил Клим. — Сколько раз вам говорили, что надо поставить вентиляторы.

— Молчать! — закричал начальник цеха. — Не хочешь работать — других вызовем.

— Можете вызывать, только и они вам то же самое скажут.

— Посмотрите, что выдумали, — взывал начальник цеха к окружавшим крановщиков формовщикам и литейщикам. — Работу срывают!

Но его никто не поддержал. Рабочие настороженно молчали, и лишь один из них сказал:

— Вентиляция не только им — всему цеху нужна.

Рабочие сочувственно зашумели, и это сыграло решающую роль.

— Ладно... — нахмурился начальник. Помолчав, добавил: — Устроим вентиляцию. — И Ворошилову: — Полезай в кабину, нечего зря время терять.

К концу смены в нескольких местах корпуса цеха были пробиты отверстия для отвода скопившихся у перекрытия газов. Сразу стало легче дышать. Несколько позднее были установлены и вентиляторы.

Так победно окончилась первая «крановщичья забастовка», как её назвали литейщики. Забастовку эту, естественно, связали с именем Ворошилова.

Первый раз Клим Ворошилов подвергся аресту на исходе 1898 года. В тот год на завод ДЮМО был назначен полицейский пристав Греков. Был он человеком недалёким, но ретивым. К рабочим относился высокомерно и придирчиво. Однажды он приехал к почтмейстеру и вёл с ним беседу возле дома, прямо на улице. Мимо них проходили молодые рабочие, человек десять—пятнадцать, среди которых был и Ворошилов. Все с поклоном поздоровались с приставом, кроме Клима. Греков возмутился непочтением к нему Ворошилова. Он подбежал к Климу и потребовал объяснить, почему тот проявил неучтивость.

Ворошилов так описал этот случай в автобиографии. «Я рассмеялся в лицо “начальству”, и оно с гневом вцепилось в мою рубашку, а я в свою очередь запустил руки за галстук озверевшего сатрапа. Почтмейстер и все мои товарищи исчезли, а я, с лёгкими, правда, тумаками, был водворён в каталажку. На второй день я был освобождён, но начались систематические преследования. Сначала за мной следили “тайно”, а затем открыто стали ходить по пятам агенты пристава...»

Постепенно Клим к слежкам привык и перестал обращать на них внимание. Через неделю в квартире, где он жил, был произведён обыск. Обыску подвергся и Семён Мартынович Рыжков. Его вызвали в Петербург в Министерство просвещения и потребовали прекращения сношений с Ворошиловым.

Месяц спустя у Ворошилова был произведён повторный обыск, и хотя ничего подозрительного не нашли, Клима тем не менее арестовали. Через несколько дней Греков был вынужден освободить его. Однако Ворошилов чувствовал, что «полицейская опека» над ним и его единомышленниками усилилась.

Откровенным гонениям был подвергнут Иван Алексеевич Галушка. Это принудило его постоянно скрываться от властей. Однажды он совсем исчез из Алчевска. Ему грозил не просто арест, а суд и тюрьма.

Накануне своего исчезновения Иван Алексеевич поручил членам кружка распространить среди дюмовцев листовку, подписанную Ростовским (Донским) комитетом Российской социал-демократической рабочей партии. Она призывала трудящихся к организованной борьбе против их классового врага — буржуазии. Так Ворошилов узнал о существовании в России социал-демократической партии. За листовками Ростовского (Донского) комитета появилась листовка Екатеринославского комитета РСДРП. В ней также говорилось о тяжёлом положении рабочих и необходимости решительной борьбы против капиталистов. Галушкинским кружковцам стало ясно, что где-то совсем близко от них зародилась и действует какая-то новая, большая революционная сила...

Потеряв из виду Галушку, пристав Греков решил нанести решающий удар по всем активистам тайного кружка на заводе ДЮМО. Охранка составила чёрные списки, и все, кто попал в них, были уволены с завода. В числе первых был уволен Ворошилов.

Для Клима начались бесплодные дни, месяцы в поисках работы. Позже он с горечью вспоминал, как было ему тяжко. Иной раз наступала такая безысходность, что белый свет был не мил.

Уехав из Алчевска, Ворошилов попытался поискать счастья в соседнем Луганске, где у него были знакомые и друзья по заводу ДЮМО, перебравшиеся на находившиеся там предприятия. Но они при самом искреннем расположении не могли ничем помочь: везде сокращалось производство, шли увольнения.

