Атаманова казна

Туманов жестом подозвал Нуртдинова.

– Двигайся на юго-запад, через пятнадцать верст будет оренбургский тракт, там в любой проходящий обоз или подводу положишь. К вечеру успей вернуться, Хамза, не задерживайся.

Нуртдинов с опаской взял в руки узелок, взвешивая его в ладони, как бы оценивая степень угрозы или опасности, и наконец спрятав за пазуху, кивнул:

– Есть, командир. Сделаю.

Аюпов проводил его, негромко объясняя что-то и помогая забраться в седло.

Казаки новость о кончине стариков восприняли с суровой сдержанностью, за которой откровенно просматривалось обещание каждого поквитаться при первой же возможности, и не единожды. День прошёл словно одни длинные поминки, никто не шумел, не шутил, старались ходить и делать дела по лагерю тихо.

Нуртдинов вернулся уже в сумерках, уставший, весь в дорожной пыли. Лошадь тяжело водила боками, видно было, что ей досталось не мало. Доложил, подойдя к Туманову:

– Сделал, командир. Положил в санитарный повозка, никто не увидит.

– Молодцом, Нуртдинов! Хорошо придумал. Что ещё видел-слышал?

– Отступаем. Со стороны Казань-га сплошной обоз идёт. Говорят, красные фронт порвали, их отряды уже видели местный житель. Говорят, Симбирск красный взяли.

– Понятно. Самара на очереди, стало быть… – Туманов невесело усмехнулся. – Отдыхать. В полночь выступаем.

Мокрые дела

Ночной переход выдался не простым, пришлось проходить между близко расположенными друг от друга деревнями, пересекать проселочные дороги и уже под утро, через небольшой мост в районе Балдуевки, форсировать речку Черемшан. Казаки постепенно наращивали темп движения, однако ночные марши не могли быть быстрыми на пересечённой местности. Выручало то, что дни стали короче, ночи почти выровнялись с ними по продолжительности и теперь позволяли двигаться по 10 часов в сутки. На дневку встали верстах в пяти от речки, в небольшом лесном массиве, преодолев за ночь пятнадцать вёрст. Днём Аюпов настороженно поглядывал на небо, но после полудня совершенно успокоился, и тревоги не проявлял. И следующий переход не принёс никаких особых сложностей, разве что движение через ночной лес никак не способствовало скорости движения. Авангарду приходилось набивать маршрут, учитывать ширину колеи, обходить овражки, завалы и сырые места, а арьергарду досталось маскировать следы движения максимально возможным способом, что по тёмному времени, понятное дело, качественно осуществить было не возможно. И тем не менее, свои пятнадцать вёрст преодолели и в этот переход. Днёвка прошла спокойно, из леса так и не вышли, лагерь разбили не далеко от Сосновки, небольшой деревни дворов на тридцать. А ближе к исходу дня, неожиданно для всех, вдруг начался ливень. Именно вдруг и неожиданно, ибо погода до этого стояла устойчиво сухая, и ничего не предвещало её изменение на ближайшие два-три дня, в связи с чем планировалось за это время выйти в район Екатерининского и покинуть неспокойную зону, которая могла стать прифронтовой. И вдруг нате вам – ливень. Сборы в дорогу пришлось прервать и заняться срочным обустройством защиты лагеря от сырости и влаги, которые по ночному времени грозили доставить немало неудобств. О движении можно было даже не помышлять, быстро размокшая лесная подстилка совершенно не держала груженые подводы, проваливая первую на ладонь, а последнюю, двигающуюся по колее, уже по самые ступицы колес – попробовали и прекратили это бесполезное дело. Пришлось стоять лагерем и пережидать внезапный ливень, надеясь, что такие обильные осадки долгими не бывают.

Оказалось – бывают. Утро не принесло ни просвета в затянутом облаками небе, продолжавшем упорно и сосредоточенно смывать потоками воды всё, что оно считало лишним. Не прекратилось это и к вечеру, продолжалось всю ночь и весь следующий день.

Туманов уже не раз ловил взгляд Аюпова и понял, что тот хочет что-то сообщить, но не решается, как-бы из осторожности или возможной поспешности своих выводов. Уже вечером, на третий день непрерывного ливня, Аюпов подошёл к Туманову и смотря ему прямо в глаза произнёс:

– Командир, этот вода нам привет от Чёрный человек. Верно говорю. Это и не совсем вода даже. – Он как-то устало вздохнул и нахохлился под промокшим насквозь полотном брезентовой плащ-накидки.

– Он нас снова нашёл? Твои усилия были напрасны?

