Атаманова казна

Чужое дыхание на пару секунд стихло, затем зверь повернулся и утрусил к выходу из пещеры, встряхнувшись от воды, как делают это собаки. Туманов сел, зажёг последний оставшийся свечной огарок, и осмотрел пол пещеры. У воды, в сыром грунте чётко были обозначены вытянутые, крупные следы. Волки. Он усмехнулся:

– Обманули охотничков, стало быть.

Стал собираться, понимая, что заново уснуть не получится. Осторожно двинулся к выходу, освещая дорогу. Ход был чист, никакого зелёного или обычного тумана не наблюдалось, только впереди мелькнули пару раз изумрудами глаза, и едва послышалось шуршание волчьей шкуры, о стены пещеры. В сумраке подземелья едва просматривался выход, к которому он приближался в некотором недоумении. Он не чувствовал холода, которым вчера встретил его зимний лес. И снаружи пещеры не было ничего напоминающего снег. Подошел к самому выходу и остановился, пытаясь осознать увиденное: была ясная лунная ночь, лес был тот же, но снег отсутствовал напрочь. Перед входом в пещеру сидела волчица. Она смотрела на него жёлтыми глазами, не проявляя ни враждебности, ни радости, и спокойно наблюдала за его действиями. Воздух был с осенней пряностью опавшей листвы, с бодрящим морозцем, перед первым снегопадом. Осторожно он обошёл волчицу, проводившую его поворотом головы, и осмотрелся. Сквозь деревья просматривалась та же долина, освещённая светом полной луны, без малейших признаков тракта и лесопосадок. Поля были убраны, с неаккуратными стогами сена в разных местах. Далеко вдали, там, где ранее он видел деревни, мерцал слабый огонёк. К нему он и решил направился.

Словно прощаясь, волчица задрала голову и завыла. Вой слаженно подхватили молодые волки, как выяснилось, расположившиеся в лесу, вокруг пещеры. На разные голоса и полутона, стая исполняла эту древнюю песнь своей силы и могущества, услышав которую случайные путники теряли самообладание, выдержку а некоторые и разум. Оказавшись в этом кольце, Туманов замер, не делая лишних движений и уже присмотрел дерево поветвистей, на которое можно было залезть, если что. Вой прекратился так же внезапно, как и начался. В наступившей тишине, откуда-то очень далеко, на пределе слышимости, донёсся ответный, более густой и звучный вой матёрого волка. Вожак с дальней охоты призывал стаю к себе. Вой матёрого угас, и тишина леса наполнилась шуршанием листвы – волки уходили.

Другой раз закинул он невод

(Шляхтич)

Как там, у Михаила Юрьевича: «Гарун бежал быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла»? А я не стал уподобляться безумному беглецу. Спрятался в кустах, накинув на себя полог невидимости, и с интересом наблюдал, как высланная каппелевцами разведка пристрастно разбиралась, кого же их талантливые пушкари разнесли на мелкие кусочки. Трое пластунов дисциплинированно осмотрели останки трёх лошадей и двух моих бойцов, так ловко упокоенных шрапнелью. Я знал, что ищут третье тело, меня то есть, но тут уж ничем помочь не мог, у меня были другие планы на свой собственный счёт. Была мстительная мысль положить этот дозор тут же, но приглядевшись к ловким повадкам фронтовиков я оставил эту идею, не было уверенности, что смогу сделать это качественно, таких не взять врасплох, тем более, когда они в рейде. Короче говоря, отпустил их с миром, дождался сумерек, руки в ноги и бегом в сторону Ново-Байлярова. Пришлось дать крюк через мост, чтобы переправиться на тот берег, в деревне забрал четвертую лошадь, оставленную нами во дворе дома, где ночевали, и уже не останавливаясь домчал до Бугульмы. Там встретился с Чехом, вовсю примеряющего на себя роль коменданта, и вполне себе вальяжно расположившимся в кабинете Макарова. Это было кстати. Кратко обрисовав ему внешний вид Поручика и Туманова, я ещё раз ориентировал его сосредоточиться на поисках этих двух, а обоза – попутно. Единственным положительным результатом на данный момент было то, что обоз всё ещё находился где-то на нашей стороне. Где-то совсем рядом. Им я займусь лично, а Макарова и Туманова нужно искать отныне инициативно и постоянно. Может случиться так, что тот или другой появятся в городе, раз обоз где-то неподалёку. В этом случае Чеху было поручено Макарову оказывать всяческое содействие, а Туманова задержать, любыми средствами, для этого полномочий коменданта будет вполне достаточно. Отмахнувшись вначале от расспросов Чеха, что же ему делать со священнослужителями, которых в городе было полным полно, и которые к новой власти относились, мягко говоря, прохладно, я задумался. А ведь Туманов наверняка вернётся в дом того попа, узнать о его семье, там и надо его продолжать ждать. Посоветовал Чеху не церемониться со священством, а в случае необходимости просто подбрасывать им в дома оружие, за обнаружение которого полагался расстрел. Он с любопытством посмотрел на меня, и уверен, намотал себе на ус мой совет (Что-то Чех не равнодушен к служителям культа. Любопытно). А мне было необходимо заново обзавестись исполнительными помощниками, они у меня расходовались слишком быстро. Поэтому поручил Чеху первое задание – подыскать пятерых бойцов, которых направить в моё распоряжение в Троицкое. Оставив ему все приспособления для экстренной связи, я выехал из города, направляясь в дом попа, обесчещенный мною ранее.

