Атаманова казна

– Почему же не сожгли?

Заводчик тяжело вздохнул, собрался с духом и выдавил:

– Я не хочу встречаться с этими людьми. – вздохнул ещё раз. – страшные люди. Мне кажется, что не переживу этого, понимаете?

– Даже уверен в этом, – кивнул Туманов, добавил помолчав: – Эти люди несут зло. Абсолютное.

Заводчик как-то резко и сразу побелел лицом. Оно стало серым и безжизненным. Через силу поднял глаза и посмотрел на Туманова:

– Я это знал. Как только они появились три дня назад, я понял, это конец.

Туманов смотрел на него, на одинокую слезу, скатившуюся по серой щеке, на суетливые руки, и медленно произнёс:

– От вас ничего не зависело, но сейчас вы поступаете правильно – не стали жечь листок. В противном случае вы погубили бы не только себя, но и всю свою семью, поверьте мне. Да и сейчас ваша семья всё ещё остаётся под очень серьёзной угрозой. Расскажите мне, как всё было? Кто и о чём с вами говорил? Что от вас потребовали?

Человек за столом неожиданно стал более спокойным, и как бы примирился с фатальностью происходящего. Он более ровным голосом начал рассказывать о визите незнакомцев.

– Приехали в полдень, третьего дня. Аккурат на следующий день после того ливня, помните? Пятеро. Один весь в чёрном, средних лет, такой длиннолицый, с документом из самого ЧК. С ним четверо людей помоложе, без документов, но от них шла какая-то угроза, у меня сердце даже прихватило. Расспросил о деле, о семье, о сыне и невестке. – заводчик прерывисто вздохнул, – Только всё он знал, так мне почему-то показалось. Пока расспрашивал, его спутники осмотрели всю факторию, громко смеялись, везде лезли и трогали, гремели чем то. По хозяйски так себя вели. Они были, как у себя дома, что-ли. Я тогда подумал, что если вот они окажутся у меня в доме…то я потом не смогу чувствовать там себя хозяином. Понимаете? Этот человек дал мне листок, и попросил внимательно запомнить, что там написано, и если я увижу и узнаю вас, то немедленно после вашего ухода должен сжечь его над свечой. Не знаю зачем, я сначала даже подумал, что он пошутил, но посмотрев в его глаза я испугался. Он вовсе не шутил. Он сказал, что очень быстро появится здесь после этого, и отблагодарит меня. Вот этому я не поверил. У него взгляд был такой… Как у мясника на скотобойне, когда он смотрит на телка, которого убьёт через минуту. Он попросил дать ему что-нибудь моё личное, на память, так он сказал. Я подумал ещё, что сейчас начнут грабить – ЧК же. Но он вытащил у меня из кармана носовой платок, весь скомканный, мне неловко стало даже, и забрал себе. Потом просто встал и ушёл, и с ним его сопровождающие. Мне так легко стало, но очень скоро я понял, что они может и ушли, только вот смотрят мне в затылок, что-ли. Не могу объяснить.

Он умолк, уйдя в свои думы, уперев взгляд в стол. Неожиданно спросил:

– А можно, я уеду? С семьёй? Куда нибудь?

– Боюсь, что это теперь не поможет. Скорее всего наоборот, вы сделаете только хуже своим близким. Что там – хуже, вы их просто убьете. Я видел, что остаётся от людей после встречи с этим… существом.

– Что же мне делать? – к заводчику вернулось беспокойство, он затравленно посмотрел на Туманова.

– А сделаем мы вот что, – неожиданно бодро сказал тот, – вы поживите спокойно до завтра, не видели вы меня и всё тут. А завтра можете жечь этот листок, как вам сказали. Давайте даже время оговорим: примерно в полдень вы сожжёте его на свече. Договорились?

– Дык… они же приедут?

– Это вас уже не будет касаться. Не трусьте, сейчас в ваших руках жизнь ваших близких.

Очень довольный, что нашёл решение этой задачи, а возможно и целого уравнения с кучей неизвестных, Туманов возвращался на базу, не забыв внимательно убедиться в отсутствии посторонних глаз и разного рода хвостов.

На базу прибыл по темноте, привычно был остановлен дозором, после взаимного опознания (порядок есть порядок) собрал Филатова и Аюпова у костра. Его скорому возвращению были рады и насторожены одновременно, понимали, что командир возвратился неурочно неспроста. Он кратко рассказал о том, что поведал ему заводчик и ждал реакции Аюпова. Тот, как всегда, не торопился с выводами, и крепко подумав сказал:

– Да, это он, командир. Я его не вижу, потому что нет близко, угрозы нет. А он ищет верно: бумаг это поводок, и платок тоже поводок. Он знает тепер, где этот заводчк, и где эта бумаг. Ты правильно сделал, что не трогал этот бумаг, командир. Маладес.

– Спасибо, Юсуп. Твоими стараниями учусь.

– И мельник тоже маладес. – продолжал Аюпов, – Он чувствует черный человек, мельник всегда с той сторона дружит. Когда светлый, когда тёмный сторона выбирает. Этот светлый попался, поэтому тебе сказал. Пусть долго живёт.

