Сергей Довлатов. Остановка на местности. Опыт концептуальной биографии

Вот ведь как – все в Европу, а он из.

Смотрел в окно, за котором снова и снова проносились какие-то безликие постройки, заборы, частокол высаженных вдоль полотна черных деревьев, опоры контактной сети.

Смотреть на это не хотелось, и Сергей закрыл глаза…

И это уже потом поезд сбавит ход и начнет, скрипя на стыках, втягиваться к перрону Московского вокзала, а в своей книге «Ремесло» Довлатов напишет так: «Три года я не был в Ленинграде. И вот приехал. Встретился с друзьями. Узнал последние новости. Хейфец сидит, Виньковецкий уехал, Марамзин уезжает на днях. Поговорили на эту тему. Один мой приятель сказал:

– Чем ты недоволен, если разобраться? Тебя не печатают? А Христа печатали?!.. Не печатают, зато ты жив… Они тебя не печатают! Подумаешь!.. Да ты бы их в автобус не пустил! А тебя всего лишь не печатают…

Перспективы были самые туманные. Раньше мы хоть в Союз писателей имели доступ. Читали свои произведения. Теперь и этого не было. Вообще я заметил, что упадок гораздо стремительнее прогресса. Мало того, прогресс имеет границы. Упадок же – беспределен…».

Двойная жизнь

Потом двойника выволокли из кабинета главврача и потащили по коридору. – Давайте его к нам на первый этаж! – зашелся от крика особист, практически не имевший своего лица, но типовой, совершенно необязательной физиономии был он обладателем, в том смысле, что она могла принадлежать кому угодно или вообще никому не принадлежать.

Ни на Сартра, ни на Уистена Хью Одена, ни на Беккета, ни на, в конце концов, Фадеева он не был похож. Следовательно, было крайне затруднительно идентифицировать этого неизвестно откуда взявшегося персонажа, могущего только блажить:

– Я тебе, сучара, припаяю срок, ты у меня кровью харкать будешь!

А двойник, уперев взгляд в кафельный пол, едва поспевал за ногами двух санитаров, скрутивших и волочивших его, как мешок с грязным бельем, в больничную прачечную, слышал ругань в свой адрес, думал о том, что все-таки неплохо он провел хук справа, не потерял, стало быть, навыка, не убил, конечно, а лишь покалечил слегка – нос сломал и, может быть, передний верхний выбил.

Беготня закончилась только в полутемном, напоминающем шкаф кабинете, где на стене висел портрет Дзержинского. Тут особист сразу принялся кому-то звонить, выкрикивая разрозненные фразы-обрывки, отдавая приказы, требуя действовать немедленно и решительно, затем бросил трубку, подошел к двойнику, размахнулся и со всей силы ударил его по лицу…

Сережа тут же и открыл глаза.

Поезд теперь уже сбавил ход и, скрипя на стыках, начал втягиваться к перрону Московского вокзала, а бледная неоновая вывеска «Ленинград» на торце вокзального корпуса выплыла из серого пасмурного сумрака, покачнулась и замерла.

Поезд вздрогнул и замер на месте.

Из тамбура тут же раздался скрип открывшейся двери, смех проводницы, и вагон начал выпускать из своих недр помятых, пахнущих железнодорожной водой и углем пассажиров.

Словно пар…

Довлатов тоже поднялся и двинулся к выходу, все еще не понимая толком, что ему приснилось и кто был тот человек, которого волокли по коридору.

К сожалению, его лица он так и не смог разглядеть.

На Невском зашел в винный и взял бутылку портвейна «Креплёныча». На большее денег не оказалось.

Затем дошел до сквера у цирка Чинизелли, здесь сел на скамейку, закурил. Конечно, «Агдам» был не лучшим вариантом, но в нынешнем положении выбирать не приходилось. Когда полбутылки было выпито и мысли, до того момента в беспорядке роившиеся в голове, замедлили свой сумасшедший бег, стало возможным хотя бы на время забыть о том, что тебя ожидает в Ленинграде – скандалы на Рубинштейна, укоризненные взгляды мамы, отсутствие работы и денег, Тамара в Таллине. И тут неожиданно помыслилось о том, что сейчас рядом, за спиной, буквально в нескольких метрах от скамейки, на которой теперь сидит, на арене цирка в сопровождении коверного по прозвищу Джованни выступают силовые жонглеры.