– Наоборот, командир. Он нас потерял. Поэтому вода напустил на весь район. Мы идти не можем, а он может. Толк не знает куда. Тепер будет нас искать, а мы будем стоять.

– Юсуп, объясни, как можно вызвать такой ливень по желанию человека, пусть и чёрного? Разве такое возможно?

– Э, командир, и не такой чудес бывает. Ты думаешь это обычный вода? Не-ет, это не совсем вода, это как бы с той стороны льёт на эту. Там можно делать что хочешь, хоть вода, хоть засух, хоть снег. Там делает, а тут всё получается. Особенно когда день и ночь одинаковый, время равный.

– День равноденствия? Ничего не понял, но вижу, что влаги вокруг, действительно, в избытке. -Туманов оглядел деревья у лагеря и неожиданно скомандовал:

– Филатов, распорядись – кто полегче, нужно подняться повыше и осмотреть кругом окрестности, везде ли такая катастрофа.

Казаки деловито занялись поручением. Верхами пустили Суматова, как самого легкого и ловкого на подъём. Прихватив крепкую верёвку, он кошкой вскарабкался на высоченный дуб, с широко и вольно раскинувшимися ветвями, и почти исчез в его ещё зеленой кроне. Скользкая кора то и дело норовила вернуть его на землю, но обхватывая верёвкой ствол Суматов наконец поднялся до самого верха. И как на ладони увидел перед собой всю панораму лежащей окрест местности. Крикнул вниз:

– Готово, командир!

– Что видишь, Суматов?

– До горизонта на север, восток и юг тучи и ливень. Откуда пришли, на запад у самого горизонта чисто, закат хорошо вижу. Но очень далеко.

– Благодарю. Слезай аккуратнее.

Горизонт с вершины дерева это примерно тридцать вёрст. Выходило, что действительно там, откуда они ушли, было сухо, как и раньше. А вокруг творился этакий потоп. Чудеса.

Ещё почти сутки потоки воды хозяйничали и в воздухе, и на земле, прежде, чем наметилось некое просветление на небе. К вечеру следующего дня ливень перешёл в обычный дождик, затем и он перестал. С рассветом Туманов выслал Филатова и Лисина разведать, что и как по маршруту следования. А Шайдавлетова отправил проверить обстановку с направления уже пройденного пути. Вернулись разведчики после полудня, промокшие и грязные. Докладывал первым Филатов:

– Сырость и грязь в лесу, командир. Следы остаются чёткие, гружёные подводы пока еще увязнут. На дорогах много обозников и пехоты, перемещаются не сплошными колоннами, а отдельными отрядами. Двигаются все на восток – юговосток.

В лесу подозрительных следов не заметили, маршрут на один переход набили. По ходу движения пересекаем пять дорог и пару оврагов.

– Сзади никакой наш след уже нет, – доложил Шайдавлетов. – Вода всё смыл, чисто. Поэтому никто по наш след не шёл. Но вдоль кромк леса видел след. С север и юг, где лес кончается и начинается поле, там вдоль кромк видел след, три лошади. Очень похоже на контроль, смотрели есть ли выход из леса. Или вход. Смотрел лес на обе стороны, а там и там след одинаковый. Одни и те же лошади были.

– А ведь и мы такой след видели, командир, – неожиданно подтвердил Филатов. – Так и есть, краем поля, вдоль кромки леса были следы. Мы их не проверяли, приняли за следы отступающих.

Туманов, выслушав доклады, посмотрел на Аюпова. Тот поймав его взгляд отрицательно качнул головой, ничего не чувствую, мол. Это уже было не плохо, с земными проблемами как-нибудь и управимся. Если на дорогах военные колонны и подразделения, то на ночь большинство деревень и сёл будут с постояльцами. Коротко говоря, на дороги выходить рано, лучше двигаться по прежнему – лесами, так будет безопаснее для обоза.

– Делаем так, – наконец решил Туманов, – сутки ждём, при сухой погоде в следующую ночь выдвигаемся. Филатов, караул вокруг лагеря усилить, на счёт огня и дыма даже напоминать не стану, не дети малые.

– Есть предложение, командир. – неожиданно сказал Филатов. Это было необычно, принятое решение казаками выполнялось без предложений и обсуждений.

– Слушаю.

– Выдвигаться не обычным порядком, а с маскировкой следов отдельной командой.

– Интересно. Обоснуй.

