Сергей Довлатов. Остановка на местности. Опыт концептуальной биографии

«Среди туристов Довлатов пользовался большой популярностью – и популярность эта была… вполне заслуженной. Сережа никогда не халтурил – это было очень ценно. Работа экскурсовода не была его призванием ни в коей мере, но талантливый и добросовестный человек халтуры не допускает в любом деле. Он всегда хорошо знал текст. К тому же Довлатов, как известно, был красавец и обладал прирожденным даром рассказчика. Его слушали открыв рот, и он был всеобщим любимцем».

«Он производил очень сильное впечатление: красивый человек богатырского телосложения, с большой черной бородой, глаза с огоньком. Его остроумие и обаяние, безусловно, привлекали окружающих. Наверное, поэтому он был так популярен в заповеднике. К тому же в советское время все экскурсии должны были соответствовать методичке, а он никогда методичек не признавал и говорил то, что думал. Слушали его внимательно, с большим удовольствием. Я видел: туристы от него ни на шаг не отходили. В заповеднике к нему тоже в целом относились доброжелательно. Его обаяние, его знания, его парадоксальный ум – все это нам импонировало».

«Знание экскурсионного материала, которое в необходимом минимуме Довлатов, конечно, имел, было вовсе не главным в его экскурсии… Нокаутирующее воздействие на публику оказывало появление перед ними огромного супермена, в строгом лице которого ничего приятного экскурсанты для себя обнаружить не могли – к экскурсиям, экскурсантам, как ко всему коллективному и массовому, Довлатов относился с великим отвращением.

Служебная необходимость, правда, заставляла это чувство прятать, но краешек его всегда оказывался виден. Возможно, отчасти и преднамеренно».

«Говорили, что он недостаточно благоговеет перед Пушкиным. Действительно, к тому культу Пушкина, который был у нас, он относился с большой долей иронии. Он высмеивал наше восторженное отношение к Пушкину, которого мы, может быть, еще не совсем понимали и знали. Мы преклонялись по традиции – и это ему не нравилось. Он старался сам постичь Пушкина, пропустить через себя. Сережа понимал, что Пушкин – очень разносторонний человек, он не может быть определен тем лишь направлением, которое указывали наши методички. Поэтому Сереже было смешно наше раболепное благоговение перед Пушкиным».

Сергей отвечает им кивком головы.

Видит, как вездесущий Марков предлагает туристам здесь же, в ресторане, приобрести снятые им во время экскурсии и уже проявленные и отпечатанные снимки – вот они улыбаются на фоне памятника Пушкину скульптора Белашовой, вот – у могилы поэта, а тут – на лестнице в Святогорском монастыре и так далее. На некоторых фотографиях можно увидеть огромного бородатого человека. Он хмур, вид его мрачен. Вполне возможно, что именно эти карточки посетители заповедника сочтут неудачными, бракованными, потому что этот человек так диссонирует с общим приподнятым настроением пушкинского праздника.

Например, посетитель Михайловского из Москвы привезет к себе домой на Арбат стопку этих фотографий, будет показывать их своим друзьям, и все его, конечно, будут спрашивать, а кто это на заднем плане такой мрачный, он что, не любит Пушкина? А посетитель будет отвечать, что это экскурсовод, которого зовут Сергей, что он провел очень интересную экскурсию, а теперь, вероятно, устал. «Такой-то здоровяк и устал? – будут недоумевать зрители фотокарточек. – Нет, скорее всего, ему все-таки не нравится Александр Сергеевич, и он не может этого скрыть». Тогда раздосадованный посетитель Михайловского спрячет фотографические карточки в ящик стола, где он хранит письма от родственников, живущих в Свердловске.