В Троицкое я прибыл по первому снегу. Снегопад застал меня в дороге и начался мощно и неожиданно. Через пару часов уже были заметены все дороги. Для засады это было не самое лучшее, следы теперь прочитать стало легче лёгкого, тем паче такому специалисту, как Туманов. Ну да ничего, попытаем счастья. Дом попа так и стоял без хозяина. Церковь тоже. Новый священник не спешил объявляться, и постепенно хозяйство начало приходить в упадок: кто-то спёр хозяйственный инструмент с подворья, кто-то умыкнул посуду, так и растащат всё до последнего гвоздя. Я не стал таиться и наоборот, постарался обозначить, что в доме появился новый хозяин. Если скрыть следы своего пребывания нельзя, то нужно их выставить напоказ – клюнет рыбка, никуда не денется. Следующим утром прибыли пятеро молодцов от Чеха, с пулемётом (так я велел), браво доложились и сразу заступили в караул и секреты, службу я им решил поставить сразу, в целях профилактики неправильного поведения. Трое постоянно дежурили на домашнем хозяйстве, меняя друг друга, а двое безвылазно находились в храме, на звонницу которого затащили пулемёт. Теперь при необходимости, можно было накрыть огнём все улицы села. Сигналом тревоги определил любой выстрел, по которому нужно было сразу мчать на помощь и брать под прицел любого постороннего на улице. Когда сети были расставлены, я обошёл всё село, заходя в каждый двор, и беседуя с хозяевами на предмет бдительности. В каждом доме оставил по свече, настрого приказав использовать их только в случае необходимости оповестить меня о любом постороннем. Каждая свеча была привязана к конкретному хозяину, так что я мог сразу понять, в какой дом или конец села выдвигаться со своим отрядом. Без малого четыре десятка свечей потратил на это, пришлось конфисковать остатки церковных запасов в храме, и потрать время на подготовку их к применению в совершенно ином качестве. Отдельно поговорил со старостой, который хоронил поповских девок. Был шанс, что в первую очередь Туманов наведается к нему, как безусловному носителю всей важной информации в селе. Его предупредил особо: из избы без нужды не выходить, быть постоянно дома, двери никому не открывать и смотреть во все глаза: как увидит любого незнакомого человека у своего дома, сразу зажигать свечу. Его жена мелко крестилась всё время, опасливо косясь на оставленную мной свечу и прикрывая платком лицо. Староста тоже был перепуган и бледен, прекрасно помнил, на что способны я и мои люди. Я не стал снижать этот градус, и наоборот, предупредил о карах, которые воспоследуют неизбежно, если он хоть что-то сделает не так, как ему велено. Ушёл из дома старосты под громкий плач его домашних.

Двое суток прошли в бдительном ожидании, на третьи накал страстей и внимание спали – это физиология, дело обычное. Я встряхнул расслабившихся было бойцов тем, что велел оборудовать место для расстрела совершивших проступок или получивших от меня больше трех замечаний по службе. Теперь процесс исполнения ими служебных обязанностей был почти безупречным. Я уже прикидывал, а не проехать ли мне по окрестностям, на предмет работы с населением, когда получил сигнал от Чеха – черная свеча под его номером выцвела, это по договоренности означало сигнал срочного вызова. Значит, он вышел на след или Туманова, или Макарова. Я тут же озадачил бойцов на несение ими службы в ближайшие двое суток самостоятельно, и не мешкая и минуты убыл в Бугульму. Там меня ожидал очередной конфуз.