– Мы двигаемся ночью и лесами, командир. По темноте следы правильно не замаскировать, всяко будут огрехи. Предлагаю после выдвижения обоза оставлять на дневке пару человек, они по светлому времени идут пройденным маршрутом и убирают те следы, что остались. За день как раз подойдут к следующей дневке. Дальше так же – ночь отдыхают, днем идут следом. И ещё, командир: в лесах хозяева – местные мужики. Деревенские лес знают, как свой двор. По любому следу поймут, что тут воруют – лес или зверя, или едут по лихому делу. На дорогах следы теряются, а вот если кто в самом лесу его увидит, влёт вычислят. Их глаза надо пуще всего опасаться.

– В целом толково. – Туманов согласно кивнул. – Следы подчистить, за одно и тылы будут под дополнительным контролем. Молодец, Филатов. Хвалю. Первыми вы с Лисиным и пойдёте.

Следующие сутки выпали сухими, и с наступлением сумерек начали движение. Земля была всё ещё сырой, приходилось подводы пускать не по впереди идущей колее, а своей колеёй, что значительно расширяло требуемое пространство для передвижения в лесу. Но справились и с этим. Двигались по уже набитому маршруту, через лесные дороги переезжали настилая гать из лесин, тщательно убирая их и свои следы после переезда. До рассвета прошли пятнадцать вёрст лесом, встав на дневку между Новым Ибрайкино и Татарской Волчьей, перед этим не мало потрудившись преодолевая большой лесной овраг. Туманова радовало, что подводы при такой нещадной эксплуатации не ломались, исправно крутили колеса и дополнительных хлопот не доставляли. Кроме следов. Приходилось надеяться на опадавшую листву и то, что предложение Филатова сработает, и в лесу их мало кто увидит. Днём настораживали то внезапно начинавшаяся где-то вдалеке перестрелка, то одиночные редкие выстрелы. Караул снова выставили усиленный. И как оказалось – не зря: сильно после полудня от тылового дозора пришел сигнал тревоги. Резкий крик сойки в тихом лесу смёл всех отдыхающих на заранее намеченные огневые позиции, заняв круговую оборону. Туманов тенью скользнул к стоящим, метрах в стах, в дозоре Суматову и Щукину, подавшим сигнал. Взглядом уточнил: что случилось? Щукин показал три пальца и ладонью обозначил направление. Понятно, трое неизвестных с тыла. Туманов внимательно осматривал лес, насколько позволял желтеющий покров, но никакого шевеления или признаков присутствия человека не увидел. Шёпотом спросил:

– Что видели?

– Трое шли по следу. – еле слышно прошептал Щукин. – След в след. Услышали сигнал и как сгинули.

Знаками поделили сектора наблюдения и замерли в ожидании. Наконец минут через пять Туманов заметил лёгкое шевеление, на пределе видимости, среди зарослей папоротника. Едва сдвинулось тёмное пятно, но не в сторону, а чуть вверх и вниз. Значит, битые и осторожные? Жестом указал казакам на обнаруженное движение и также безмолвно направил Суматова в обход с левого фланга, сам ужом сдал чуть назад, и прикрываясь неровностями переместился много правее. Влажная лесная подстилка мягко гасила шаги, и двигаясь почти бесшумно он через какое-то время увидел сидящего на корточках бородатого мужика, в чёрном кафтанчике, такого же цвета картузе, с лежащим на коленях кавалерийским карабином. Сидел он спокойно и не шевелясь, привалившись спиной к стволу дерева, левым боком к Туманову, из-под низко припущенного козырька спокойно обозревал местность перед собой. Чуть сзади него, за деревом, неожиданно показалась голова ещё одного, тож в картузике, с пшеничного цвета волосами из-под него. И тут же пропала. Ага, его-то Туманов и заметил с самого начала, а вот этого, неподвижного, не углядел. Сидел в тёмном, на фоне тёмного ствола, вот и не заметил. Урок на будущее. «Где же третий?» – на выдохе шепнул сам себе Туманов.

–  А тута… – Из-за широкого ствола дуба шагнула грузная фигура и взмахнула прикладом мосинки.

Очнулся в темноте, от колокольного звона в голове и резкой боли в затылке. На глазах повязка из вонючей тряпки, руки были завёрнуты за спину и связаны так, что крепость уз не позволяла и кистью шевельнуть. Он и не шевелил, пытаясь на слух оценить обстановку. Сидит на земле, спиной к дереву. Треск костра. Тепло от огня с правой стороны. Удаляющиеся шаги. Шаг тяжёлый, размашистый. Запах лошадей.

Внезапно на голову обрушился поток ледяной воды, насквозь и сразу вымочив его всего. Туманов задохнулся от непроизвольного спазма, и с резким криком выдохнул спёрший легкие воздух. Надсадно задышал, сплёвывая вонючие капли, падающие с повязки.