Сережа смотрит на часы: «Точно, без пятнадцати восемь, самое время».

Они подбрасывают в воздух и ловят двухпудовые гири, встают друг другу на плечи, поднимают тяжести, а коверный, что и понятно, подзадоривает их, тоже пытается таскать железяки, пыхтит, но у него ничего не получается.

Затем под общие аплодисменты наступает кульминация номера. Из зрительного зала на цирковую арену Джованни приглашает невысокого роста плотного сложения господина. Просит его назвать свое имя.

– Александр Иванович, – звучит в ответ.

– Друзья, – коверный носится по арене как угорелый и комично размахивает руками, – сейчас уважаемый Александр Иванович покажет нам свою силу! Просим вас, Александр Иванович!

Господин берет гирю и начинает выполнять жим правой рукой.

– Ра-а-аз, два-а-а, три-и-и, четы-ы-ыре… – считает зал.

Видно, как лицо господина становится свекольным от напряжения, он плотно сжимает губы, надувает щеки, а на лбу у него выступают капли пота.

И тут Сережа понимает, что это Александр Иванович Куприн.

– Пя-я-я-ять, ше-е-е-есть… – не унимается зал.

Двухпудовая гиря взлетает на высоту поднятой к куполу цирка руки, качается, затем проваливается вниз, и вновь начинается восхождение.

Сергей вспоминает, как точно так же работал с гирей на задах каптерки в Чиньяворыке. Однажды за этим занятием его застал капитан Егоров. Теперь уже и не вспомнит, как и почему они разговорились о литературе. Гирю пришлось отложить в сторону. Егоров, только что впервые прочитавший «Олесю» Куприна, был под сильным впечатлением от прочитанного, говорил, что если бы встретил такую девушку, как Олеся, то сразу бы женился на ней и увез, и что вообще надо уметь защищать свою любовь. Сергей соглашался с ним, хотя не мог не признать, что порой обстоятельства оказываются выше чувств, и поступать так, как велит сердце, бывает подчас просто невозможно. Егоров горячился в ответ, называл это обычной трусостью, оправданием собственной слабости, когда все можно списать на обстоятельства и условности. Даже брал гирю в сердцах и выполнял несколько жимов.

– Се-е-емь…

Александр Иванович роняет гирю на арену, и зал взрывается аплодисментами.

– Браво! Браво! – голосит Джованни. – Прошу занять ваше место в зрительном зале.

Куприн падает на скамейку рядом с Сережей. Он вытирает платком пот со лба, тяжело дышит. Однако при этом он бодр, весел и словоохотлив:

– Знаете ли, люблю бывать у Чинизелли. Вот сегодня выступил в роли этакого силача на потеху публике, вспомнил молодость. Давно, признаюсь, не поднимал тяжести, устал, разумеется, годы берут свое… Простите, не представился – Александр Иванович Куприн.

Сергей представляется в ответ и для поддержания разговора повествует о том, как тоже упражнялся с гирями, когда служил в армии.

– С гордостью и радостью всякий раз надеваю форму поручика армейской пехоты 46-го Днепровского пехотного полка, – молодцевато докладывает Александр Иванович. – Хоть и почислен в запас, но всегда, любезный Сергей Донатович, готов встать в строй, если того потребует отечество.

Сережа с недоумением и восхищением смотрит на своего собеседника и предлагает ему выпить «Агдама». Куприн соглашается незамедлительно, пригубливает и находит «креплёныча» весьма достойным для употребления, удивляется, что раньше никогда не пробовал именно его, хотя в этом вопросе вправе считать себя докой.

Разговор на скамейке меж тем петляет, касаясь самых разных тем. Например, Сережа вспоминает, как его однажды приняли за Куприна.

– То есть за меня?