Сутки назад в город вошёл небольшой отряд дезертировавших из каппелевских рядов ополченцев, числом до двух рот. С собой привели в качестве бонуса пленённого ими полковника, который по документам был опознан, как полковник Макаров, офицер контрразведки Западного фронта. Здорово же, правда? Дезертиров определили на довольствие по разным частям, а полковника Чех забрал, объявив, что доставит его в политотдел Пятой армии лично. Оповестив меня, он повёз полковника за город, как-бы для следственных действий, а сам планировал отправить его в Троицкое, на встречу со мной. Но полковник то-ли не оценил его рвения, или понял не так, но банально от него удрал, дав ему по башке и забрав казённого коня. Теперь Чех ждал от меня расправы, и запершись в кабинете пил горькую. Ну, этим положения не исправить, и я без лишних нравоучений постарался выяснить максимум информации о происшествии. Попутно попытался определить, где сейчас находится Поручик, и к удивлению опять не смог этого сделать. Тем временем Чех дошёл до красочного описания личности полковника, и тут меня осенило – я пододвинул к нему описание Туманова, которое нашел ранее в его кабинете. Вчитываясь в него Чех бледнел на глазах, потом уронил бумагу на пол и выдохнув перегаром попросил его расстрелять. Значит, я угадал. Макаров был пока неизвестно где, а под его именем в наших тылах теперь действовал Туманов. Не став тратить время на чтение морали и выволочку Чеха, я заметил лишь, что слухи о его организационных способностях несколько преувеличены, и комендантом быть ему пока рано. После чего взял под командование комендантский взвод и ускоренным маршем двинулся назад, в Троицкое. Не успел.

Еще на подъезде к селу было заметно оживление на улицах и дым на месте поповского дома. Галопом влетев село, подскакал к пожарищу (от дома уже ничего не осталось), и увидел обгоревшие и изуродованные тела четырёх своих бойцов, аккуратно выложенных в ряд на подтаявшем снегу. Пятый был пьян, видимо от счастья, что в нужный момент оказался за пулеметом и поэтому остался живым. Не на долго. Я расстрелял его лично, на глазах жителей и комендантского взвода, за грубое нарушение дисциплины и не исполнение поставленной задачи. Успел выцепить из разбегающейся толпы старосту и тут же, в поповском дворе провёл допрос.

Выяснил следующее. Накануне вечером в селе неожиданно началась стрельба, вслед за винтовочными выстрелами раздались пулемётные очереди, после чего все жители попрятались в подпольях, от греха подальше. Когда всё стихло, староста по долгу службы выбрался на улицу, осмотреться. Увидел пламя над поповским подворьем, крикнул всем бежать на пожар и первым оказался у полыхающего дома. После пожара в доме нашли тела троих моих бойцов, и двое были на звоннице (один из которых тоже был убит, а второй всё ещё сидел рядом с пулемётом и не хотел спускаться). Потушить ничего уже не смогли, следили лишь за тем, чтобы от искры не занялись соседние постройки. К ночи дом и сарай сгорели до тла. Утром начали разбирать пожарище, собрали тела убитых, а тут и мы подскакали. Вот всё, что рассказал староста. Судя по прыгающим губам и затравленному взгляду он не врал. Но на что мне его честность, если в так тщательно расставленную мной сеть не попалось ничего, кроме трупов моих же бойцов? Старосту шлёпнул тут же, уложив рядом с остальными телами. На улице к этому моменту уже не было ни души, кроме притихшего комендантского взвода. Построив бойцов я отдал приказ сжечь село, а оказывающих сопротивление жителей расстреливать на месте. Сам отправился на звонницу храма, где обнаружил покорёженный упавшим колоколом пулемёт, и наблюдал за тем, как село начинало полыхать со всех сторон. Совсем скоро его полностью заволокло дымом, в котором изредка звучали одиночные выстрелы, как хлопки черепицы на пожаре. Завершив карательные мероприятия, я попытался определить, в какой стороне сейчас находится Туманов (у него были документы Макарова), но ничего не вышло – рамками я его не обнаружил. Попробовал хоть что-то выяснить по следам, во множестве имеющимся в окрестностях села, однако и тут потерпел неудачу – после первого снегопада осадков больше не было, и следов за это время набралось очень много, поди разбери кто какой след оставил. В общем, в этот раз переиграл меня Туманов на моём же собственном поле, так сказать (ещё одна монетка в копилку личного счёта к нему, не знаю даже, как он расплачиваться станет). В конце концов я совершенно отрешился от происходящего, и бушующих в горящем селе страстей и эмоций: что было, то прошло, и полностью переключился на ставшим важным сейчас для меня вопрос – а где Поручик?