Клим провёл в Луганске неделю. Дальше его путь пролёг по разным городам Украины, юга России. Денег у него не было, он жил благодаря поддержке друзей. Обременять их своим иждивенчеством ему не позволяла совесть, потому он подолгу не задерживался в городах. Побывал в Екатеринославе, Александровске[29], Харькове, Ростове-на-Дону. Перемещался, вспоминал Ворошилов в последующие годы, зайцем в товарняках, на тормозных площадках, на крышах вагонов. Если же это не удавалось, шагал по шпалам или пыльному просёлку, ночевал под какой-нибудь раскидистой вербой или тополем, а зимой — в сараях, на сеновалах, в любом случайном жилье, куда пускали сердобольные хозяева.

Дольше всего он задержался в Ростове. Здесь его радушно встретил Иван Алексеевич Галушка. Разговоров было непочатый край. Галушка рассказал Климу, что в городе живёт ещё один их общий знакомый, рабочий-поляк Зенкевич. Иван Алексеевич пообещал, что они вместе с Зенкевичем поищут для него какое-нибудь дело. Найти ничего не получилось, ростовские власти имели «чёрный список», в котором числился Ворошилов как неблагонадёжный.

Полиция прознала о пребывании Клима в донской столице. Он перешёл на полулегальное существование — ночевал в разных местах и чаще всего у знакомых Галушки и Зенкевича. Но долго так продолжаться не могло, надо было уезжать из Ростова...

Мать Клима, Мария Васильевна, осталась в Васильевке одна, отец отсутствовал; он, как и прежде, искал где-то лучшей доли. Первые месяцы Мария Васильевна, после того как осталась без сына, бралась за любую работу, чтобы прокормить себя, но здоровье её слабело, и ей пришлось жить по очереди у своих дочерей. Младшая Анна к тому времени вышла замуж за Николая Андреевича Щербакова, работавшего, как и муж старшей дочери Екатерины Иван Иванович Щербина, на заводе ДЮМО.

Скитания

Перед Ворошиловым, оказавшимся без работы, остро стоял вопрос: что дальше делать?..

После того как он покинул Ростов, очередным пристанищем для него стал Таганрог. В городе, раскинувшемся на берегу Азовского моря, Климу, кажется, улыбнулось счастье: по протекции одного знакомого он устроился на небольшой котельный завод «Нельфиль и К°», который принадлежал бельгийской компании. Мастер по фамилии Стог, узнав о скитаниях Клима, сочувственно отнёсся к нему. Ворошилова приняли слесарем в ремонтно-механическую мастерскую. У него появилась слабая надежда как-то обустроиться.

Был разгар лета, земля благоухала, кругом яркая зелень. Живи и радуйся благодатной приморской природе! Однако радость Клима была недолгой. Через несколько дней его вызвали в контору завода, и тот же мастер-бельгиец, который принял его на работу, с грустной улыбкой объявил ему об увольнении. Он сказал, коверкая русские слова:

— Русская полицай нет корошо. Вам работай нет. — Увидев недоумение Клима, добавил: — Полицай приказ отказать.

На следующий день Ворошилову выдали причитающиеся за проработанное время деньги. Сумма посчитана верно, даже с небольшой прибавкой. Это постарался честный мастер-бельгиец.

И снова скитания по стране...

Более двух лет прошло с того дня, как Клим начал искать работу. Всё это время никакой связи с родственниками, товарищами он не имел. На третий год нестерпимо потянули к себе родные края — Васильевка, завод ДЮМО.

Ворошилов вспоминал: «Сколько дней я добирался до дому и что это была за дорога, не буду рассказывать. Приходилось менять поезда и убежища, мёрзнуть и голодать, терпеть унижения и оскорбления, но я добрался до цели и был безмерно рад этому. И даже задымлённый и пыльный воздух с привкусом заводской гари казался мне каким-то особенно приятным, и я вдыхал его полной грудью»[30].

По приезде в Алчевск Клим, соблюдая конспирацию, перво-наперво побывал у младшей сестры Анны, жившей с Николаем Щербаковым в Старой колонии. У Анны в то время как раз гостила мать. Вечером он незаметно пробрался к дому, где над цокольным этажом, наполовину уходившим в грунт, располагалась квартира Щербаковых.

Встреча с родными была радостной и в то же время болезненной: столько времени не виделись, ничего не знали друг о друге. Особенно тяжело перенесла её Мария Васильевна.

Анна выставила на стол скромное угощение. Окна квартиры глядели во двор, и Клим, сидя у стола, вдруг заметил за занавеской человека. Это был старый знакомый, полицейский агент по кличке Москва, числившийся на заводе ДЮМО рабочим-вальцовщиком и следивший в последние годы за членами кружка Галушки.