– Совершенно верно, за вас, Александр Иванович… дело было так. Я ехал в автобусе, был, разумеется, не вполне трезв, а тут рядом со мной села девушка. Несколько остановок мы проехали в молчании. Я предположил, что это неправильно, и решил начать светскую беседу, дабы она не подумала, что я пьян до такой степени, что уже не вяжу лыка. И вот, проезжая мимо ресторана «Приморский», бывший «Чванова», это на углу Кошевого и Большого проспекта, я изрек:

– А известно ли вам, мадемуазель, что это любимый ресторан писателя Куприна?

Девушка повела себя странно, она отодвинулась от меня и с вызовом произнесла:

– Оно и видно, молодой человек, оно и видно!

«Неужели я так похож на русского писателя?» – подумал я тогда.

Куприн смеется и, обнаружив, что бутылка портвейна пуста, предлагает Сереже продолжить. Разумеется, у Чванова. Довлатов мнется, денег у него нет, но Александр Иванович и «слышать ничего не хочет», он угощает, ведь русские писатели должны помогать друг другу…

«Я искал работу. Сунулся в многотиражку ЛОМО. После республиканской газеты это было унизительно. К счастью, работа оказалась временной. Тут мне позвонил Воскобойников. Он заведовал прозой в «Костре». Литсотрудник Галина уходила в декретный отпуск. Воскобойников предлагал ее заменить…

Я был уверен, что меня не возьмут. Все-таки орган ЦК комсомола. А я как-никак скатился в болото. Опорочил все самое дорогое…

Недели три решался этот вопрос. Затем меня известили, что я должен в среду приступить к работе.

Это было для меня приятной неожиданностью. Уверен, что мою кандидатуру согласовывали в обкоме. Так положено. А значит, обком не возражал. Видно, есть такая метода – не унижать до предела. Не вынуждать к опрометчивым поступкам»

– читаем в книге Сергея Довлатова «Ремесло».

На тот момент в журнале «Костер» кроме прозаика Валерия Воскобойникова работали Лев Лосев (Лившиц) и Сергей Уфлянд. Компания достойная, знавшая Сережу давно и относившаяся к нему с уважением и любовью. Однако при этом не стоило сбрасывать со счетов, что «Костер» был органом ЦК ВЛКСМ и Союза писателей СССР, а также являлся подразделением издательства «Детская литература». Следовательно, идеологическая составляющая тут имела место быть, впрочем, как и во всяком официальном советском литературном журнале. Более того, журнал был детским, и по умолчанию литература или журналистика для детей были приоритетными направлениями издания.

Как к первому, так и ко второму аспекту своей работы в «Костре» Сережа отнесся без энтузиазма.

Главный редактор журнала, детский писатель Святослав Владимирович Сахарнов вспоминал:

«Насколько я понимаю, Довлатов тогда журналистикой, тем более детской, не занимался, детская литература была для него вообще терра инкогнита. Сразу же договорились с ним об условиях, на которых он будет работать. Главное для него было – как можно больше свободного времени, поэтому от участия во всякого рода собраниях и редсовещаниях он был освобожден».

Впрочем, условия наилучшего благоприятствования, созданные для Довлатова в журнале, получили свои не вполне благоприятные последствия.

Валерий Воскобойников[13] пишет:

«Единственная сложность заключалась в том, что Сергей раз в месяц дней на пять запивал. В первый раз это случилось довольно скоро после его появления в журнале. Сережа внезапно исчез. Сначала Сахарнов ничего не заметил, а на второй день спросил: «А где Довлатов?» Я говорю: «Отлучился. В пирожковой, наверное». На следующий день та же история: «Сергей где?» – «У него срочное дело, задерживается». Наконец, на четвертый день Сахарнов потребовал: «Валерий, немедленно приведите Довлатова ко мне». Все-таки Святослав Владимирович закончил службу капитаном первого ранга и был человеком военно-морской выучки. Я бегу звонить Сережиной маме: «Нора Сергеевна, пробудите и отмойте Сережу, чтобы он обязательно пришел на работу в понедельник». И вот, когда Сережа появился, наконец, в редакции, Сахарнов его строго спросил: «Сергей, где вы были всю неделю?» Довлатов ответил: «Если честно, я пьянствовал». Сахарнову так понравилось, что Сережа не соврал, а признался честно, что он ничего ему не сделал, а только сказал: «Сергей, пишите заявление об уходе. Оно всегда будет лежать у меня вот в этом ящике». И Довлатов написал такое заявление, но Сахарнов его ни разу из своего стола не доставал, даже несмотря на то, что Сережины запои более или менее регулярно повторялись».

