Сергей Довлатов. Остановка на местности. Опыт концептуальной биографии

Перелистывает записные книжки.

Вспоминает те или иные эпизоды.

Курит.

Заправляет в печатную машинку лист бумаги.

Просит ему не мешать, и ему не мешают, потому что уже давно привыкли к тому, что, когда Сережа пишет, в доме должна быть абсолютная тишина.

Интересно, что в парке Дома творчества писателей в Коктебеле именно в эти годы висел плакат – «Тише! Работают писатели». Довлатов, конечно, не знал о его существовании, но подсознательно чувствовал, что статус настоящего литератора кроется в его умении абстрагироваться от окружающих, не замечать их, быть другим, возвышаться над толпой критиков, редакторов и цензоров, а еще быть снисходительным к читателю, которой порой тоже, честно говоря, не всегда оправдывал его ожидания.

Другое дело, что, когда выходил из этой своей самодельной «башни Вячеслава Иванова» на углу Таврической и Тверской, становился другим человеком.

Вот, например, как сейчас, когда у Чванова Александр Иванович Куприн заказал ухи ершовой с расстегаями, мясо холодное с дичью, филе, соте с шампиньонами, разварную стерлядь с овощами, горячие пирожки, соленья и штоф водки.

Выпили (водка легла на «Агдам», как всегда, замысловато), немедленно закусили, и разговор тут же обрел плавное течение.

Александр Иванович стал рассказывать Сереже о своем детстве, которое он провел с маменькой во Вдовьем доме на Кудринской площади в Москве. Безобразничал тут самым что ни на есть отчаянным образом, однажды, например, без билета пробрался в зоологический сад, дабы посмотреть, как в неволе обитают разные дикие животные – лисы, медведи, волки, наконец, но был пойман бородатым, похожим на ассирийца сторожем и возвращен своей родительнице с назиданием. В наказание же маменька привязала маленького Сашу за ногу…

– Вот за эту самую ногу, можете ли себе представить, Сергей Донатович!

…к чугунной ножке кровати, чтобы он не смог убежать, разбойник такой!

Довлатов слушал великого русского писателя, на которого его находили похожим, или это он сам так хотел походить на него, и задавал себе вопрос, а почему он никогда не пишет о своем детстве, не вспоминает его, словно бы и не было его никогда. Словно бы он сразу родился рядовым (потом ефрейтором) внутренних войск Довлатовым, который всегда хотел стать известным советским писателем.

Александр Иванович меж тем смеялся, что-то даже напевал себе под нос, указывал официанту, чтобы он налил по второй, и переходил к повествованию о своей кадетской юности…

Нет, ничего, кроме посещения рыбного магазина после уроков, почему-то не вспоминалось Сереже.

Довлатов проходил мимо темной витрины, в которой были установлены носатые чучела осетровых и прочих обитателей пресных водоемов, входил во двор, отыскивал глазами окна своей квартиры, в одном из которых горел свет.

– Ты будешь ужинать, Сережа? Ты плохо выглядишь. Ты хорошо себя чувствуешь?

– Хорошо, мама, просто я очень устал.

Транс-цен-ден-тально

Насставание с «Костром» получилось не самым сердечным.

«Прощай, «Костер»! Прощай, гибнущий журнал с инквизиторским названием! Потомок Джордано Бруно легко расстается с тобой…» – воскликнет на прощание Довлатов.

Валерий Воскобойников, работавший в журнале в это время, так объясняет (оправдывает) довольно прохладное отношение Сергея к изданию, в котором было приложено немало усилий, чтобы ему помочь в весьма непростой (очередной) период его жизни: «В это время начались первые Сережины контакты с американскими издательствами. А когда он уже уехал в Нью-Йорк, ему, естественно, нужно было написать о том, как загнивает Советский Союз. Рассказывая об этом, он внес в разряд загнивающих объектов и «Костер». Я читаю эти его воспоминания не то чтобы с долей обиды, скорее с пониманием, что иначе он написать в тот момент не мог. Тем более что детская литература была для него по-прежнему чужда. А мы в «Костре» изо всех сил старались делать лучший детский журнал в стране, и мы это сделали. Мы печатали то, что другие издания боялись публиковать: две повести Аксенова («Мой дедушка – памятник» и «Сундучок, в котором что-то стучит»); кстати, «Костер» был единственным изданием, который напечатал стихи Бродского, и в том числе замечательную «Балладу о маленьком буксире». Мы открыли для детской литературы знаменитые повести «Недопесок» и «Пять похищенных монахов» Юрия Коваля. Ввели новые имена, которые сегодня являются славой и гордостью российской детской литературы. Мы были далеки от московского начальства, поэтому могли себе позволить несколько больше».