– Примерно так я и думал. Что скажешь, Филатов?

– Надо ставить засаду, командир, – быстро ответил тот, – Встретить и порубить, будет уже от них бегать. Такой случай выпал!

– Сможем незаметно засаду поставить, Юсуп? Твой чёрный человек не дурак, может и почувствовать её.

Аюпов снова взял привычную паузу на раздумье. Никто не торопил его с ответом, проникнувшись серьёзностью задачи. Наконец он ответил:

– А-е, командир. Сделаем. Я дам всем бэтейлек, никто нас не заметит с той сторона. Но с этой надо спрятаться хорошо.

– Ну наконец-то, обрубим хвосты под самый корень, – вздохнул довольно Филатов.

– Скажи, Юсуп, – Туманов не спешил радоваться, – вот мы начали воевать с этим Черным человеком. Он воин, ты говорил. Его команда тоже не простая, как видно. Мы сможем их уничтожить обычным оружием?

– Можем, можем. Только клинок – патрон не получится. От патрон он будет уходить. Клинок тоже надо готовить, я сделаю. Пусть мне все клинок дадут сейчас. К утру готово будет.

Готовиться начали не откладывая в долгий ящик. Караулы оставили на постах, собрав у всех шашки и ножи сложили кучей перед Аюповым. Тот попросил принести к костру ведро воды, и не беспокоить его до утра. Сделали, как он просил и сами принялись за чистку оружия и правку амуниции – охвативший всех азарт заставил забыть об отдыхе. Аюпов раздал всем казакам собственноручно сделанные им обереги – аккуратно выструганные веретенообразные осиновые палочки, размером с фалангу пальца, попросив разместить их поближе к телу. Его просьбу выполнили молча и без привычных шуток. Улеглись все уже под утро, кроме Туманова. Он вычертил схему Волчьей Слободы, с привязкой к дорогам и высотам, и задумчиво планировал предстоящую операцию, понимая, что спать сегодня ему не придётся.

С рассветом Туманов был бодр и деловито собран. В Слободу он решил взять с собой Филатова, Аюпова, Шайдавлетова, Нуртдинова и Лисина. Остальные оставались на базе и занимали оборону. Недовольство остававшихся быстро свёл на нет важностью сохранности обоза – не бросишь же его в лесу без присмотра (кроме этого и результат выставляемой засады мог быть неоднозначным, в случае неудачи оставшимся придётся дальше действовать самостоятельно). Казакам, участвующим в операции, довёл диспозицию: через час выдвигаются на одной подводе, ближе к Слободе рассредотачиваются и пешим порядком прибывают к маслобойне (на схеме обозначил место), организовывают засаду, и дальше по сигналу и ситуации: как минимум – уничтожить противника, как максимум – взять живым главного (для последнего припасён аркан и Шайдавлетов), всем работать клинковым оружием, стреляет только сам Туманов, при необходимости. Эвакуация предусматривала использование добытых лошадей или транспортных средств противника. Оставшиеся на базе получили старшим Суматова, и инструкции на случай самостоятельных действий. Отдельно обговорили, как будут опознаваться по возвращении с операции (Туманов не стал исключать неудачу и действие под контролем). Вопросов ни у кого не было, посему помолились, и после трапезы выдвинулись: засадники к Слободе, оставшиеся на позиции обороны базы.

На подводе, добытой на переправе через Каму, аккуратно добрались до опушки леса, и далее действовали так – сложили под рогожей и сеном шашки и винтовки, и Туманов выехал на проселок в сторону Слободы, а казаки двинулись напрямки, разойдясь по разным направлениям и сторонясь чужого взгляда. Все были облачены в гражданское тряпьё, найденное на базе (выбрали какое почище, ношеное и неприметное). В Слободу, помимо тракта, вели ещё пять дорог с разных сторон. Отследить въезжающих и входящих, реши кто этим заняться, было непростой задачей. Поэтому до самой маслобойни все добрались без проблем. День был будничный, рабочая Слобода с самого утра пыталась заняться своими привычными делами – тренькал своё колокол на церкви Космы и Дамиана, вертелись мельницы, дымил кирпичный завод, привычный рабочий ритм всё ещё сопротивлялся набиравшим ход потрясениям гражданской войны. Разве что тракт, проходящий через всю Слободу, напоминал о грозных событиях: пылили обозы разрозненных частей красных (а может белых, проверять никто и не думал), пролетали полусотни и сотни верхами, ещё реже пылила пехота, не останавливаясь и спеша по своим военным делам. Шли на восток и кто отступал, и кто наступал. В этой будничной суете подвода, заехавшая в открытые ворота маслобойной фактории, не привлекла внимания. Одетый крепким середняком Туманов степенно поднялся на крыльцо, и нос к носу столкнулся с выходящим из дверей хозяином. Был тот возбуждён, суетлив и не узнал посетителя, нервно пробормотав, что маслобойня нынче не работает. Туманов почтительно сдёрнул с головы картуз, и изобразив поклон незаметно подтолкнул хозяина к двери. Следом зашёл и сам.

– Оссподи, это вы? – маслобойщик отступил в глубь помещения и опёрся о стол.