Однако работал в детском журнале «Костер» и другой Сергей Довлатов, о котором Владимир Уфлянд отзывался следующим образом:

«Сережа оказался изумительным редактором и золотым работником. Приходишь в редакцию в девять часов утра, никого еще нет, сидит один Сережа. Он всегда приходил раньше всех. Помню, он очень много времени тратил на детские письма, которые поступали в «Костер». Этих писем было огромное количество, и среди них встречались очень талантливые. Мне тоже доставляло большое удовольствие отвечать на детские письма, но Сережа погружался в это дело с головой. Он самым внимательным образом все читал и потом ровным разборчивым почерком писал ответы».

Итак, кому верить, читая эти заметки свидетелей Довлатовского бытования той поры?

Ответ прост – всем.

Потому что вновь возникает тема двойника, тема подмены одного человека другим, когда невозможно быть до конца уверенным, что персонаж, с которым имел общение вчера, будет тем же персонажем сегодня.

Довлатов – запойный журналист и прилежный, аккуратный, непьющий сотрудник.

Довлатов – интеллигентный, остроумный собеседник и высокомерный, хамоватый скобарь.

Кто из них был Сережа на самом деле?

Вопрос, на который, думается, и сам Довлатов не мог толком ответить, потому что не знал, чего ждать от себя в каждую следующую минуту, какую маску он примерит, общаясь с Асетриной или Тамарой Зибуновой, мамой или гэбистом в звании майора, Леной или проверяющим у него документы милиционером, дочкой Катей или собутыльниками из соседнего двора.

Так и отвечал сам себе: «Я работал в «Костре». То есть из жертвы литературного режима превратился в функционера этого режима. Функционер – очень емкое слово. Занимая официальную должность, ты становишься человеком функции. Вырваться за диктуемые ею пределы невозможно без губительного скандала, функция подавляет тебя. В угоду функции твои представления незаметно искажаются. И ты уже не принадлежишь себе. Раньше я, будучи гонимым автором, имел все основания ненавидеть литературных чиновников. Теперь меня самого ненавидели. Я вел двойную жизнь. В «Костре» исправно душил живое слово. Затем надевал кепку и шел в «Детгиз», «Аврору», «Советский писатель». Там исправно душили меня. Я был одновременно хищником и жертвой».

А если сам Сережа находился на этом внутреннем перепутье, так чего же было ожидать от людей, окружавших его, видевших его всяким и в разные периоды его жизни.

Ведь сам именовал себя идиотом (Лев Николаевич Мышкин грезился, само собой), то есть отдельным человеком, не принимающим участие ни в редакционных собраниях, ни в субботниках, ни в комсомольских митингах, живущим своей жизнью, своими переживаниями и воспоминаниями.

Об этом хорошо сказано у Альбера Камю в его «Постороннем»:

«С тех пор, как я научился вспоминать, я уже не скучал. Иногда я вспоминал свою спальню: воображал, как выхожу из одного угла и, пройдя по комнате, возвращаюсь обратно; я перебирал в уме все, что встретил на своем пути. Вначале я быстро справлялся с этим. Но с каждым разом путешествие занимало все больше времени. Я вспоминал не только шкаф, стол или полочку, но все вещи, находившиеся там, и каждую вещь рисовал себе во всех подробностях: цвет и материал, узор инкрустации, трещинку, выщербленный край. Всячески старался не потерять нить своей инвентаризации, не забыть ни одного предмета. Через несколько недель я уже мог часами описывать все, что было в моей спальне. Чем больше я думал над этим, тем больше позабытых или находившихся в пренебрежении вещей всплывало в моей памяти. И тогда я понял, что человек, проживший на свете хотя бы один день, мог бы без труда провести в тюрьме сто лет. У него хватило бы воспоминаний для того, чтобы не скучать. В известном смысле это было благодетельно».