– То-то, – пробурчал басом кто-то рядом. – будя ушами стричь, чичас всё узреешь.

Его схватила за воротник жёсткая и ощутимо огромная пятерня и вздёрнула на ноги, как щенка. Толкнула в спину:

– Шагай-ко.

Стараясь не запнуться в траве, повыше поднимая ноги он двинулся в сторону костра, куда направлял его невидимый конвоир. Встал, одёрнутый за воротник. «Как с щенком, ей-богу». Неподалёку раздались и стали приближаться голоса. «Трое».

– Ну што? Ожил?

– Ага-сь. Хитёр гусь, Демьян. Сопит да слушает, пришлось охолонуть ретивость. Кабы утечь не удумал.

– Куды-ж яму тикать, – засмеялся кто-то, – рази в поганый ров, к дружкам своим, полежать вместях…

Засмеялись ещё двое. «Пятеро». Жёсткий палец поддел со лба повязку и резко сдёрнул. Пламени небольшого костра хватило, чтобы напрочь сбить привыкшее к темноте зрение, глаза сощурились и заслезились от дыма. Он стоял в окружении пятерых, одетых в одинаково тёмное, бородатых мужиков. Почти все, кроме одного, среднего роста, одинаковы фигурами и в движениях. Разнил их разве что цвет волос: седой, рыжий, светлый да русый. Стоящий рядом, один из всех, был велик. На локоть выше Туманова, кулаки с голову ребёнка, мощный торс и необъятные руки-ноги. На голове треух, в отличии от остальных, тулупчик подпоясан кушаком, за ним заткнут приличного размера кинжал в ножнах. «Местные». Недалеко стояли расседланные лошади.

В затылок прилетела затрещина, да так, что голова мотнулась в сторону, взорвавшись едва успокоившейся было болью.

– Не верти башкой, гнида. Шо высмотреть хошь?

– Погодь, Седой. Едак ты яво ухлопаешь раньше срока. – один из стоявших вокруг толкнул в бок великана.

– И то правда. – Вперёд выступил мужик, которого Туманов запомнил сидящим под деревом. Он не спеша прикурил самокрутку от тлеющего углём сучка и, махнув рукой на дым, кивнул Туманову: – Хто таков? Пошто лесом обозничаешь? Дорог тебе мало?

Туманов не спешил с ответом. В ускоренном темпе прокачивал физические данные собравшихся, разгонял организм, готовя его к работе в экстремальном режиме, незаметно расслаблял затёкшие мышцы и выравнивал дыхание.

– Язык-то есть у ево? – спросил один из стоявших, моложавый мужичок с пшеничными волосами и бородкой.

– Не тяни время, Демьян, ташши ево с бярозой обниматься. – прогундел в бороду ещё один. Остальные оживлённо загалдели.

– Слыхал, шо народ требат? – театрально спросил у Туманова тот мужик из-под дерева, оказавшийся Демьяном и судя по всему вожаком в этой лесной шайке. Он не спеша повернулся в сторону, за ним обернулись и остальные. Туманова повернул в нужном направлении Седой, приподняв за воротник и поставив как надо.

«Все. Больше никого нет».

– Глянь сюды. – Демьян указал самокруткой на стоявшую поодаль берёзу.

Дерево выросло буквой V, было треснуто по середине и распято на стороны орясиной. Демьян не спеша подошёл к дереву и похлопал по измазанной чем-то тёмно-бурым расщелине:

– От сюды-от положим твои ручки-ножки, стяжок выбьем, да поговорим ладком. А коли не сладим, дык самого усадим, как в седло. Ты яишню любишь? – спросил усмехаясь, глядя на Туманова.

Окружающие поддерживающие засмеялись. Предстоящая забава всем казалась по душе. Они обступили несчастную берёзу.

– Ложи ево, Седой. – махнул рукой Демьян.

Великан споро ухватил Туманова поперёк туловища и потащил к берёзе. Перехватил поудобнее и через себя начал перекидывать в распятую седловину. Бей.

Выдохнув, Туманов откинулся и вломившись в боевой транс резко ударил великана лбом в нос, с хрустом вминая его в череп. Извернувшись, оттолкнулся ногами от осевшей в расщелину туши Седого, и подпрыгнув выбил распорку, сдерживающую стволы. Удовлетворённый чавк берёзы, треск костей и хлынувшая горлом и носом кровь Седого парализовали окруживших дерево. Не теряя и мгновения, Туманов в прыжке, ударом двух ног отправил светловолосого молодца в костёр, взбив сноп искр и пламени, сбил подсечкой другого и носком сапога в висок упокоил четвёртого. Остался пятый, Демьян, в ужасе сующий руку за пазуху и никак не попадавший. Туманов метнулся к нему, попутно ломая ребром стопы горло сбитому с ног, но неожиданно Демьян упорхнул в сторону, за исходящий искрами костёр. А на его месте высветилась фигура Филатова, с шашкой наголо.