Пройдут годы, и все содержимое этого письменного стола – фотографии, почтовые открытки, письма – окажется на помойке, но сейчас об этом никто не знает, потому что никому не дано знать, что его ждет впереди…

Сергей достает из кармана блокнот и, пока Валера Марков маневрирует у стойки бара, записывает в него следующее: «Когда я был маленьким, то страшно завидовал взрослым, которые имели основания заглядывать в почтовый ящик и время от времени доставали оттуда письма, украшенные пестрыми марками и таинственными штемпелями. Высокое право писать и получать письма казалось мне недосягаемой привилегией зрелости. Лет до десяти я вообще не получал писем, а затем побывал летом 52-го года в пионерском лагере «Артек», познакомился там с мальчиками разных национальностей, и после этого раза два-три в год получал письма то из Средней Азии, то из Прибалтики, то с Украины примерно такого содержания: «Я учусь на пятерки и четверки, активно занимаюсь физкультурой, ухаживаю за зелеными насаждениями, два раза прочитал книгу «Мальчик из Уржума», в нашем городе много достопримечательностей, с пионерским приветом – такой-то». Иногда эти письма заканчивались неформальной фразой: «Жду ответа, как соловей лета».

В конце концов эта переписка заглохла, и я опять несколько лет почти не получал писем, если не считать двух-трех посланий от моих одноклассниц, в которых говорилось: «Давай вместе слушать пластинки Рашида Бейбутова», или «Кто, по-твоему, выше, Пушкин или Маяковский?».

Подходит сияющий Марков, потому как поход за источником вдохновения завершился успешно.

– Скажите, Валерий, а кто, по-вашему, выше, Пушкин или Маяковский?

– Как коренной житель Пушгор, отвечу – безусловно, Пушкин, – не теряется Марков, – но как гражданин страны победившего социализма, вне всякого сомнения, Маяковский – «лучший и талантливейший поэт нашей советской эпохи», как говорил известно кто.

– Зачтено, прошу садиться.

Марков занимает свое место у стола, и приватное общение продолжается.

Тем временем из противоположного конца ресторана начинают раздаваться фортепьянные пассажи.

Откинувшись на спинку стула, Сережа запевает:

Я помню вальса звук прелестный,Весенней ночью, в поздний час,Его пел голос неизвестный,И песня чудная лилась…

Оставшиеся немногочисленные посетители ресторана затихают. Переглядываются. Они не ожидали, что их экскурсовод обладает такими красивым драматическим баритоном.

Процесс

В 1977 году в жизни Сергея Довлатова начали происходить события, которых он ждал и к которым шел. В американском издательстве Ardis Publishing (более известном в СССР как «Ардис») была опубликована его «Невидимая книга».

В 11-м номере журнала «Континент» (Париж) вышел рассказ Довлатова «По прямой».

А в 14-м номере журнала «Время и мы» (Тель-Авив) были напечатаны два текста Сергея – «Голос» и «На что жалуетесь, сержант?».

О Довлатове заговорили.

На него обратили внимание.

И не только читатели самиздата и тамиздата…

По логике вещей, следовало торжествовать – к 36 годам (возраст для русского прозаика весьма молодой) издать книгу в Штатах и опубликоваться сразу в двух известных журналах на Западе было многообещающим дебютом.

Однако что-то мешало Сереже с оптимизмом смотреть в будущее и праздновать победу.

Довлатов писал:

«В детстве я был невероятным оптимистом. В дневнике и на обложках школьных тетрадей я рисовал портреты Сталина. И других вождей мирового пролетариата. Особенно хорошо получался Карл Маркс. Обыкновенную кляксу размазал – уже похоже…

Маршируя в пионерских рядах, я не щадил голосовых связок.

Я рос оптимистом. Мне говорили:

«Жить стало лучше, жить стало веселее!»

Я верил.

Вспоминается такой задорный марш:

Мы будем петь и смеяться, как дети,Среди всеобщей борьбы и труда…

Эти слова я выкрикивал десятки раз. Выкрикивал, выкрикивал, а потом задумался. Что же это получается? Все кругом работают, а мы поем и хохочем, как слабоумные…

В общем, стал мой оптимизм таять. Все шло – одно к одному. Деда расстреляли. Отца выгнали с работы. Потом меня – из комсомола. Потом – из университета. Потом – из Союза журналистов. И так далее. Потом оказалось, что далее – некуда… И пессимизм мой все крепчал.

Окружение мое тоже состояло из людей печальных».