Облагодетельствовать себя или окружающих тебя.

Задача, увы, из разряда невыполнимых. Тут надо сделать выбор, расставить приоритеты.

Думается, что свой выбор Довлатов сделал, и он оказался не в пользу вторых.

К моменту возвращения Сергея из Таллина две комнаты в коммунальной квартире по адресу Рубинштейна

№ 23 Лене и Норе Сергеевне удалось обменять на отдельную квартиру № 29 в 22-ом доме по той же улице.

Коммунальный быт ушел в историю, но теснота совместной жизни людей, считавших себя одной семьей лишь номинально, никуда не делась.

Об этом периоде жизни Довлатова сохранились довольно отрывочные и порой противоречащие друг другу сведения. Пожалуй, лишь на основе переписки Сергея с Тамарой Зибуновой, оставшейся в Таллине и родившей здесь от него дочь Александру, можно составить более или менее внятную картину его жизни после возвращения из Эстонии.

Итак, читаем выдержки из писем, написанных в марте 1975 – марте 1976 гг.

«Милая Тамара! Мне всё ещё нечего тебе сообщить. Сижу дома. Жуткие скандалы. Работой ещё не интересовался… В доме грязный тягостный ремонт. Подобная же атмосфера в душе».

«Мои дела идут по-прежнему. Ремонт заканчивается. Был в «Авроре», обещали командировки. Пытаюсь сочинить пьесу для кукольного театра… Люди вокруг симпатичные. Все хотят помочь, да нечем… Небольшие домашние заработки мне твердо обещаны. Плюс командировки. Хотелось бы не падать духом и всё начать сначала. Но это трудно. Какая-то трещина образовалась после того, как запретили книжку. Не пытайся меня утешить и обнадежить. Я работаю, сочиняю, живу. Думаю о тебе очень часто».

«Болезнь, которая две недели изнуряла меня, называется «гастроэнтерит», в просторечии – «воспаление желука». Хотели, и настойчиво, положить в инфекционную больницу, но я гордо воспротивился… Даже не знаю, какими новостями поделиться. Брат мой сильно, но оптимистически запивает…

Претендовал на два места – директора кладбища, точнее – «Литературных мостков» (это часть Александро-Невской лавры) – отказали. Еще хотел пойти чеканщиком – не вышло.

От безнадежности писать стало легче. Тут есть логика, если вдуматься.

Официальная литература в нашем городе катастрофически мельчает. Скоро выродится даже стойкая категория умных негодяев (Гранин, Дудин…). Останутся глупые негодяи и жулики.

Молодая поросль пьет бормотуху и безумствует…»

«Ты спрашиваешь, зарабатываю ли я на хлеб. Дела обстоят так. Вот уже четыре месяца мой средний заработок – 30–40 рублей. Мать дает на папиросы и на транспорт. И немного подкармливает. Все эти месяцы я занимал, где только можно. И вот образовался долг – 250 рублей по пятеркам и десяткам. Недавно я через Борю занял у композитора Портного 250 рублей целиком, до 1 августа. Очень рассчитываю на деньги из издательства, кажется, их уже перевели. Настроение и перспективы хаотические. Но мелкие гнетущие долги отданы.

Люди меня разочаровывают, все подряд. Так всегда бывает в несчастье. Обидно, что кто-то может нормально жить, когда у меня все плохо.

В сентябре, если ничего не наладится (вряд ли!), пойду работать куда угодно. К счастью, у меня нет диплома, а то бы не взяли ни такелажником, ни грузчиком.

В общем, все плохо настолько, что хуже быть не может. А значит, будет лучше. Я надеюсь».

«В «Костре» мне дружелюбно помогают заработать 40–45 рублей в месяц. На это я и живу. Даже выпиваю иногда».

«Я полон энергии и надежд. Думаю о вас постоянно. Целую Сашеньку, будь мужественна и держись. Всё еще будет хорошо. А может быть, и нет… Если в теперешних обстоятельствах я не брошу пить, то я либо полный кретин, либо неизлечимый алкоголик».