– Живым! – распорядился Туманов и подставил под клинок Филатову связанные руки.

– А как жа! – раздался у костра голос Лисина. – готово, получите. Оба-двое, как заказывали.

Скрытый за отсветом костра Лисин сидел на двух телах, лежащих на животах, и задрав им головы за волосы довольно щерился.

Обгоревший светловолосый, исходящий дымом и смрадом палёного, к беседе был не пригоден – грудная клетка была сломана ударом, харкал кровью и хрипел, норовя закатить глаза. А Демьян оказался слабым на боль. Кося ошалевшими глазами на свои сломанные и растопыренные в разные стороны пальцы, он истово делился всем, что знал быстрее, чем ему задавал вопросы Туманов.

«Да, из местных. Нет, больше никто и никого. Из Волчьей Слободы. Вторый год, как лесом живём. Тут и живём, вон там землянка для себя и сарайка лошадям. Никто из местных сюды не ходит, боятся. Нас боятся. Не ведомо, чего боятся, мы никого особо… Оружие раздобыли сами. Три-четыре обоза облегчили. Нет-нет, никого. Просто отдавали сами. Мы не хотели, христом-богом… Просто пугали. Не искали, нет. Случайно на след в лесу наткнулись. Мы-ж тут живём, как не найти. Не убивали никого. Детей мал-мала, всех кормить надо».

Оставив на поле сражения Лисина, Туманов с Филатовым вернулись в лагерь, находившийся в паре вёрст в полной боевой. Дозоры и весь личный состав приготовились к обороне, и к немедленному выдвижению при необходимости. Исчезновение Туманова озадачило казаков не меньше, чем его самого: никто так и не понял куда он пропал. Хорошо, что Филатов с Лисиным при своём возвращении увидели отблеск костра и дыма в разбойничьем логове, подобрались ближе в самое нужное время, и включились в процесс, так сказать.

Туманов распорядился перебраться в обнаруженное логово лесных разбойников, чтобы с утра разобраться с ситуацией подробнее. Дальнейшее движение по маршруту пришлось отложить.

С рассветом ознакомились с доставшимся лесным хозяйством. Кроме большой и отапливаемой землянки на десять человек, был обустроен крепкий сарай, с навесом для того же количества лошадей, с запасом фуража. В землянке отыскалось много разной гражданской одежды, как летней, так и зимней, в том числе дюжина новеньких бекеш и шинелей (видимо, трофеи с разбойных набегов). Совсем рядом с постройками бил чистый родник, дававший начало ручью. Всё хозяйство было аккуратное и добротное, и внешне ничто не указывало на то, чем занимались бывшие постояльцы. Кроме одного. В стороне, в ближайшем овражке, в двухстах метрах от всего, были обнаружены останки двенадцати человек, разной степени сохранности. Кости у всех были раздроблены или переломаны, черепа пробиты. Раздетые до исподнего трупы были слегка присыпаны землёй, листвой и ветками. Как минимум три из них были женскими. Жутко было и представить, что довелось пережить им перед своей кончиной. Понявших, что их ждёт и потерявших человеческий вид Демьяна и светловолосого оттащили к овражку, и изрубили шашками. Туда же сбросили трупы остальных разбойников, наскоро забросав сырой землёй.

Бугульма.

(Сентябрь 1918)

Нового шефа Клепинов видел мало. В тот день первого знакомства с ним, он добросовестно исполнил порученное ему дело: лично собрал с каждого боевика своей последней группы по пять капель крови, уколов каждого новой иглой и сцедив рубиновые капли в разные пробирки (и свою тоже, так было велено). Всё это доставил шефу, на Рыбнорядную, а примерно через час забрал небольшой свёрток, с куриное яйцо размером, и вручил его Чибису, наказав держать при себе и беречь пуще глаза, с чем и отправил его с группой в Спасск. Доложился шефу по исполнении, уже привыкая, что штаб-квартира эсеров стала бывшей, и перешла в полную собственность нового шефа и, как оказалось, его команды – в квартире он обнаружил ещё четверых людей, молодых, молчаливых и источавших в пространство ощутимую волну угрозы и опасности, это Клепинов ощущать научился давно. Больше с командой шефа он не встречался (чему был втайне и рад), а сам шеф дня через три неожиданно подсел к нему за столик в ресторане, где Клепинов традиционно проводил вечера, и поинтересовался, есть ли новости от поисковых групп. Новости должны были поступить девятого числа, по графику связи, о чём Клепинов и уведомил шефа, и тоже слегка озадачился, прочитав в его глазах некую озабоченность.