– Доброе утро. Как видите. – Туманов внимательно окинул взглядом небольшой присутственный кабинет. – Надеюсь, всё готово: вы сами, ваша бумажка и свеча?

– Всю ночь глаз не сомкнул, поверите? Что ж будет-то теперь?

– Как договаривались, вы сожжёте бумагу ближе к полудню. А сейчас займитесь делом, откройте все двери фактории и отправьте домой своих работников – сегодня объявите выходной.

Работников никаких не оказалось, на маслобойне работал сам хозяин и один, приходящий по вызову, комиссованный по инвалидности ветеран, которого он приглашал из дома при необходимости. Поэтому прибывшие казаки разобрали своё оружие с подводы, свободно осмотрелись в помещениях маслобойни, ещё раз обговорили последовательность действий каждого и принялись ждать. Подводу перегнали со двора на зады, привязав в кустах у ручья. Туманов разместился вместе с хозяином маслобойни в единственной, хотя и просторной, комнате конторы. Шайдавлетов выбрал себе место под навесом для лошадей, напротив крыльца, остальные казаки укрылись в маслобойном помещении фактории.

Без пяти минут пополудни маслобойщик под присмотром Туманова свернул в трубочку требуемую бумагу, и запалив фитиль свечи поднёс её к огню. Занявшаяся ярким пламенем бумага потрескивала в дрожащих руках, и опадала на стол мерцающим пеплом. Догорел последний клочок листа, упавший из трясущихся пальцев и хозяин маслобойни устало откинулся на спинку стула. Тихо спросил, смотря в окно на пустой двор:

– Что теперь?

– Ничего. Будем ждать.

Откровенно говоря, никто не имел ни малейшего представления о том, что именно должно воспоследовать, кого или что следует ждать и как долго. Ожидание могло затянуться и на сутки: привычные к разведке и засадам казаки не имели ничего против и такого поворота событий: ждать они умели. Первые часы прошли в азарте и жажде боя, а потому быстро. Туманов уже прикидывал, как устраивать засаду, если до вечера никто не заявится, когда несильно что-то укололо его в грудь. Он замер на мгновение, поняв, что это был оберег выданный Аюповым. И в ту же минуту услышал цокот копыт во дворе. Маслобойщик, увидев в окно заезжих гостей, вовсе пал духом и стал белеть на глазах, пытаясь унять рукой рванувшие в галоп сердце. По крыльцу споро поднимались трое, ещё двое, спешившись, направлялись к приоткрытым дверям давильного цеха. Туманов жестом успокоил, как смог, вовсе скисшего хозяина фактории, и присев на табурет у стола придвинул к себе стакан с горячим чаем.

Дверь без стука открылась, впустив в комнату трёх человек средних лет, в форме неопределённого покроя, и без каких-либо знаков различия. Двое, вошедших первыми, были явно настроены на охрану третьего, одетого в тёмные английский френч, галифе и сапоги. Увидев Туманова они, ни на миг не смутившись, рассредоточились по комнате, стараясь находиться между ним и своим спутником, насколько позволило помещение, а тот внимательно посмотрев на сидящих за столом, чуть тронул губы в улыбке и низким голосом произнёс:

– Наконец-то, – и иронично обозначив полупоклон добавил: – со свиданием, господин Туманов.

Туманов уже прокачал физические данные гостей – «быстры, ловки, агрессивны. Опасны», и незаметно разгоняя организм для предстоящей работы, вежливо молча кивнул. Сидел расслаблено, подогнув одну ногу под табурет и баюкая в руках стакан с горячим чаем в подстаканнике.

– Вы как предпочитаете общаться, Сергей Аркадьевич: по человечески, или..? – человек в тёмном не сводя с него глаз чуть двинул пальцами, и один из опричников плавно скользнул за спину Туманова.

Это было уже лишним, отдавать инициативу таким противникам Туманов не собирался. Качнул корпус влево и через плечо метнул в грудь заходящему ему за спину стакан с чаем, выходя в полуприсед подцепил ногой дубовый табурет и с треском влепил им по коленям второму охраннику. Уже в боевом трансе взмыл в прыжке, и выхватив нож широким махом перерубил стоящему позади него кисти обеих рук, когда тот попытался блокировать его удар. Дальнейшее происходило в замедленном темпе, как всегда было, когда Туманов действовал в «силе»: потерявший равновесие от удара табуретом медленно заваливался на спину, выдергивая из-за пояса наган и направляя его в сторону Туманова. Человек в тёмном выбросил перед собой обе руки, как-бы накидывая на Туманова и сидящего в ступоре маслобойщика полупрозрачную серую сеть, развернувшуюся сферой и медленно опускающуюся на них. Боец сзади, выставив перед собой обрубки предплечий, игнорируя фонтанирующую кровь, бросался на него, пытаясь обхватить за корпус. Уходя от его захвата и опускающейся сети Туманов плавно сместился вперёд, и метнул нож в грудь лежащего на полу охранника, закончившего выбирать слабину курка. Подцепив за рукав человека в тёмном, через подсечку дёрнул его за себя, навстречу пытающемуся сделать захват безрукому. Когда они оба полетели на пол, мешая друг другу и поскальзываясь на крови, Туманов был уже у двери, и выдернул из-за верхнего дверного косяка шашку, заранее припасённую там без ножен. Боковым зрением заметил, как опадает на всё ещё сидящего хозяина фактории сеть, облепляя его фигуру и истаивая на глазах, увидел его застывшие глаза и вцепившиеся в стол пальцы, белые от напряжения. Махнул шашкой, отрубая голову опричнику, пытающемуся встать с ножом в груди и с наганом в руке, и перехватив клинок метнул, как пику, в спину другого, с обрубленными руками, пригвоздив его к стене. В этот момент человек в тёмном без разбега, оттолкнувшись от пола прыгнул через стол, выставив перед собой ладони, и вынося окно вывалился во двор. Туманов в ярости метнулся к двери, распахнув её плечом и выхватив наган, смирившись с тем, что без шума захватить такого зверя не получится. С крыльца успел заметить шарахнувшихся в стороны лошадей приехавших, спину бегущего к воротам человека и свист аркана. В следующий миг перехваченного поперек туловища беглеца уже втаскивал обратно во двор Шайдавлетов, забрызганные чужой кровью Филатов и Аюпов аккуратно прикрывали ворота, а Лисин и Нуртдинов брали в повод нервничающих лошадей.