«Спасибо за грустное и трогательное письмецо. Если «Костер» меня всё-таки отвергнет (казалось бы, дело решенное, но я уже ничему не верю), сразу же приеду и «будем жить бедно и дружно». Но отказываться от такой работы я не должен, мы уже это обсуждали.

В Ленинграде продаётся детское питание в коробках наподобие стирального порошка. Цена доступная, выслать?

Мать сказала, что если мы разъедимся с Леной и будем менять, то пусть я её возьму к себе. И не в запальчивости, а спокойно. Лена её обижает в отместку за меня. Гнусное слово – отместка».

«Я получил из «Ээсти Раамат» такую записку на бланке: «Издание Вашей книги было приостановлено по известным Вам причинам. В настоящее время вернуться к вопросу её издания не представляется возможным также потому, что республиканское издательство по существующему положению издает на русском языке произведения прежде всего местных авторов».

«Милая Тамара! Прочитал наконец твою записку. До этого пил и буянил. Очень грустно все это. Хуже, чем я думал. Мне стыдно, что я расстался с тобой как уголовник.

И все-таки не надо обвинять меня. Библейский разговор на тему вины привел бы к излишнему нагромождению доводов, упреков, красноречия.

Нам все известно. Мы знаем друг друга. Конечно, я чудовище. А кто отчитается передо мной? Кто виноват в том, что моя единственная, глубокая, чистая страсть уничтожается всеми лицами, институтами и органами большого государства? Как же я из толстого, пугливого мальчика, а затем романтически влюбленного юноши превратился в алкоголика и хулигана? В общем, это будет длинно. И ненужно…

Не надо обвинять, и думать тоже не надо. Все ясно. Ты уходишь, теряется связь с любимым Таллином, какая-то жизнь ушла. И стало ее меньше. Вот я и плачусь. Все гангстеры слезливы…

Я совершенно убедился в полной своей жизненной непригодности. Но писать буду. Хотя перспектив никаких. Тем дороже все это, бумага, слова.

Надо что-то решать, действовать, а я не умею. Тамара, я не врал, что люблю. Тебя, по-человечески и по-братски, как только умею.

И я прошу, не на словах. Останься моим самым близким другом. Не говори, что все три года были только плохие, это же не так.

Мне очень, очень плохо.

Люблю всех моих детей, всех моих жен, врагов, и вы меня простите».

«Тамара! Выяснение безобразно затянулось. Хотя давно все ясно. Никто тебя не обвиняет, ты абсолютно права. Ничего конкретного, тем более заманчивого, я тебе не обещал, да и не мог обещать. Мои обстоятельства тебе известны.

Между нами, говоря старомодно, все кончено.

В Таллин никогда добровольно не приеду. Мне там нечего делать. У меня были какие-то планы, варианты, поздно и глупо об этом рассуждать.

Видно, мне суждено перешагнуть грань человеческого отчаяния.

От всего сердца желаю тебе удачи. И все-таки зря…

Прощай. С.Д. Не звони мне и не пиши. В этом месяце обязательно вышлю не меньше 30 р»…

(через некоторое время переписка Сергея и Тамары возобновится и продолжится, когда Довлатов уедет в Америку).

Таким образом, получается, что в течение года Довлатов перебивался разовыми заработками, жил в долг, а в «Костре» работал эпизодически, получая мизерные деньги. Хотя, по словам сотрудников, в журнале платили хорошо, по-московски. Видимо, все-таки режим минимального присутствия, о котором Сергей договорился со Святославом Сахарновым, имел и свою оборотную сторону.

Запрет книги в Таллине, как следует из переписки, стал для Довлатова сильнейшим потрясением, «трещиной», однако он настойчиво продолжает писать и носить свои тексты по журналам. По сути, Сережа занят только этим, он не может думать ни о чем другом – ни о работе, ни о новорожденной дочке, ни о выясняющих между собой отношения маме и Лене. Он абсолютно фанатичен в этом вопросе, хотя, думается, уже смирился с тем, что профессиональным советскими писателем ему не быть никогда.

И вот так ежедневно, невзирая на похмелье, плохое самочувствие, непроходящую тоску, он садится к столу и начинает писать. Здесь свой рабочий график он соблюдает неукоснительно.