А ещё через три дня произошло чрезвычайное событие – группы не вышли на связь. Собственно, это было уже на фоне начавшегося штурма Казани красной армией, но шеф придал этому исключительную значимость: со своей командой лично собрался выезжать в район поиска (или уже пропажи) групп, а Клепинова отправил из Казани в Бугульму, наказав быть там третьего дня, организовать в прилегающем районе поиски обоза и ждать прибытия шефа или его человека. Времени на дорогу отведено было мало, посему Клепинов и убыл, не мешкая, оставив шефу самому разбираться с судьбой пропавших поисковиков.

В Бугульме Клепинов споро организовал всё по прежнему, наработанному уже, опыту: первым делом снял хорошую квартиру, с двумя выходами, затем собрал про запас малой мощности бомбу с часовым механизмом (привычка со времен эксов, пусть будет, может внезапно потребоваться), собрал находящийся на нелегальном положении эсеровский актив, убедился в его способности решать предстоящие задачи и обозначил район поиска в тридцати верстах окрест города. Разбил его на четыре зоны и отправил в каждую по поисковой группе о трех бойцах. Всего, стало быть, двенадцать человек. Не Казань, конечно, нужных людей мало, но, как говорится – чем богаты. Сам тоже в стороне не остался: курсировал по округе, поочерёдно, через три дня на четвёртый, принимая доклады каждой группы о результатах поиска, оговаривая с каждой место и время следующей встречи. Раз в четыре дня посещал телеграф железнодорожной станции – шеф принимал доклад. На организацию всего этого ушло три дня и двести из пятисот неподотчётных рублей, выданных шефом на обеспечение мероприятия. Искали как и прежде, опрашивая кроме местных торговцев и держателей кабаков ещё и мельников с хозяевами различных факторий: не видал ли кто этого человека (тут описание Туманова снова сгодилось), а может слышал о некоем обозе о четырёх подводах и десяти обозниках (эти частности уже шеф лично телеграфировал третьего дня)? В самом уезде было не спокойно, да и откуда взяться спокойствию в лихое время братоубийства и фронтовой неразберихи? Чехословацкие и белогвардейские части отступали на восток, по железной дороге – организовано, а дорогами и проселками – как придется, отставая от основных порядков и часто оказываясь в тылу наступающего противника. И наоборот, наступавшие отряды красных часто вырывались вперёд и обнаруживали себя в окружении белых. Иной раз было и не понять, кто из каких войск и частей будет. И лихих людей по округе было не мало, грабили по случаю всех, кто подвернётся под руку и будет слабее вооружён, особенно зажиточных беженцев с Казани, уезжавших от наступающей на пятки Красной армии. Ну, и кто тут расскажет о каком-то там обозе, когда их вокруг в разные стороны проходит не один десяток? Итог первой недели поисков – ничего не нашли. Совсем. А тут фронт подкатился к Солдатской Письмянке, почти вплотную к зоне поиска, перемещаться по округе стало невозможно, да и чрезвычайно опасно. Сам Клепинов с такой задачей справился бы, но вот братья эсеры откровенно трусили, всё же не военный народ, хотя большинство и служилого возраста. Поиски застопорились. Еще одна неделя прошла впустую. Для получения результата приданных сил и средств категорически не хватало, но шеф настрого запретил подключать к поискам военную власть (это само собой), и вообще, кого бы то ни было без его ведома. То есть, дело было исключительно приватным, так понял Клепинов.

И он решил сменить тактику. Поисковые группы вернул по домам, до особого распоряжения (толку от них сейчас не было никакого, незачем тратить деньги и время), а сам выехал верхом в свободный поиск.

Изучил режим охраны вокзала, дороги и мостов. Убедился, что провести обоз через дорогу под почти круглосуточной охраной невозможно, бронепоезд белых и дежурные разъезды на дрезинах с пулемётами не дадут даже приблизиться к дороге. Как охраняется дорога по ту сторону фронта он не знал. На следующий день, обогнув с северо-запада линию фронта, через балку в разрыве позиций перешёл на другую сторону. От Степного Зая двинулся в направлении Юлдашева, по пути заворачивая в деревушки и хутора, опрашивая местных держателей лавок и простой люд. Ночевал больше в брошеных домах, ночи были уже холодные, в лесу не отдохнёшь без огня. А на огонь разные гости могли заглянуть (ну их, всех). До Юлдашева добрался через день. Выбрал домик на окраине и за червонец легко договорился с хозяином о проживании. Зачем-то натянул на высокую жердину старый валенок, приторочил её к забору и стал ждать.