– Как там? – спросил мимоходом Филатова, взглядом указав на приоткрытую дверь маслобойного цеха.

– В куски, командир. – удовлетворённо пробурчал тот.

Шайдавлетов уже успел спеленать пойманого по рукам и ногам, задрав ему голову за волосы и зло шипя что-то на ухо. Тот не слушал, кося в сторону Туманова настороженным взглядом.

– Смотрите в оба.

Туманов быстро прошёл в помещение цеха, едва не наступив в лужу крови у самого порога. Внутри всё тоже было в кровавых брызгах, в середине небольшого цеха, рядом с прессом, лежали бесформенной кучей останки двух бойцов из прибывшей команды, действительно изрубленные в куски. Было очевидным, что пластать их начали от самого входа, не дав даже вытащить оружие, которое отдельной кучей лежало в стороне: шашки в ножнах, наганы в кобурах, а справа от двери стоял отрубленный поперёк голенища сапог, со стопой внутри. Выглянул во двор, распорядившись тщательно обыскать всех убитых и пленного. Сам вернулся в комнату конторы, обеспокоенный затянувшимся бездействием хозяина маслобойни. Сразу направился к нему, всё ещё сидящему за столом, и внезапно понял, что тот мёртв: вцепившиеся в стол пальцы, лицо – белы как мел, остановившийся взгляд тускл и безжизнен. Подойдя ближе с удивлением не обнаружил рядом даже намёка на сеть, которую (он сам видел) набрасывал человек в тёмном. Коснулся плеча маслобойщика, оно было окоченевшим, твёрдым, как дерево. Осмотрел помещение – никакой сети, кровь на полу и стенах, и два трупа.

При обыске обнаружили у каждого одинаковые чёрного цвета кисеты с какой-то дрянью, обезличенные предписания за подписью председателя Петроградского ВЧК Бокия: «Предъявителю сего незамедлительно оказывать всемерное содействие», десяток бумажек с описанием Туманова и золотых червонцев на триста рублей. У пленного, кроме всего был на поясе мешочек с неизвестным порошком и амулетом, в форме треугольника. Находиться на территории маслобойни дальше было нецелесообразным, оставлять тут следы своего пребывания – тоже. Не долго думая решили поступить просто: пленного завернули в тряпьё, обнаруженное под навесом, крепко связав укутали в рогожу и бросили в подводу, закидав соломой. Трупы убитых сволокли в давильный цех, вместе с их оружием и вещами кинули в кучу сухого жмыха и вылили сверху бочонок грязного льняного масла, стоявший тут же. Хозяина маслобойни положили на солому под навесом. Казаки вскочили на добытых лошадей, и не таясь выехали из ворот – пятеро всадников заехало, пятеро и уехало. А Туманов поджёг бумаги, с описанием самого себя, от них запалил давильный цех, и на подводе задами выехал за околицу, направившись к ближайшему лесу, в направлении Ивашкина. В двух верстах от слободы, у леса собрались все вместе, издали понаблюдали за горевшей ярким пламенем маслобойней: стоявшая несколько на отшибе фактория горела почти полностью, оставался целым только навес с бывшим хозяином. Суета соседей и жителей, с вёдрами и баграми, была сугубо прагматичной – не дать загореться соседним домам и избам, тушить пожар никто не пытался. Движение по улице застопорилось, собрав у места пожара несколько обозов, один из которых был артиллерийским. Выставили дозорных, углубились в лес и приступили к допросу пленного – не везти же его на базу.

Допрос организовали прямо в подводе, открыв пленному лицо в разрезе рогожи. Оставить его связанным настоял Аюпов, настороженно держась всё время за спиной пленника. Он же завязал последнему глаза куском тряпки, буркнув, что так будет лучше, и оставил командира одного. Допрашивать спеленатого в кокон человека, да ещё не видя его глаз было необычно. И собственно допроса как-то не выходило: пленник молчал, на вопросы не отвечал, вёл себя странно – как будто впал в кому или ушёл в забытье. За четверть часа Туманов не смог выяснить ровным счётом ничего, и решил уже перейти к радикальным, фронтовым методам получения информации. Вытащив нож оглянулся на окрик спешащего через лес Филатова:

– Командир, там пушку развернули!