Оправдание, честно говоря, неубедительное, но если учесть, что для Довлатова «Костер» оказался очередным промежуточным пунктом, остановкой на местности, в которой он не предполагал задерживаться, то может быть принято к сведению.

Вторая половина 70-х годов XX столетия для многих граждан СССР стала временем не только внешней, но и внутренней эмиграции.

В этом смысле весьма привлекательным для уединения оказался «изысканный и благородный» XIX век (первая его половина), прекрасная пушкинская пора – кавалергарды, литературные вечера, балы, утонченные дамы на балах, поместья, затерянные в загадочных чащах, вольнолюбивый дух декабризма, дуэли, наконец.

Вполне естественно, что наиболее востребованной эта тема стала именно в бывшей столице империи, где каждый дом, каждая перспектива словно бы вторили пушкинскими словам:

А Петербург неугомонныйУж барабаном пробужден.Встает купец, идет разносчик,На биржу тянется извозчик,С кувшином охтинка спешит,Под ней снег утренний хрустит…Да дрожек отдалённый стукС Мильонной раздавался вдруг;Лишь лодка, веслами махая,Плыла по дремлющей реке:И нас пленяли вдалекеРожок и песня удалая…

Умозрительное общение с Александром Сергеевичем и его современниками было, вне всякого сомнения, альтернативой коммуникации с системой и ее типическими представителями.

Начало же этому своеобразному походу по «пушкинским местам» положил Андрей Битов своими романом-музеем «Пушкинский дом» еще в 1971 году, когда текст разошелся в самиздате, а в 1978 году был опубликован американским издательством «Ардис».

Пожалуй, это было новое интеллектуальное движение, которого так не хватало людям, выросшим на Пушкине и Гончарове, но вынужденным пробавляться передовицами партийных газет. Сей необъяснимый парадокс был частью бытования советского человека, и отмахиваться от него, делать вид, что его не существовало, было заблуждением, да и, в конце концов, ложью.

Читаем в «Пушкинском доме»: «И в то же время попытаемся писать так, чтобы и клочок газеты, раз уж не пошел по назначению, мог быть вставлен в любую точку романа, послужив естественным продолжением и никак не нарушив повествование. Чтобы можно было, отложив роман, читать свежую и несвежую газету и полагать, что то, что происходит сейчас в газете и, следовательно, в какой-то мере в мире вообще, – происходит во времени романа, и, наоборот, отложив газету и вернувшись к роману, полагать, что и не прерывались его читать, а еще раз перечитали «Пролог», чтобы уяснить себе некоторые частные мелочи из намерений автора. Уповая на такой эффект, рассчитывая на неизбежное сотрудничество и соавторство времени и среды, мы многое, по-видимому, не станем выписывать в деталях и подробностях, считая, что все это вещи взаимоизвестные, из опыта автора и читателя».

Чтение такого текста напоминало прослушивание музыкального произведения посвященными, когда не требовалось ничего пояснять дополнительно, растолковывать, как нерадивому ученику, все было понятно на уровне интонации, эмоции, литературного жеста. Ровно так же, как и во время чтения «Евгения Онегина» или «Медного всадника»

Сформировался своего рода тайный орден пушкинистов, но не в смысле филологов и литературоведов, а просто уверовавших в то, что Пушкин сейчас ходит среди них, что он живет одновременно на Мойке и на Арбате, в Святых Горах и в Болдине, предпочитающих игры разума повседневной рутине, партийным собраниям, лозунгам и портретам «красивого молдаванина» на стенах.

Сереже Довлатову эти игры, безусловно, импонировали, если еще и учесть, что вели их люди остроумные и одаренные, но его проза и мировидение были устроены по другим законам.

«Гробовщик», «Выстрел», «Станционный смотритель», «Капитанская дочка» – истории, рассказанные предельно лапидарно, стилистически безукоризненно, опыт радикального отсечения лишнего для создания картины яркой и внятной, школа короткой прозы, которую надо было проходить снова и снова.

Местом этих (и других) штудий для питерских интеллектуалов (гуманитариев по большей части) второй половины 70-х стал, безусловно, Пушкинский заповедник, что располагался в ста километрах от Пскова.

Николай Шлиппенбах, журналист, кинолюбитель (была такая неофициальная сфера деятельности) вспоминал:

«Пушкинские Горы в это время – то магическое пространство, где полузабытые идеалы любви и внутренней свободы обретают свой подлинный смысл. И уже неважно, сколько раз горел несчастный дом-музей, чей именно портрет висит в Петровском и много ли среди экспонатов личных вещей поэта. Заповедник – залог чести и вольнодумной твердости, священное воспоминание о прекрасной пушкинской эпохе. Уже который год здесь находят пристанище разочарованные идеалисты, неудачливые циники, непризнанные таланты – те, кого отвергла большая советская земля. Среди них – ищущий заработка ленинградский журналист Сергей Довлатов».