Капкан

Туманов принял решение временно разместить команду на новой базе, а самому предпринять разведку на местности и по ситуации. Нужно было выстроить стратегию и маршрут движения с учётом изменившейся оперативной обстановки (которая была ему не известна), и с учётом этого пополнить или обновить необходимые запасы для обоза. Всю нужную информацию арьергардной разведкой не соберёшь, хочешь – не хочешь, а придётся снова выбираться в люди. Поразмыслив, решил с собой никого не брать, привычка полагаться на самого себя взяла верх и в этот раз. Оставшуюся команду озадачил заготовкой дров и маскировкой следов вокруг базы. Последнее было перестраховкой, так как прямой подъездной путь к ней отсутствовал. Были три тропы для лошадей, малозаметные и скрытые растительностью. Но, в данном случае, такая перестраховка лишней никак не была. Словом, Филатову поставил задачу на обустройство и оговорил с ним действия, в случае своего невозвращения к контрольному сроку (ждать ещё неделю, потом прятать груз и прорываться налегке к своим). Продолжили разговор уже вместе с Аюповым, обсудили возможные действия, при обнаружении им постороннего присутствия, как в прошлые разы – будут действовать в паре с Филатовым. Памятуя описание своей личности, подобрал себе гардероб из имеющейся на базе одежды, выбрав менее приметный и более практичный наряд. После событий в Спасске он перестал бриться, и отпустил аккуратную бородку, сильно изменившую внешность. На второй день, когда был готов к выезду, он выглядел как средний зажиточный крестьянин, едущий по своим делам в соседнее село. Наган да нож за поясом под кафтаном, к седлу приторочен скромный узелок с пожитками. По привычке проверил несущий службу караул, и выехал.

Двинулся севернее, к Волчьей Слободе. Неожиданно слобода оказалась довольно большим поселением, более тысячи дворов. Виднелась пара ветряков на мельницах, дымил кирпичный заводик, на колокольне небольшой церкви надтреснуто звякал колокол. Въехав в городок со стороны тракта в лавки и трактир заходить не стал, проехал почти через всю слободу, и увидев действующую маслобойню направил лошадь к воротам. Представился артельщиком с Екатерининского, недавно прикупившим пару лугов у местных помещиков, переговорил с хозяином на предмет нынешних цен на масло и жмых, посетовал не неразбериху с денежными знаками, и под конец опрокинул с ним стопку за всё хорошее. За разговорами выяснил следующее: белые ушли на восток с неделю тому, с ними все зажиточные слободчане, красные пока не лютуют, но комбеды излишки переписали, знамо дело – скоро будут изымать, так что заводик можно сворачивать. Сам не ушёл из-за супружницы, хворая она, да невестка с дитями на них остались, сын-то у белых третий год воюет, или с белыми, поди разберись-ка нынче. Вот и встречай беду, с открытыми воротами. Туманов аккуратно перевёл беседу на опасность дорог и лихих людей в округе. Маслозаводчик охотно поддержал тему, пояснив, что местная полиция и жандармерия давно дала дёру, и теперь в уезде нет житья от дорожных поборов и грабежей. Ладно бы только мошну трясли, так ведь душегубством не брезгуют, ироды. Вона, в наших краях банда Демьяна – сколько душ погубила, а обозов пограбленных и не счесть. Так ведь они же местные все сами, из слободки почти все вышли, и никакого почтения к землякам: своих ещё злее грабят. Седой у него в ватаге, бывший местный кузнец – ох и лютая тварина, той зимой руками дитя у татарина разорвал на пополам, люди говорили. А самою семью в прорубь спустил, в Черёмуху, гадина такая. Ловить их некому, у новой власти нынче другие хлопоты, вот и живут разбоем. Про другие банды слышал, но ничего толкового за них сказать не может, считай в каждом лесе может быть по бедовому человеку. Спроса-то некому учинить за лихое дело, потому и мудрено такой искус выдержать, насилием-то проще жить. Туманов как бы неохотно рассказал историю, что у них в Екатерининском шлялись по людям заезжие, все не местные, с города, да расспрашивали людей за обозы, суля награду, если кто что скажет стоящее. И странное дело, маслозаводчик вдруг сбился с плавно текущего разговора, смешался, и скоро вовсе свернул беседу, сославшись на фабричные дела. Ушёл как-то сутулясь, оглянувшись уже от самой двери в маслобойню. Эту странность Туманов приметил. На выезде из слободы завернул на водяную мельницу, поговорил с высоким, рыжебородым мельником, сговорившись в цене за тридцать пудов муки и пообещав прислать приказчика с подводой на неделе. За новую жизнь разговор поддержать мельник желания не проявил, скупо кивая и поддакивая Туманову. Молча ушёл от разговора про местных ватажников и городских искателей обозов. В его глазах легко читалась простая крестьянская, житейская мудрость: подальше от разных проблем, поближе к своему хозяйству. Удовлетворившись и этим, Туманов выехал с Волчьей Слободы дальше на север, в сторону Новотроицкого. Через пару вёрст услышал за собой дробный топот копыт. Его догонял малец на вороном жеребце, азартно лупя плетью лоснящиеся бока коня. Не спеша остановившись на обочине проселка, Туманов подождал, пока малой всадник не осадил разгорячённого коня рядом с ним. Пацан был лет двенадцати, вихрастый и ловкий, в плотном сюртучке по росту и картузе, вымазанных в мучной пыли.