В следующий момент в отдалении, со стороны слободы, ахнул артиллерийский выстрел. Туманов замер прислушиваясь и заслышав знакомый свист снаряда, падая успел крикнуть:

– Ложись!

Взрыв ударил в грудь земной твердью, взметнул в воздух лежалые гнилые стволы, ветки, повалил с треском деревья и перевернул подводу. Туманова отбросило на ствол растущего рядом дуба и он потерял сознание.

Чёрное да тёмное

(Шляхтич)

Ах, как красиво я ушёл! Обязательно опишу этот случай в мемуарах, если доведётся дожить. Услышав выстрел орудия я был уже наготове, и как только раздался свист снаряда ужом вывернулся из подводы на землю. Это и спасло. Переборщил я с наводкой, вот что (в следующий раз буду умнее). От взрыва подводу и лошадь перекинуло через меня, повязку с глаз сорвало какой-то железякой, расцарапав лоб. Голова гудела, кругом падали земля, горящие листья и ветки. Рогожа, в которую я был спеленут как ребенок, затлела и расползлась, мне удалось откатиться вниз по какому-то бочажку, и затушить тлеющие обноски, в которые меня нарядили. Освободил ноги, в три движения перепилив веревку о край острого камня, кстати оказавшегося совсем рядом, и – давай Бог ноги. Ну да, верю я в него, а как иначе? Только он у меня свой.

В общем нечего рассказывать, ушёл я от своих пленителей легко. Со связанными руками вышел к краю леса и оказался на обочине тракта, по которому очень кстати двигался небольшой обоз с ранеными красноармейцами, в сторону слободы. Меня развязали, а большего от них мне было и не нужно: отобрал винтовку у обозника, выпряг лошадь и галопом в Екатерининскую, на базу. На сегодня приключений было достаточно, пусть пока все поживут. Да и устал я больше обычного – зацепить на таком расстоянии командира артиллеристов, заставить его расчехлить с походного положения орудие, развернуть и выстрелить это пол беды, а вот навести самого наводчика на место подводы в лесу было куда сложнее. Пьян он был, скотина. Никак не получалось связать его руки на рычагах прицела с мыслеформой в голове. Но, как видите, всё удалось. Спасибо любопытному артиллеристу: мало того, что помогал тушить дурацкую маслобойню, так ещё и мою фуражку зачем-то примерил, сам на себя одел поводок. Ну а дальше было проще, крикнули ему, что видели поджигателей у опушки леса и всё общество попросило оказать милость населению – вдарить по тому месту, ибо всех эта банда уже достала по самое не могу. Вдарить-то он вдарил, только теперь с трибуналом пусть сам разбирается, помогать не буду, чуть не упокоил меня, паразит. А маслобойщика жалко. Вот честно. Безобидный был, трусливый. Мне бы ещё пригодился не один раз. Сам виноват, залез бы под стол и ничего бы не было. А так, «серый невод» на голову принять – кто же после такого выживет, виданное ли дело? И парней своих жалко. Но их по другому: они на службе, знали, что рано или поздно всё может так закончиться. Больше скажу, прямо же их предупреждал: этот Туманов не простой фронтовик, а специалист, машина для убийства. Взять такого живым, это не над стариками полуживыми на хуторе надругаться. Предупреждал ведь? Ну вот, сами и виноваты, и меня чуть было не угробили. В общем, я живой – и ладно. Повоюем. Теперь-то – повоюем.

Открою маленький секрет: до сегодняшнего дня не верил я в существование тумановского обоза. Вроде бы лепилось всё один к одному, информация поступала и логика подтверждала, а вот фактов не было. А сегодня сподобился увидеть своего врага лично, и понял – есть обоз. Именно такой человек и смог бы провернуть подобное дело: ловкий, волевой, бесстрашный и удачливый. И команда у него та ещё, наверное сам подбирал каждого (не понравился мне там один азиат, больно понимающие у него глаза были, чувствую, что знает или догадывается о моих способностях, но об этом позже). А сейчас я решил для себя, что про обоз Глебу докладывать не стану. Доложу, что ищем мол, а подтверждения его реального существования не получены. Почему? А потому. Мне этот обоз самому теперь нужен.

Глеба я знаю давно, друг юности можно сказать. Он родился в Тифлисе, а я в Чёрном городе – Баку, двумя годами ранее. Мой дед по матери, Казимир Златовский, служил бухгалтером у Нобеля, на его нефтяных скважинах, помогал ему считать и прятать деньги. Когда я родился, именно дед заставил родителей дать мне имя Марк. До пятнадцати лет я балбесничал, увлекался стрельбой, скачками и эзотерикой. Последней очень вдумчиво, между прочим. Даже ездил в Тибет, разорив родителей на год своего пребывания там. А с Глебом и Феликсом познакомился уже в Петербурге, на собрании Союза борьбы за освобождение рабочего класса. Скучная компания, доложу вам. Поэтому мы и сдружились: они-то так не считали, и им доставляло удовольствие переубеждать меня, как не полностью просолившегося сознательного элемента, в необходимости мировой революции и передовой роли рабочего класса. Это меня-то, потомственного польского шляхтича! Кстати, звали они меня именно так – Шляхтич. Это и стало моей партийной кличкой.