…на полпути к Пскову остановились в Луге.

Здесь Сережа вышел размять ноги и перекурить.

Буфет образовался сам собой, как бы вычленился из типового бетонного здания автовокзала с часами на фронтоне и огромной буквой «А» на плоской крыше.

Часы показывали 12:00.

«Уж коль сказал «А», говори и «Б». С этой мыслью вошел в буфет и взял сто грамм водки. Бутербродов не оказалось в ассортименте, остались только окаменевшие «Ну-ка, отними».

Нашел такую замену вполне адекватной и симптоматичной.

Выпил, заел конфетами и сразу почувствовал себя лучше, нервное напряжение ушло.

Огляделся по сторонам – привокзальный буфет уже не выглядел таким убогим, каковым предстал в первые минуты его посещения. Вероятно, изначально он был рассчитан именно на такой взгляд, чуть подернутый поволокой некоей трансцендентальности.

Кстати, об этом предельно точно сказано у Венички Ерофеева в его «Москве – Петушках»: «Тупой-тупой выпьет, крякнет и говорит: «А! Хорошо пошла…». А умный-умный выпьет и говорит: «Транс-цен-ден-тально!». И таким праздничным голосом! Тупой-тупой закусит и говорит: «Закуска у нас сегодня – блеск! Закуска типа «я вас умоляю!». А умный-умный жует и говорит: «Да-а-а… Транс-цен-ден-тально!.». (Поэма «Москва – Петушки» была опубликована в журнале АМИ (Израиль) в 1973 году).

Подумал, что имеет смысл еще добавить, но воздержался, помятуя о том, что впереди еще Псков, и сейчас лучше утешить себя пивом.

Что и сделал, убеждая себя при этом в том, что нынешняя поездка в Пушгоры ни в коем случае не есть бегство от невыносимой ленинградской жизни, как это было с Курганом и Таллином, но решительный шаг на пути писательского самосовершенствования. Действительно, оказаться в местах, где творило «наше все», и бездарно потратить это время впустую совершенно непростительно для русского писателя. Здесь под сенью пушкинских лип, в «стране, где Сороть голубая», можно и должно писать, потому что ни на что другое он, Сергей Донатович Довлатов, как показала жизнь, не способен.

С этими мыслями, нечаянно опрокинув стул, вышел на привокзальную площадь.

Автобус уже был готов к старту.

Следующей остановкой, как и было объявлено, стал Псков.

Здесь Довлатов «завис» на четверо суток.

Сначала приключился злосчастный ресторан «Гера», названный так в честь города побратима в ГДР, на гербе которого был изображен размахивающий мохнатыми лапами рыкающий лев.

Затем образовался тенистый псковский бульвар.

Потом полуразрушенная Одигитриевская церковь и какие-то качели во дворе дома, в котором в 1900 году останавливался Ленин.

Снова в поле зрения попала «Гера», чей лев на сей раз размахивал своими лохматыми лапами весьма и весьма угрожающе.

Далее со всеми – привокзальная рюмочная, кафе-стекляшка у автостанции и, наконец, берег реки Великой у Покровской башни.

Место привольное и эпическое.

Как, лежа тут на песке, не замыслить исторический роман или поэму, чтобы с ними войти в русскую (советскую) литературу, переиздаваться, разумеется, стать корифеем и, как следствие, наставлять молодых писателей, рассказывать им о том, как начинал сам, как носил рукописи по издательствам и везде получал отказы, но не терял надежды, о безденежье, само собой, поведать начинающим, чтобы не думали, что путь на литературный Олимп прост и усеян розами?..

Вот так и лежал на спине и смотрел в небо.

А мысль о романе меж тем уносилась все дальше и дальше…

«Туча пронеслась. Я пил еще сутки в Ленинграде, затем сутки в Луге и четверо – во Пскове. Наконец добрался к Святым местам. Работаю, сочиняю. Даже курить бросил… Я много думаю о боксе, о том, как писать о любви, о водке, о Родине, о природе, о меланхолии… Мои дела очень плохи. Все кругом измучены мной, а единственное, что я мог и хотел бы противопоставить всей своей грязной жизни, – книжку, прозу, не талант и не мастерство, это все сомнительно, но отношение к литературе, это не удается. И не выйдет никогда… Все мои ничтожные, компромиссные планы и надежды рушатся, даже то, на что я и шел-то неохотно, колебался».

– из письма Сергея Довлатова искусствоведу Эре Коробовой.

Сумеречное состояние, находясь в котором трудно принять окончательное решение, совершать упорядоченные поступки, помнить о сделанном и сказанном.