Привычка превращать свою жизнь в анекдот, в цирковое представление лежала на поверхности, была своего рода защитной реакцией того второго Сережи Довлатова, который хотел спрятаться от толпы собутыльников, подруг, литературных чиновников и прочей публики, которая, как только он выходил из дома на Рубинштейна, накидывалась на него, не давая возможности побыть одному. Опять же, разрываясь между мамой, Леной, Асетриной, мучаясь от хронического безденежья и влезая в долги, Довлатову только и оставалось, что придумывать про себя какие-то несусветные басни, чтобы сквозь них не было никакой возможности продраться и залезть к нему в душу.

Итак, первые публикации на Западе состоялись, но почему-то слава, деньги и возможность спокойно заниматься своими делом так и не пришли.

Сергей скажет о себе в это время: «В общем, я совершенно не изменился. Такой же беспомощный, замученный комплексами человек».

Да, теперь можно было глубокомысленно заявлять, что тебя признали на международном уровне, что ты теперь почти диссидент, потому что связался с «предателями родины», и что тебе глубоко наплевать на то, что тебя не печатают в родном городе. Однако все это было пустыми словами, за которыми ничего, кроме обиды на всех и собственной нереализованности, не стояло.

Сережа был не таким, если уж на кого он и обижался, то только на самого себя.

Один Довлатов начинал обвинять другого Довлатова в лени и склонности идти на компромисс, в зависимости от чужого мнения и пагубных привычек, в инертности и упрямстве.

И не было этой «достоевщине» конца и края.

Сергей «шел по Ленинграду… в мутной, как рассол, Фонтанке тесно плавали листья… мимо проплывали газеты на фанерных стендах. Обесцвеченные дождями фасады. Унылые деревья в скверах. Зеленые скамейки. Головные уборы, ларьки, витрины. Ящики из-под картошки. Мечты, надежды, грустные воспоминания» (из повести Довлатова «Иная жизнь»).

Вот, например, такое: «Это было сразу после войны. В квартиру постучался нищий. Накануне праздновали мамин день рожденья. Все решили, что вернулся Мухолович доедать заливное. Мама отворила дверь, растерялась. С тревогой оставила нищего в прихожей, где лежали меховые шапки. Дрожащими руками налила стакан «Алабашлы».

Нищий ждал. Он был в рваном плаще. Следов увечья не было заметно.

Нищий молчал, заполнив собой все пространство отдельной квартиры. Гнетущая тишина опустилась на плечи. Тишина давила, обжигала лицо. От этой тишины ныл крестец.

Мама вынесла стакан на чайном блюдце. Нищий, так же глядя в пол, сказал:

– Я не пью, мамаша. Дайте хлеба».

Гнетущая тишина.

Тишина давит.

Впрочем, тишина может быть и другой – умиротворяющей, например. Тут все зависит от того, в каком душевном состоянии ты находишься.

А еще постоянно звонил телефон, и все поздравляли с книгой и публикациями. Разумеется, в завуалированной форме.

Напечататься на Западе в 70-х – 80-х, как и выехать из СССР в эти же годы, было, говоря словами Грибоедова, целой комиссией. Если об отъезде из страны мы уже рассказывали на страницах этой книги, то о публикации в так называемых эмигрантских изданиях стоит сказать особо.

Первая проблема, перед которой сталкивался опальный автор, – переправка рукописи на Запад.

Начало это сложной процедуре было положено Борисом Леонидовичем Пастернаком еще в 1959 году. Эпопея по вывозу «Доктора Живаго» из СССР выглядела следующим образом: первый экземпляр писатель передал польскому писателю и переводчику Земовиту Федецкому, второй экземпляр ушел литературному агенту Серджо Д’Анджело, третий экземпляр Борис Леонидович передал философу и переводчику Исайе Берлину, который навестил поэта в Переделкине, четвертый экземпляр уехал во Францию с переводчицей Элен Пельтье, и, наконец, пятый экземпляр писатель передал французской переводчице Жаклин да Пруайяр.

Как видим, контакты с переводчиками и славистами открывали перед писателем возможность переправить текст за границу под предлогом научной работы с ним и его перевода на иностранный язык.

Еще одним вариантом вывоза рукописи на Запад была ее отправка дипломатической почтой. Это вариант был наиболее сложным в исполнении, потому что априори предполагал контакт с МИДом, а также одним известным ведомством, и результаты такой отправки могли быть самыми неожиданными.