– Дядька, батя наказал передать от што. Пришлые были в слободе, третьего дни. За обозы спрашивали и за одного человека. Так што бывайте, дядька! – развернув коня, малец азартно привстал в стременах и погнал галопом обратно, взбивая рыжую пыль на успевшем высохнуть проселке.

«Вот тебе и мельник, – подумал Туманов. – а ведь мог и промолчать». Дальше ехал размышляя о черном человеке, так нелюбимым Аюповым, и о том, как он сам стал бы искать обоз, возникни такая нужда. И выходила такая картина: судя по всему, этот человек, кроме мистических или магических способностей, наделен определённым оперативным талантом. Он осведомлен о том, что Туманову известно описание личности, по которому его разыскивают, и о том, где и как его искали прошлый раз. А значит он мог предположить, что Туманов изменит внешность и будет теперь избегать показываться в таких местах, в которых его опознали ранее – лавках и трактирах. Но сбор информации Туманову необходим, и он будет его производить в других местах. А каких? А в тех, куда можно свободно попасть местному населению – мельницы, маслобойни, шерстобитные фактории, храмы и так далее. Информации там не меньше, и народа внимательного побольше. Теперь о внешности: как может изменить её человек, находящийся в походных условиях? Отпустить бороду, как же ещё. И переодеться под местного. Скорректировать описание разыскиваемого с учётом этого большого труда не составляет. Теперь можно предположить, почему маслобойщик так резко утратил разговорчивость – у него были люди таинственного черного человека и он мог узнать Туманова. «Эх, где-ж была твоя умная голова раньше, неужто снова на те же грабли наступаешь?» – зло усмехнулся сам себе. Ничего, в этот раз будет по другому, и он развернул лошадь обратно, в сторону Волчьей Слободы.

В маслобойню въехал уже на исходе рабочего времени, под звучный гудок кирпичного заводика, извещавшего население слободы об окончании очередной рабочей смены и начале следующей. Удивился, узнав этот звук, который иной раз был слышан им в лесу. Хозяин маслобойни закрывал свою факторию, отпустив работников по домам, и увидев Туманова выронил из рук большой амбарный замок, который собирался навесить на входную дверь. Побледнев, он неискренне изобразил улыбку узнавания:

– Аа, это вы…

Туманов молча указал ему на дверь и войдя вслед за ним закрыл её изнутри. Сели за стол, напротив друг друга. Заводчик обильно потел и дышал как-то неровно, того и гляди начнёт задыхаться. Туманов молча разглядывал его лицо, читая страх в глазах, и решал, что ему теперь с ним делать. И не видел приемлемого для себя ответа. Наконец он прервал затянувшуюся паузу:

– Как вы меня узнали?

Заводчик съёжился от вопроса под пристальным взглядом собеседника.

– Дык, эта… вот, – он сунул руку куда-то в стол, выудил оттуда желтоватый листок бумаги, размером с ладонь и двинул её к Туманову.

Тот не прикасаясь к листку прочёл, напечатанное типографским шрифтом: «Тридцати трёх лет, среднего роста, физически развит, лицо узкое, возможно с бородой или усами, черты лица правильные, русый, глаза серые, шрам на правой кисти, одет как местный житель. Может спрашивать о людях, интересующихся неким обозом. При узнавании – этот листок сжечь на пламени свечи». Ух ты, какие поправки…