Времени у меня было много, от нечего делать съездил с Глебом в Сибирь. Он там искал чего-то в горах (по образованию он горный инженер), а я пропадал у сибирских шаманов и чернокнижников. Вернулись в Петербург уже точно зная, что нам нужно – власти и денег. Революция дала нам первое, а второе я сегодня ухватил за кончик следа, и делиться с ним пока подожду. Они оба, Глеб и Феликс, не умеют обращаться с деньгами. Сколько им не попадёт в руки, всё сквозь пальцы. Особенно Феликс, одно слово – Ксендз. Так что я пока сам, а их тоже потом не обижу.

Приехав в Екатерининское я крепко запер ворота и двери усадьбы, на которой была наша база, переоделся в чистую одежду и впервые детально задумался о сегодняшнем происшествии, раньше было недосуг. Насторожили меня два момента: первое – как так вышло, что ни я, ни моя команда не обнаружили засаду? Я обучил своих людей ощущать опасность и присутствие посторонних, а тут ни я, ни они ничего не почувствовали. И второе – почему эти люди в нас не стреляли? Увернуться от пули нам не сложнее, чем вызвать огонь на себя, и от летящих клинков тоже, кстати, но об этом они не могли знать. Опасно для нас было только клинковое оружие в руках, и именно им моих людей и убивали. Случайность? И ещё странный момент, вернее два момента: Туманов дважды метнул в моих парней нож и шашку, и дважды летально. А между тем, повторю, опасно для нас лишь клинковое оружие в руках. Что же получается, эти клинки были обработаны соответствующим образом? Это каким же таким специалистом по магии? И вообще – с чего вдруг? Таких странных случайностей быть не может.

Про мои способности, раз обещал, расскажу. Не о всех, пока о самом простом. Оно развито из набора качеств и способностей обычного человека. Это каждому по силам, нужно всего лишь знать, какие органы чувств в себе развивать. Ну, и немного магии, разумеется (о ней как-нибудь потом). Как ищут воду лозоходцы знаете? Принцип тот же самый, только вместо воды может быть любой предмет, вещь или живой организм. Нюанс в одном – нужна привязка, якорь на конкретный объект. Если это вещь, то нужно ее подержать в руках, пометить, так сказать, взять на поводок. Если человек, то как минимум нужны продукты функционирования его организма. Визуальный и тактильный контакт с ним, пусть даже краткосрочный, тоже даст результат, но на непродолжительный период времени, потом для точного результата контакт периодически нужно обновлять. Можно вручить ему уже заряженный якорь, как порошок в кисетах, которые были у моих бойцов. А если заполучить всё это вместе – совсем хорошо. Дальше дело техники: берём в руки лозу (я предпочитаю металлические рамки), настраиваем контур земля-вода-воздух, определяем направление на искомый объект с трёх разных точек, фиксируем полученные вектора направления по азимуту и накладываем на карту. Вуаля: в точке их пересечения (или в «треугольнике ошибок») и будет местонахождение искомого объекта. Ничего сложного, просто нужно слушать себя и подсказки Того, у кого просишь помощи. На базе я первым делом занялся определением направления, в котором сейчас находился Туманов. Хвала моему Хранителю, теперь я крепко держал в памяти его визуальный образ и тактильный контакт с ним, и очень надеялся на то, что у него остались мои документы или найденные у меня артефакты.

И вот тут впервые с начала миссии я потерпел фиаско – рамки отказывались работать по Туманову. Совсем. Перестроил поиск на своего коня, и быстро получил результат: он так и находился где-то в районе Волчьей Слободы. А Туманов словно в воду канул. Как прикажете понимать? Погиб? Это следовало проверить.

Сарынь.

(25 сентября)

Сознание возвращалось волнами. Сначала появилось чувство полета в невесомости, потом запах дыма и близкого жилья, накатом вернулся слух, по нарастающей, до осознания шелеста опавшей листвы и негромкого разговора рядом, а потом и глаза приняли в себя картинку: плывущее звездное небо, полумесяц за облаком и тёмные, поредевшие кроны деревьев. Сразу отреагировало тело, беря под контроль положение в пространстве. Оказалось, его несут, на самодельных носилках. Головой вперёд (слава Богу), в ногах идёт Лисин, в голове, судя по всему, Филатов. Попытался привстать, но сбоку его придержала рука Аюпова:

– Лежи, лежи командир. Уже почти пришли на базу, не надо вставать.

Впереди послышался нарастающий топот шагов: шедшие в авангарде Нуртдинов и Шайдавлетов возвращались с подмогой: Суматовым и Поздеевым. В четыре руки быстро донесли носилки до лагеря, и осторожно положили их на землю у жаркого костра. Туманов с трудом сел, голова кружилась, но тошноты не было, значит контузия была лёгкой. Согревая руки кружкой крепкого, горячего чая, слушал доклад Филатова и оживлённый разговор казаков, обычный после удачного возвращения с рейда или задания. После того, как он потерял сознание, случилось вот что.