Наконец, был возможен вывоз текстов самостоятельно во время поездок в страны социалистического лагеря (была у советских людей, не у всех, разумеется, такая возможность) и передача их третьим лицам. Этот вариант, впрочем, был наиболее опасным и мог закончиться уголовным преследованием.

На вопрос, как Сергей переправил свои сочинения в Штаты и Европу, в книге «По дороге в Нью-Йорк. (Письма из Вены), – Сергей Довлатов: творчество, личность, судьба» (составитель А. Ю. Арьев) ответ звучит весьма уклончиво: «Благодаря «голосам» и книгам, идущим с Запада, копилась и оседала в сознании информация, которая побуждала к действиям. «Ардис», «Грани», «Континент», «Время и мы» – столько возможностей не печатающемуся у себя в стране автору быть опубликованным! Надо только переправить рукопись. Возможности стали изыскиваться и нашлись. Приехало в Ленинград даже издательство «Ардис» во главе с Профферами. Они увезли в Америку рукопись «Невидимой книги». Однако как именно произошел контакт Довлатова или его представителя с Профферами, мы не знаем.

Американское книжное издательство «Ардис» было основано в 1971 году супругами Карлом и Эллендеей Профферами в Мичигане и специализировалось на публикации русских авторов, по тем или иным причинам не имевших возможности печататься у себя на родине, а также на переиздании русской классики XX века, опубликованной в СССР в сокращенном виде по цензурным и политическим соображениям.

В «Ардисе» Довлатов оказался в одной компании с Василием Аксеновым, Владимиром Войновичем, Андреем Битовым, Сашей Соколовым, Львом Копелевым, Иосифом Бродским, Юзом Алешковским.

Но если «Ардис» принципиально не ставил перед собой общественно-политических задач, то такие издания, как «Континент», «Грани», «Время и мы», «Посев», «Синтаксис», наряду с публикацией прозы и стихов печатали публицистику и политическую аналитику, имевшие, разумеется, крайне антисоветскую направленность.

Советский литератор, вышедший под обложкой этих журналов, автоматически зачислялся в ряды диссидентов и «предателей родины».

В частности, литературный, религиозный и публицистический журнал «Континент», орган российского и общеевропейского антикоммунистического движения, начал издавать в Париже в 1974 году прозаик, поэт, редактор Владимир Емельянович Максимов.

Личность яркая и неоднозначная. Вне всякого сомнения, достойная особого упоминания.

О себе в «Автобиографическом этюде» Максимов сообщал следующее: «Родился в Москве, в семье рабочего салицилового завода, в Сокольниках…

До ухода из дома успел закончить четыре класса 393-й московской общеобразовательной школы. Бродячая юность несколько раз прерывалась краткосрочными «остановками» в детприемниках (Славянск, Батуми, Кутаиси, Тбилиси, Ашхабад, Ташкент) и колониях (Кутаиси, Ашхабад, Ташкент, Шексна), откуда, как правило, благополучно (кроме Шексны) бежал. Из горького опыта пребывания в детских исправительных учреждениях, унифицированных по системе Макаренко, вынес твердое убеждение: всякая, даже самая заманчивая система, оказываясь в руках фанатичных апологетов, становится орудием преступления. Ничего более жуткого ни до, ни после мне уже переживать не приходилось, хотя впоследствии жизнь не баловала меня райскими кущами. Шестнадцати лет от роду получил семь лет и после недолгого ожидания в Таганской тюрьме отправлен по этапу в Шекснинскую трудовую колонию, из которой вскоре пытался бежать, но был схвачен, а затем, в бессознательном уже состоянии, передан на экспертизу в Вологодскую областную психиатрическую больницу, признан здесь невменяемым и сактирован (списан по состоянию здоровья), как говорится, вчистую…

Крайняя семейная нищета, обусловленная ежедневной борьбой за существование, не располагала к сердечной доверительности, и, наверное, поэтому сколько-нибудь прочной душевной близости с матерью у меня так и не возникло (отец В. Е. Максимова был репрессирован в 1933 году, в 1939 освобожден, погиб на фронте в 1941 году). Наибольшее влияние на мое формирование оказал дед по материнской линии, потомственный железнодорожник Савелий Ануфриевич Михеев, с которым я провел значительную часть детства».