Клим ничем не выдал, что обнаружил слежку. Он незаметно предупредил Николая Щербакова о незваном госте. Тем не менее Москва почувствовал, что его засекли, и незамедлительно скрылся из виду.

Клим быстро оделся, простился с родными. Надо уходить, к Щербаковым может нагрянуть полиция.

Оказавшись на улице, Ворошилов едва не столкнулся нос к носу с Москвой, который на минуту раньше успел выскочить за ограду.

Из Старой колонии дорога вела к заводу через Новую. Ворошилов и Москва шли друг за другом по деревянному тротуару, отделённому от дороги глубоким кюветом.

Вечер был ещё непоздний, на улице то там, то тут появлялись люди. Ищейка с видом прогуливавшегося человека безмятежно шагал по тротуару, помахивая толстой суковатой палкой. Климу захотелось взглянуть на шпика поближе, и он прибавил ходу. Поравнявшись с ним, окинул его презрительным взглядом с головы до ног, тот остановился, отвернулся в сторону, как бы рассматривая что-то. Клим двинулся дальше и тотчас ощутил сильный удар палки по голове и руке, которой инстинктивно прикрылся. Это и спасло его от верной гибели.

Он упал в кювет. Москва продолжал бить Ворошилова палкой с тротуара по чём попало. Клим как мог увёртывался от ударов, не в силах подняться с земли.

В этот момент неподалёку оказалась группа заводских парней: ребята шли с гармошкой и пели песни. Полицейский ищейка испугался и кинулся бежать. Парни увидели в кювете бесчувственного Клима, подняли его и понесли в колонию.

Очнулся Клим в комнате на диванчике. На него тревожно смотрели сестра Катя и её муж Иван.

— Пришёл в себя. Слава богу! — выдохнула облегчённо Катя.

Среди молодых рабочих ДЮМО, подобравших избитого, нашёлся один, который признал в нём родственника Щербины. Он работал вместе с Иваном Ивановичем, нередко бывал у него в семье и видел там Ворошилова...

Две с лишним недели пролежал Клим пластом в доме старшей сестры. Полиция его не искала, наверное, там понадеялись, что усердием агента Москвы Ворошилов теперь надолго прекратит подрывную антигосударственную деятельность.

К Климу наведывались товарищи, рассказывали о заводских новостях. В основном эти посещения происходили поздним вечером или ночью.

Постепенно молодой организм набрал силы. Через месяц Ворошилов начал ходить по квартире, а затем стал прогуливаться во дворе.

Мария Васильевна глубоко переживала случившееся с сыном. Она не отходила от него ни днём ни ночью. Первые дни неотлучно проводила у его постели, молила Бога, чтобы он помог подняться Климушке...

Как-то в одно посещение Клима заводскими товарищами он узнал от них новость: убит агент Москва. Его нашли с проломленной головой в глухом переулке Юрьевки.

Ворошилов окончательно выздоровел. Оставаться дальше в районе завода ДЮМО ему было нельзя. «И не только из-за опасности снова оказаться в лапах полицейских, — писал позже Климент Ефремович. — Здесь по-прежнему невозможно было устроиться на работу. Товарищи посоветовали мне поехать в Луганск. Это, пожалуй, было разумно: там у меня были знакомые по совместной работе в Алчевске. С некоторыми я переписывался»[31].

Друзья помогли купить билет, и он, распрощавшись с родными, уехал из Алчевска.

Луганск в конце 1890-х годов уже слыл одним из крупных промышленных центров Украины. Здесь за последнее время выросло много мощных предприятий. Наиболее крупными из них были паровозостроительный завод немецкого капиталиста Гартмана, патронный завод, трубопрокатный завод Попова, гвоздильный и костыльный заводы.

Приехав в Луганск, Клим первые дни жил в семье портного, еврея по национальности (в «Рассказах о жизни» К. Е. Ворошилов сожалел, что его имени и фамилии не помнит). В семью портного его пристроил старый друг Сергей Петрович Сараев. Они вместе работали на заводе ДЮМО, состояли в подпольном кружке Ивана Алексеевича Галушки.

Сергей Петрович работал на гартмановском паровозостроительном заводе. Он уверил Клима, что сделает всё возможное, чтобы помочь ему устроиться на работу.

— На заводе Гартмана трудится около семи тысяч человек, — говорил Сараев. — Работа ведётся не только днём и вечером, но и ночью, и очень часто в воскресные и праздничные дни. Так что трудовые руки здесь всегда нужны.