Выстрел был один, и судя по всему случайным. Снаряд угодил совсем рядом с подводой, по другую её сторону. Она же и спасла Туманова, приняв на себя всю ударную волну и осколки. Больше никто из казаков не пострадал, только Филатов на время потерял слух. Лошадь в куски, сама подвода в щепки, и самое плохое – пропал пленник. Обыскали всё вокруг, но ничего похожего на его останки не нашли. Стали исходить из худшего из возможных вариантов – сбежал. С учётом этого, по категорическому настоянию Аюпова, трофейными лошадьми пользоваться не стали, а расседлали и оставили в лесу. Упряжь и все предметы, принадлежащие пленному, сожгли (опять же, по требованию Аюпова). Он же заставил всех показать свои обереги, которые выдавал утром, и сам лично проверил его у Туманова. Клинки шашек и ножей тоже заставил всех заново вычистить до блеска. Уже в сумерках соорудили носилки и пешим порядком двинулись в сторону базы, убрав за собой всё, что могло дать информацию о количестве и направлении движения группы. К самой базе подходили по ручью, никаких следов ни оставили. На базе за время их отсутствия происшествий не было. За одним исключением – прошлым вечером Поздеев и Суматов в карауле снова видели Осипа Ивановича и Ефросинью Савельевну. Старики появились в сумерках и долго молча стояли на полянке. Дет смотрел на казаков, оперевшись на свой посох, бабка скромно стояла с ним рядом, держа в руках узелок. Наконец оба поклонились казакам в пояс и пропали. Этому событию, памятуя их предыдущее появление, караульные большого значения не придали, но предположили, что старики благодарили за своё отмщение, а значит засада была успешной. И не ошиблись.

Итак, плюсы ушедшего дня: потерь среди личного состава нет, отряд таинственных преследователей уничтожен. Минусы: их командир упущен, потеряна подвода с лошадью.

К Туманову осторожно подсел Аюпов:

– Разреши, командир?

– Присаживайся, Юсуп. Угощайся. – протянул ему кружку с чаем.

– Рахмат. Как голова, командир? Болит?

– Уже нет, почти нормально. Что скажешь про сбежавшего, Юсуп?

Аюпов поворошил веткой рубиновые угли, проводил взглядом стайку искр, взлетевших в ночное небо и спокойно сказал:

– Плохой человек. Очень плохой. Опасный. Но не самый страшный. – помолчал, подтягивая котелок с травяным настоем и наливая в кружку, – Умеет, знает много, будет искат далше. Нас тут не увидит, толк след самим не оставлять, это мест хороший. А тебя, командир, найти сможет, если бэтейлек снимешь. Сразу увидит. Он тебя хорошо запомнил, смотрел и трогал. Я ему глаз не зря тряпка закрыл. Все его вещь я сжёг, не ругай, так надо, если не сжёг – он бы сразу узнал, где мы.

Туманов кивнул, соглашаясь, понимаю мол.

– Скажи, почему умер маслобойщик? Я видел, как этот Чёрный набрасывал на него какую-то сеть, а потом сети никакой не оказалось.

– Алла беле… есть разный чёрный заклинаний, командир, человек становится как дерево, двигается плохо. А кто сердце слабый, тот умирает. Но про сетка там ничего нет, я не знаю такой.

Два дня Туманов восстанавливался от последствий контузии. На всё это время караул обоза был усилен, три человека находились в дозоре, три бодрствовали, и три отдыхали. Командовал всем Филатов, который умел поддерживать дисциплину и службу. На третий день Туманов подозвал Филатова, и уже почти полностью придя в себя поставил задачу:

– Сделаем так: разведка была не завершена, поэтому завтра я выдвигаюсь прежним порядком. Вам оставаться на хозяйстве. Юсуп – обработай местность от посторонних глаз, как ты умеешь, и действуйте, как ранее обговаривали. Филатов – возьми деньги, у мельника, что на северном выезде Волчьей, заберёшь тридцать пудов муки, я с ним сторговался, организуй всё по уму.

Утро выдалось холодное, с морозцем. Ещё в сумерках Туманов по ручью выбрался из леса и полями направил лошадь к светлеющему северо-востоку, огибая Волчью Слободу. Лошадь на рыси бодро взрывала копытами подмёрзшую стерню, а он размышлял о том, как и где пересечь обозом линию фронта. План выстроил такой. Следовало разобраться с расположением фронтовой линии в районе Бугульмы, коли такая линия существовала. И уже по результатам спланировать бросок на ту сторону. Район Бугульмы для этого он выбрал не случайно, это крупная железнодорожная станция, на ветке из Симбирска в Уфу. Пересекать железную дорогу обозом проще было в районе станции, где сходились различные пути и тракты. Поскольку основные боевые действия велись вдоль железных дорог, то и охранялись они как стратегически важные и уязвимые объекты. То есть, пересечь обозом железную дорогу в поле возможным не представлялось. Кроме того, пересекая железнодорожный путь с Симбирска на Уфу отряд Туманова неизбежно оказался бы окружен другой железнодорожной веткой, из Самары. Это повлекло бы дополнительные сложности и ставило его в тактически невыгодное положение – по железной дороге перемещалась масса воинских частей, которые легко могли снять с поезда и бросить на поиски обоза, замкнув его в кольцо. Именно поэтому переходить на ту сторону железной дороги следовало один раз, и сразу к своим. В этот раз он решил не искушать судьбу праздными расспросами населения (собственно, и расспрашивать-то было уже не о чем), и решил положиться на свои наблюдательность и везение.

Поставив целью выбраться на Чистопольский тракт, а вдоль него уже добираться до Бугульмы, Туманов пересёк открытые поля, на которых заметить верхового было делом не хитрым, переправился через неширокую речку Шешму, и углубился в леса, где ощущал себя много спокойнее. В деревни и хутора не заезжал, так как местность была глухая, нового человека тут замечали сразу и относились к чужакам с понятной настороженностью. Огибая лесом очередную деревню, с забавным названием Олимпиадовка, на выезде к проселку неожиданно услышал громкие голоса и крики. Спешился, и осторожно подобравшись к краю лесного подлеска оценил обстановку.

На краю проселка, завалившись одним колесом в обочину, стояла бричка, запряженная гнедой лошадкой. Вокруг неё суетливо толклись четверо оружных воинов в серых шинелях, по хозяйски вытаскивая наземь сумки и баулы, и потрошили содержимое тут же, распихивая по своим вещевым мешкам то, что считали интересным, громко оповещая друг друга о найденном. Несколько в стороне стоял деревенский священник, очевидно хозяин брички и прижимал к широкой груди с крестом тонкую даже на вид барышню, как бы закрывая её спиной от интереса разбойничавших. Барышня вела себя стойко, истерики не наблюдалось, происходящее воспринимала отрешенно, как неизбежную напасть или непогоду. Никаких лошадей рядом не было, похоже, что неудачливые пассажиры брички наткнулись на пеших солдат, и встреча закончилась вот такой экспроприацией. Собственно, до её окончания было ещё далеко, после сумок и баулов дело дойдёт и до пассажиров, в чём Туманов не сомневался ни секунды, равно как и в том, что остаться в добром здравии им вряд ли повезёт. Особенно барышне. Подсознание ненавязчиво намекнуло на необязательность вмешиваться во все конфликты, которые гражданская война выдавливала из себя в чрезмерном избытке, и Туманов скорее всего так бы и поступил. Если бы не эта худенькая барышня, молча ожидающая понятной и ей самой участи. Помочь ей было некому.

Вздохнув, Туманов начал перемещаться ближе к центру предстоящих событий, прикрываясь кустами и деревьями. До священника и его подопечной, оказавшихся к нему боком, осталось немногим больше двадцати шагов, когда двое из грабителей направились к ним, кривя рты в глумливых усмешках.

– А што ты там прячешь от народа, вашество?.. – громко, на весь лес и не таясь пробасил один, – А ну, сарынь, на кичку!

На его призыв с интересом обернулись двое у брички, и рассмеявшись тоже направились к ожидающим неминуемой расправы жертвам. Священник, обернувшись к подходящим грабителям, закрыл спиной девушку и возгласил:

– Бога побойтесь, окаянные! Берите вещи, отроковицу не трогайте!

– А нонче нету богов, мироед толстопузый, – зло процедил второй, и неожиданно ловко ткнул священника прикладом в живот.

– Не трогайте батюшку, изверги, креста на вас нет! – внезапно звонко крикнула барышня, и выскочив из-за спины едва не упавшего священника сильно толкнула в грудь ударившего его солдата.

Тот вздрогнул от неожиданности и под смех остальных ухватил девушку за выбившуюся из под платка косу, наматывая её на руку.

– На нас нет, так и на вас не будет.. – первый подхватил крест с груди священника и резко сдёрнул, порвав золочёную цепь. Батюшка ахнул и вдруг ударил осквернителя тяжелым кулаком прямо в нос.

Вскрик опешившего солдата, с кровавыми брызгами на лице, девичий отчаянный крик, злой рёв остальных грабителей Туманов слышал уже в стремительном броске. К эпицентру событий подоспел вовремя – влепил ногой в затылок замахнувшемуся прикладом на священника, мимоходом полоснул ножом по шее державшего за косу девушку, тут же вогнал его в горло третьему, отпустив рукоять (лезвие застряло в шейных позвонках). Четвертый споро выставил перед собой винтовку со штыком, за который Туманов и дёрнул, подтаскивая его ближе и в сторону. Подхватил за затылок и ударил в бородатый подбородок, свернув ему шею. На всё ушли секунды, внезапность его появления шокировала священника и девушку едва ли не больше, чем смерть обидчиков. В наступившей тишине, диссонансом шелесту опадавшей листвы, звучали горловые хрипы и бульканье умирающих. За его спиной раздался слабый стон и шорох. Обернувшись, Туманов успел подхватить на руки падавшую в обмороке барышню, после чего, с девушкой на руках повернулся к застывшему в ступоре священнику.