В 1961 году Максимов дебютировал в «Тарусских страницах» у Константина Паустовского.

В 1963 году он был принят в Союз писателей СССР и вошел в редколлегию журнала «Октябрь» по рекомендации Всеволода Кочетова.

Романы Максимова «Карантин» и «Семь дней творения» не были приняты ни в одном официальном издательстве и получили распространение в самиздате.

В 1973 году писатель был помещен в психиатрическую больницу, а в 75 году выехал из СССР во Францию.

Лишен советского гражданства и, соответственно, был изгнан из СП СССР.

В первой половине 90-х Владимир Максимов публиковался в газете «Правда» с критикой Бориса Ельцина и проводимого им политического курса.

Скончался он в 1995 году в возрасте 64 лет.

Похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

Появление Максимова в Париже в 75 году в качестве главного редактора литературно-публицистического и религиозного журнала для многих стало фактом во многом неожиданным, однако именно его стараниями довольно быстро «Континент» превратился в ведущее периодическое издание «третьей волны» русской эмиграции.

Однако вскоре там же, в Париже, возник журнал «Синтаксис» (главный редактор Андрей Синявский), составивший жесткую оппозицию «Континенту». Взаимные обвинения Максимова и Синявского в связях с КГБ стали общим местом их нескончаемой и весьма резкой полемики (следует заметить, что эта тема вообще была крайне популярна в эмигрантской среде). Разумеется, никаких доказательств полемистами приведено не было, но само направление спора, думается, имело под собой определенную почву.

Дело в том, что неуклонный рост русской литературно-художественной диаспоры (если возможно такое словосочетание) в Европе и Америке требовал от комитета повышенной активности, поиска новых форм контроля за выехавшими из страны литераторами, а также вербовки новых персонажей на местах для решения продиктованных внешнеполитическим курсом СССР задач.

Андрей Синявский, Виктор Некрасов, Александр Солженицын, Владимир Максимов, Юлий Даниэль, Наталья Горбаневская, Вадим Делоне, Александр Галич, Анатолий Кузнецов, Саша Соколов, Эдуард Лимонов, Лев Копелев, Наум Коржавин, Юз Алешковский, Леонид Бородин, Георгий Владимов, Владимир Войнович, Борис Хазанов, Александр Зиновьев, Юрий Мамлеев, Василий Аксенов…

Перед нами далеко не полный список бывших советских писателей, поэтов и журналистов, покинувших СССР в 70-х годах и сформировавших в англоязычной среде абсолютно уникальное русское литературное сообщество со своими журналами, издательствами и, самое главное, со своим читателем. Разумеется, советская пропаганда представляла каждого из них предателем и отщепенцем, который погнался за «длинным рублем» (долларом) и покинул свою Родину в поисках выгоды и сомнительной славы.

Однако, невозможно было не согласиться с тем, что порой тексты, публиковавшиеся в «Посеве» и «Континенте», в «Ардисе» и в ИМКА-Пресс, не уступали, а порой и превосходили по качеству, глубине и оригинальности тексты, выходившие в «Новом мире» и «Октябре», в «Советском писателе» и «Молодой гвардии». И наоборот, публикации в «Дружбе народов» и «Даугаве», «Сибирских огнях» и «Знамени» обращали на себя внимание далеко за пределами Союза.

Очевидно, что писатели-эмигранты и писатели страны-метрополии (СССР в данном случае) составляли собой единую языковую ойкумену, вольно или невольно ставившую русскую литературу выше идеологических и политических барьеров.

Так, например, Виктор Некрасов и Чингиз Айтматов, Борис Хазанов и Анатолий Ким, Саша Соколов и Валентин Распутин, Леонид Бородин и Виктор Астафьев были частью единого литературного процесса, для которого не существовало виз и буферных зон, и не замечать это, а уж тем более воевать с этим, было глупо и бессмысленно.