Заповедник, пожалуй, стал для Довлатова очередной попыткой выхода из него.

Итак, по прибытии на место Сергей был зачислен на работу в Пушкиногорское экскурсионное бюро. На какое-то время он остановился в гостинице, а потом снял дом в деревне Березино на полпути из Михайловского в Пушкинские Горы.

Планы выехать на лето в Пушгоры строились в Ленинграде достаточно давно. О них, в частности, Сергей сообщал Тамаре в одном из своих писем, но тогда поездка не состоялась по той причине, что Довлатов устроился работать в «Костер».

Инициатором же этих коллективных творческих поездок в Михайловское стал историк, писатель, публицист Яков Гордин.

Читаем в его воспоминаниях: «Я невольно оказался инициатором экспансии целой группы молодых интеллектуалов в те края. Я вырос в Пушкинских Горах, там работал мой отец. Одно лето я сам проработал экскурсоводом в заповеднике. Я знал, что умные начитанные люди на турбазе требуются и могут там хорошо заработать. За месяц работы в Пушкинских Горах можно было получить более двухсот рублей – это было очень прилично. Столько зарабатывал кандидат наук у себя в НИИ, а в заповеднике не требовалось ни степени, ни высшего образования. Это вариант сугубо временный и условный, чем-то похожий на наши геологические экспедиции. Конечно, от советской власти уйти было нельзя, но на какое-то время устраниться от нее удавалось. Вместо рутинной городской жизни – красота, природа, поселяне. Для интеллигентного молодого человека было достаточно прочитать две-три книги, чтобы стать экскурсоводом.

Несколько лет наши друзья ездили туда на лето, на заработки. Думаю, это был хороший период в жизни Сережи, несмотря на все сложности. К тому же это дало ему возможность написать книгу «Заповедник».

Трудно поверить в то, что романтическая экзотика XIX столетия могла быть близка Довлатову – благородные декабристы и гонимые за правду господа офицеры, сцены у пруда в старом усадебном парке и влюбленные в героев французских романов милые барышни (тут вспоминаются романы Булата Окуджавы). Сергею, скорее, были ближе персонажи, выведенные Гоголем и Салтыковым-Щедриным, ведь с ними он встречался ежедневно в Михайловском и экскурсионном бюро, на городище Воронич и в ресторане «Витязь».

Комплексные обеды входят в стоимость экскурсии.

Желающие скрасить однообразие отечественного общепита выстраиваются в очередь к стойке бара.

Сережа сидит у окна, перед ним – бутылка портвейна и две шоколадные конфеты.

Ассортимент стабилен, а стабильность – признак профессионализма.

Не может не заметить мысленно, что «портвейн распространяется доброй вестью, окрашивая мир тонами нежности и снисхождения».

К столику подходит молодой человек в отечественных джинсах и с фотоаппаратом наперевес.

Детали, говорящие о многом.

Отечественные джинсы – дерзок, вольнолюбив, но еще не достиг того уровня, чтобы у фарцовщиков приобрести Wrangler или LEVI’S, однако стремится к нему.

Фотоаппарат «Зенит» – круг занятий очерчен предельно ясно, пользуется популярностью у противоположного пола, потому что, даже не умея фотографировать, но имея при себе фотоаппарат, можно познакомиться с любой девушкой.

– Марков Валерий, местный фотолетописец, – представляется не без доли некоей трансцендентальности, видно, что летописец уже готов к вдумчивому общению.

– Довлатов Сергей, известный русский писатель, – звучит в ответ. – Присаживайтесь, Валерий.

– О чем пишете, если не секрет?

– О жизни, собираю наблюдения, портреты, делаю зарисовки типажей.

– Ударников и передовиков производства?

– Они мне не интересны, скорее тех, кого официальная критика называет отбросами общества, неудачников, непризнанных гениев, пьющих, разумеется.

– В таком случае, Сергей, я могу быть вам полезен, поскольку отвечаю всем выше означенным параметрам.

– На ловца, Валерий, и зверь бежит…

– А какими судьбами в наших краях?

– В поисках лучшей доли, по-другому и не скажешь.

– Не могу не согласиться, экскурсоводы тут получают неплохо. Действительно настолько любите Пушкина?

– А разве его можно не любить? И вообще, после того как в 37 году вся страна отмечала столетие смерти поэта как всенародный праздник, нахожу сей вопрос бестактным.

Валерий тушуется и направляется к стойке бара, чтобы взять что-нибудь к столу, пополнить запасы, так сказать. Без очереди, разумеется.

Мимо столика, за которым сидит Сергей, проходят экскурсанты.

Сытые и довольные, они желают ему приятного аппетита…

Из воспоминаний сотрудников музея-заповедника о Довлатове-экскурсоводе: