Сергей Довлатов. Остановка на местности. Опыт концептуальной биографии

«К. известили по телефону, что в ближайшее воскресенье будет проведено небольшое расследование по его делу. При этом он был предуведомлен, что такие расследования будут проводиться регулярно, если и не каждую неделю, то все же достаточно часто. С одной стороны, все заинтересованы в быстрейшем доведении процесса до конца, но, с другой стороны, эти расследования должны быть во всех отношениях основательными и, вследствие связанного с этим напряжения, никоим образом не могут длиться слишком долго. Поэтому и был выбран этот вариант с часто следующими друг за другом, но быстро оканчивающимися расследованиями. Воскресенье было выбрано в качестве дня расследования для того, чтобы не создавать К. помех в его профессиональной деятельности. Предполагается, что он с этим должен быть согласен, если же для него желательны другие условия расследования, то ему, по мере возможности, готовы пойти навстречу. К примеру, допросы могут вестись и по ночам, но при этом К., возможно, окажется недостаточно свеж. Пока, во всяком случае, поскольку со стороны К. нет никаких возражений, остановились на воскресенье. Само собой разумеется, что его явка категорически обязательна, об этом, очевидно, даже нет необходимости особо его предупреждать. Ему был назван номер дома публичных слушаний, куда он должен был явиться, это был дом на какой-то отдаленной улице в глухом предместье, где К. до сих пор еще никогда не бывал»…

Перейдя Обводный канал, еще несколько кварталов двойник шел по Нефтяной дороге в сторону Навалочной. Никогда раньше не бывал в этих краях, чем-то напоминавших ему окрестности лагеря в Коми, где провел три года, – заборы, железнодорожные пути, крытые шифером складские бараки, паровозные колонки, красного кирпича жилые дома дореволюционной постройки.

Остановился перед зданием, бывшим по внешнему виду чем-то средним между домом культуры и заводоуправлением.

Тут толпился народ.

Над входом висели вывеска «Избирательный участок» и портрет Брежнева, который на сей раз не улыбался, но задумчиво смотрел куда-то вдаль поверх крыш и вышек контактных сетей.

Здесь и должен был проходить процесс.

Двойник вошел в здание и поинтересовался у вахтера, где здесь будет проходить разбирательство по делу Д. Впрочем, и без этого вопроса все было понятно – в распахнутые двери актового зала шли люди, а стоявшие у входа два милиционера проверяли документы у входящих.

– Вам туда, – не поднимая глаз, проговорил человек к гимнастерке и протянул правую руку по направлению движения толпы. Двойник заметил, что у вахтера отсутствовал указательный палец, а на тыльной стороне ладони было набито пороховое восходящее солнце и слово «север».

Зал был уже переполнен.

Двойник нашел откидное место в предпоследнем ряду по соседству с батареей парового отопления.

Сел.

Огляделся по сторонам.

От батареи исходил жар.

Двойник вспомнил, как уже однажды присутствовал на подобном представлении…

Тогда замполит по фамилии Хуриев вышел на сцену и сказал: «Революционная пьеса «Кремлевские звезды». Роли исполняют заключенные Усть-Вымского лагпункта. Владимир Ильич Ленин – заключенный Гурин. Феликс Эдмундович Дзержинский – заключенный Цуриков. Красноармеец Тимофей – заключенный Чмыхалов. Купеческая дочь Полина – работница АХЧ Лебедева Тамара Евгеньевна… Итак, Москва, тысяча девятьсот восемнадцатый год».

Потом сошел со сцены, и на просцениум вынесли стул и голубую фанерную тумбу. «Затем на сцену поднялся Цуриков в диагоналевой гимнастерке. Он почесал ногу, сел и глубоко задумался. Потом вспомнил, что болен, и начал усиленно кашлять. Он кашлял так, что гимнастерка вылезла из-под ремня. А Ленин все не появлялся. Из-за кулис с опозданием вынесли телефонный аппарат без провода. Цуриков перестал кашлять, снял трубку и задумался еще глубже.

Из зала ободряюще крикнули:

– Давай, Мотыль, не тяни резину.

Тут появился Ленин с огромным желтым чемоданом в руке» (из повести Сергея Довлатова «Зона»).

Меж тем на сцену поднялись человек в прокурорской форме с синей папкой под мышкой и судья.

Они были близнецами, только по-разному одеты.

Судья возгласил:

– Процесс начинается. Всем встать!

Тут же зал и загрохотал десятками подошв, а от хлопков откинутых кресел поднялась и повисла в воздухе желтоватая, как пересохшая горчица, пыль. Из динамиков зазвучал «Интернационал», и двойник, сам не понимая почему, запел его вместе со всеми.

Стал как все, а все открывали рты, покачивались, что трава на ветру, руки держали по швам:

Это есть наш последнийИ решительный бой;С ИнтернационаломВоспрянет род людской!

Музыка стихла.

– Прошу садиться, – судья и прокурор подошли к установленному на сцене столу, расположились за ним, извлекли из папки какие-то бумаги и принялись их изучать, переговариваясь в полголоса.

Двойник подумал, что это и есть дело Д., которому вменялось в вину оскорбление советской власти, нанесение тяжких телесных повреждений сотруднику Комитета государственной безопасности, а также измена родине.

– Вышку дадут, как пить дать, – пробасил сидевший рядом с двойником мужик в дырявом свитере, – эти близнецы – звери.

Тем временем на сцену вывели Д. и усадили на стул, рядом с которым встали два милиционера, те самые, что проверяли документы на входе.

Двойник оглянулся – двери в зал были наглухо закрыты.

Д. выглядел абсолютно спокойным. Он с безразличием смотрел в зал, даже улыбался кому-то, а еще трогал языком рану на месте выбитого ему особистом во время допроса зуба, ощущал солоноватый привкус крови, жмурился.

После того как были зачитаны обвинения, выдвинутые в адрес Д., на сцену вызвали пострадавшего и свидетелей. Ими оказались сотрудники Комитета государственной безопасности Сигарев и Наумов, а также врачи Сторожева, Бойко, Шумский и сотрудник АХО Куценко.

Все они подтвердили, что в ходе медицинского освидетельствования пациент Д. поносил советскую власть, нецензурно оскорблял генерального секретаря ЦК КПСС товарища Леонида Ильича Брежнева, требовал выпустить его в Израиль, а также напал на Сигарева и избил его, сломав ему нос и выбив первый верхний премоляр.

На этих словах зал загудел.

«Негодяй», «подонок», «пусть убирается в свой Израиль», «к стенке его» – понеслось со всех сторон. Двойник наклонился, делая вид, что перешнуровывает ботинки, а на самом деле предпринял такого рода попытку спрятаться от шальных и неистовых взглядов граждан, которые могли заметить, что он один в один похож на подсудимого Д.

– Товарищи, соблюдайте тишину, – откашлялся судья, многозначительно переглянувшись с прокурором, после чего проговорил громко и грозно: – Приступаю к оглашению приговора.

Двойник вздрогнул и посмотрел из-за спины сидевшего впереди рослого железнодорожника в бушлате на сцену.

Д. по-прежнему был спокоен, перебрасывал язык от правой своей щеки к левой и обратно, словно бы сосал леденец.

– Ну Брежнева, положим, он зря обматерил, а вот в Израиль я б тоже уехал, – неожиданно вздохнул дырявый свитер, – да только кто ж меня туда пустит.

Двойник еще более вжался в свое откидное кресло при мысли о том, что это, скорее всего, провокация, что это сказано мужиком специально, дабы вынудить его посочувствовать Д. и быть при этом тут же задержанным и препровожденным в райотдел милиции, что находился рядом с платформой «Навалочная».

Двойник плотно сжал зубы и уставился прямо перед собой в спинку переднего кресла.

А потом было оглашение приговора, по которому Д. получил три года колонии строгого режима.

– Процесс закончен! – прокурор встал и захлопнул свою синюю папку.

Зал загудел снова – «Сталина на него нет», «вышка по нему плачет», «легко отделался гад».

– Значит, не расстреляют, повезло, – пробурчал мужик в дырявом свитере, – вот какие теперь времена…

«На суде он держался мужественно и просто. Улыбался и поддразнивал судью.

Когда оглашали приговор, брат не дрогнул. Его увели под конвоем из зала суда.

Затем была кассация… Какие-то хлопоты, переговоры и звонки. И все напрасно.

Мой брат оказался в Тюмени. В лагере усиленного режима. Мы с ним переписывались. Все его письма начинались словами: «У меня все нормально…» (из книги Сергея Довлатова «Наши»).

Потом двойник вышел на улицу.

Перед зданием, в котором проходил процесс, опять была толкотня. Все курили и горячо обсуждали приговор, вынесенный Д. Возмущались, конечно, что Д. не приговорили к расстрелу, криво усмехались – «советский суд – самый гуманный суд в мире».

Не оборачиваясь, двойник двинулся прочь, почти побежал и уже только на мосту через Обводный канал смог остановиться, чтобы перевести дух…

Облокотившись о парапет, Сергей курит и смотрит на воду.

Она медленно, как кинопленка в промывочной ванне, движется назад.

Отдельных кадров тут не разобрать, разумеется. Можно только предполагать, кто на них изображен: мама, Лена, Катя, Асетрина, Донат, Тамара, Борис.

В 1972 году брата Бориса посадили во второй раз.

Ленфильмовский каскадер Дмитрий Шулькин вспоминал:

«В кино меня привел Борис Довлатов, сводный брат писателя Сергея Довлатова. Снимался фильм «Даурия» (режиссер В. Трегубович) – о первых годах революции, и Боря был там вторым режиссером. Для съемок потребовался старинный автомобиль. На «Ленфильме» такой имелся – открытый «митчелл» с откидным верхом и деревянным каркасом, но не на ходу и в ужасном состоянии. Боря попросил меня восстановить машину. Так что мой первый «трюк» был сугубо технического свойства. Вскоре мы уже делали пробные поездки по городу. В одну из них Борис захватил брата. Огромный Сергей сел в машину, и та жалобно заскрипела. Старинное авто на ленинградских дорогах в 1971 году вводило народ в ступор. Люди останавливались на улицах, высовывались в форточки троллейбусов, кричали почему-то: «Это машина Ленина!» Слегка поддатый Сергей Довлатов раздраженно рявкал: «Какого, на хрен, Ленина!»… «Даурию» Борис не завершил – его посадили. В экспедиции в Иркутске выпивали, и, как всегда, не хватило. Борис сел за руль, погнал в магазин, по дороге сбил пьяного военного насмерть. Несчастье усугублялось тем, что это был сын командующего округом».

Потом он освободился, разумеется, но стало понятно, что жить без всей этой лагерной и уголовной круговерти он уже не сможет.

И вот сейчас Сергей думает о том, что ему тоже окончательно понятно, что эмиграция неизбежна, и он уедет из этой страны.

Более того, Лена готова это сделать в ближайшее время.

Всерьез об эмиграции заговорил и отец.

Мама тоже согласна с ним.

А что же брат?

«Брат сказал, что не поедет.

Он снова начал пить и драться в ресторанах. Ему грозило увольнение с работы.

Я думаю, он мог жить только в неволе. На свободе он распускался и даже заболевал.

Я сказал ему в последний раз:

– Уедем.

Он реагировал вяло и грустно:

– Все это не для меня. Ведь надо ходить по инстанциям. Надо всех уверять, что ты еврей… Мне неудобно… Вот если бы с похмелья – раз! – и ты на Капитолийском холме» (из книги Сергея Довлатова «Наши»).

– Нет, с похмелья не получится, – вздыхает про себя Сережа, – это целый процесс, целая история, даже целая жизнь, которую надо прожить, и он ее проживает сейчас.

Затем докуривает и возвращается домой.

P.S.

В 1978 году Елена Давидовна Довлатова и Екатерина Сергеевна Довлатова выехали на постоянное место жительство в США.

Сергей Донатович остался в Ленинграде…

Иные берега

Из письма Сергея Довлатова:

«Первого февраля улетели Катя с Леной. Накануне Лена сломала руку, поехала в гипсе… В аэропорту я простудился… От горя и одиночества у меня выросла седая борода».

Из СССР Елена и Катя Довлатовы уезжали при участии Толстовского фонда, организации, созданной Александрой Львовной Толстой еще в 1939 году для помощи русским эмигрантам в Америке, а также для сохранения «лучших традиций русского искусства, истории и мысли».

В частности, по линии этого же фонда в США в 1973 году оказался известный впоследствии певец Вилли Токарев.

Вместе со своей мамой Норой Сергеевной Довлатовой Сергей покинет СССР летом 24 августа 1978 года с официальной мотивацией «воссоединение с семьей» (хотя на тот момент Довлатовы были в разводе).

Итак, что же произошло в жизни Сергея Донатовича за эти семь месяцев?

Февраль – март: безрезультатные походы по журналам с рукописями и поиски работы.

Удалось устроиться сторожить баржу на Адмиралтейском заводе, откуда вскоре был уволен за прогул (пропустил несколько дней по болезни без бюллетеня).

Затем последовали первые вызовы в КГБ на «профилактические беседы». Замаячила статья «о тунеядстве» (ст. 209 УК РСФСР) – «лицо уклоняется от общественно-полезного труда и проживает на нетрудовые доходы более четырёх месяцев подряд или в общей сложности в течение года, и в этой связи ему сделано официальное предостережение о недопустимости такого образа жизни». Статья предусматривает лишение свободы на срок до двух лет или исправительные работы на срок от шести месяцев до одного года.

А в апреле Довлатова избили.

Об этом уже шла речь в письме к Тамаре Зибуновой.

Из книги Людмилы Штерн «Довлатов – добрый мой приятель»:

«Шел по улице, навстречу двое милиционеров. Затащили в отделение и стали бить. Без единого слова. Затем суют готовый протокол: «Распишитесь». Читаю: «Задержан в нетрезвом виде. Выражался нецензурными словами. Оказал злостное сопротивление».

«Чушь какая-то… Не подпишу».

Снова начали бить. А сопротивляться нельзя. Вызовут по рации наряд, да еще с понятыми. Вконец изувечат. А дома мать. А у нее давление 260/140. И вообще, когда тебя долго бьют, настроение портится. Короче, от шока и бесхарактерности я эту дикость подписал».

В июле Сергей был арестован и получил 10 суток за хулиганство.

«Меня неожиданно забрали и отвезли в Каляевский спецприемник. Я обвинялся в тунеядстве, притонодержателъстве и распространении нелегальной литературы. В качестве нелегальной литературы фигурировали мои собственные произведения»

(Сергей Довлатов, «Ремесло»).

Конец июля – начало августа: неизвестными сломана дверь в квартиру на Рубинштейна, а также отключено электричество и телефон.

И вот наконец наступает 24 августа 1978 года.