По сути, на Западе сформировалось (вернее сказать, на базе издательств и журналов было сформировано) некое подобие Союза писателей СССР, где были свои «секретари правления», идеологи, своя система распределения благ, а та или иная группировка лоббировала своих и топтала чужих. Например, хорошо известно о противостоянии кланов, если угодно, Солженицына и Бродского. Поскольку большинство писателей-эмигрантов были членами СП СССР, а стало быть, в совершенстве владели навыками ведения подковерной литературной борьбы, то советские писательские склоки с успехом были перенесены на новую почву, правда, теперь став склоками антисоветскими.

Разумеется, конфликты и противостояния в писательской среде были на руку как советским, так и западным спецслужбам.

По воспоминаниям фотографа Нины Аловерт, во взаимоотношениях Владимира Максимова и Сергея присутствовали «некоторые трения», хотя рассказ Довлатова и был напечатан в «Континенте» (Максимов высоко ценил Сергея как прозаика). Вполне возможно, что Владимир Емельянович заочно представлял себе Довлатова другим – суровым, мрачным, бывалым мужиком, непримиримым борцом с совдепией.

Однако Сережа оказался не таким…

Из повести Сергея Довлатова «Заповедник»:

«Обидно, парень – наш. Нутро здоровое… Парень далеко зашел. Сотрудничает в этом… ну… «Континентале». Типа радио «Свобода»… Литературным власовцем заделался не хуже Солженицына».

Этот воображаемый разговор с особистом в райотделе милиции происходит, как мы помним, уже во время второго приезда Довлатова в Пушгоры. Теперь, что и понятно, творчеством Сергея интересуются не только его питерские и таллинские друзья.

Интерес к нему проявляет «контора».

Причем интерес особого свойства – тема с «посадкой» или отъездом (на выбор) становится все более актуальной.

Каким образом рассказ Довлатова попал в «Континент» (впрочем, как и во «Время и мы», издатель Виктор Перельман), нам неизвестно, однако, запуская этот проект, говоря современным языком, Сергей не мог не понимать, какими последствиями он может быть чреват.

И последствия эти не заставили себя долго ждать.

По возвращении из Пушгор в Ленинград, которое в очередной раз не стало радостным, Довлатова начали «прессовать».

Все закончилось задержанием и мордобоем.

Из письма Тамаре Зибуновой:

«Это письмецо сразу же истреби. И сведения не разглашай. Дела обстоят так. Последние три-четыре недели ощущался заметный нажим. Опрашивали знакомых. Тех, кому я должен быть антипатичен. Чтобы охотнее давали показания. Как и в твоём случае. И снова ошиблись. Затем меня поколотили среди бела дня в милиции. Довольно ощутимо. Дали подписать бумагу, что я оказывал “злостное сопротивление”. Чего не было и в помине. Я подписал, а то снова начали бить. И вышибли передний зуб. Эта бумага с моей подписью/ если они захотят/ – 91 статья, до 5 лет. После меня вызвали и отечески спросили: чего не едешь. Я сказал – нет вызова. Да и не решил ещё. Они сказали, не надо вызова. Пишите, мол, хочу соединиться в Риме с женой. Я говорю: нас развели в 71 году. Что же я, в СССР восемь лет не соединялся, а теперь вдруг соединюсь в Риме. Они говорят: ваш развод – формальность. А мы не формалисты. В общем, я написал это дурацкое заявление. Знаменитый Боков поставил резолюцию – оформить. Я начал собирать документы. О мотивах “ехать не ехать” писать не буду. Тебе всё расскажет Витя. И о дикой абсурдной бюрократической процедуре собирания документов. Я никогда этим не занимался. Всюду путаница. Всюду хамят. Сплошной и нескончаемый Кафка… То, что меня выпустят, не гарантировано… Короче, пока всё туманно. Но скоро всё прояснится. Я ко всему готов. Ещё раз настоятельно прошу, записку эту уничтожь. И сведения не разглашай. Будут интересоваться, говори: едет, собирает документы. Подробностей не знаю. Спасибо тебе за всё».

Вот и пригодилось знание, ведь, когда читал Вере Федоровне Пановой книги из ее библиотеки, читал и Франца Кафку, разумеется, этот небольшой томик издательства «Прогресс» 1965 года выпуска – роман, новеллы, притчи.

Но не мог и предположить тогда, что нечто подобное может произойти и с ним.

Иначе говоря, что «Процесс» может произойти с каждым.