Если Туманов пользуется его документами и формой, то наверняка сам Макаров ограничен в свободе передвижения. Не говорю убит, потому как это, повторю, я бы почувствовал. Но представить, что Поручик находится на свободе, и не может найти способ оповестить меня о том, что Туманов его переиграл и использует его личину – не мог. Не такой человек Макаров, старая школа, проигрывать умеет, но игру ведёт до самого конца. Так куда, черт его побери совсем, он подевался? Это первое. И второе, самое интересное – что теперь знает Макаров про обоз, после общения с Тумановым? Пока же, как это ни прискорбно, придётся считать Поручика пропавшим без вести, что меня конечно же не устраивало – не люблю неопределённости.

Стало очевидным, что найти Поручика я смогу только двигаясь назад, по следу Туманова. Я осознавал, что сейчас мне крайне не хватает толковых и хватких оперативников, для работы на местности. Вернулся в Бугульму, и телеграфом затребовал от Глеба в своё подчинение трёх специалистов нашего ведомства.

Случайный пленник

(Туманов)

До деревни, на окраине которой путеводной звездочкой тлел огонёк в окне крайней избы, он добрался не быстро. Шёл не торопясь, привыкая к динамичному движению взамен осторожного пещерного перемещения, от которого осталось исключительно желание никогда больше не спускаться под землю. Сначала осторожно сошёл лесом с отлогого холма в более стылую низину, и двигался вдоль оказавшегося внизу ручья, полем, до самой деревни. На подходе остановился и какое-то время внимательно слушал ночь: изредка в разных сторонах спящей деревни полаивали собаки, что ему не понравилось. Ветер был западный, встречный, нёс устойчивый запах тёплого жилья, сырой шерсти и хлеба. Расслабляющие запахи покоя, но было ощущение неправильности этого и желание не заходить в деревню, обойти её стороной. Противиться интуиции он не стал, зашагал вдоль околицы забирая к северу, стараясь двигаться по стерне, и не оставлять лишних следов. Деревня оказалась неожиданно большой, с выселками, на которые он вышел. Основная часть деревни была на склоне холмов, ещё ниже. Решив дождаться светлого времени, он нашел большой стог свежего сена и глубоко зарылся в него, наслаждаясь душистым запахом и обволакивающим теплом. Не заметил, как задремал.

Проснулся от топота ног и голосов.

– Тута ён, говорю тебе! Сам видел, как сюды смырнул…

Снаружи было уже светло, утро. И слишком людно. Осторожно раздвинув сено, он обнаружил прямо напротив себя вооружённого мосинкой человека, лет двадцати, в шинели и обмотках, с солдатской папахой на голове. Давно не бритый, неопрятный, без погон. Ну, почти как он сам. Целясь прямо в Туманова, тот азартно крикнул в сторону:

– От он! А ну, выходь!

С разных сторон к стогу приблизились ещё трое, их он рассмотрел, когда спокойно выбирался из тёплого лежбища, которое так некстати его разморило. В голенищах сапог у него были спрятаны документы изъятые у Макарова, с ними он мог не переживать за себя в тылу у белых. Всего и делов – разобраться, где он оказался. Одеты все собравшиеся вокруг него были примерно одинаково. Окопная солдатская одежда, без погон и шевронов, так были одеты большинство ополченцев армии Комуча. У каждого была винтовка, и почти все целились в его сторону. Как стало известно Туманову от Макарова, армия Комуча теперь перешла под управление Временного Всероссийского правительства, а непосредственно тут – под командование Каппеля.

Его размышления прервал окрик старшего в этой компании:

– А ну, хто таков? Документ есть?

Одет этот воин был несколько поопрятнее других, выше ростом и крупнее. Было видно, что старшинство его шло от физического превосходства над остальными.

– Есть, есть, – спокойно и без суеты ответил Туманов, – кому предъявлять? Вы сами кто такие?

– Давай сюды, разберемся.

Старший подошёл ближе и разглядывал его с интересом. Туманов вынул из внутреннего кармана шинели удостоверение Макарова, и когда старший протянул за ним руку ловко взял на излом его кисть, опустив к себе под ноги. Толкнув его коленом навстречу оставшейся троицы, он перехватил у него мосинку и действуя ею, как рычагом обезоружил двоих, стоящих ближе, а третьего, опустившего от неожиданности ствол взял на прицел, сделав два быстрых шага назад.

– Всем стоять! Кто тут старший? Доложить по форме!

Резкая смена своего статуса вогнала внезапно пленённых в шок. Они смотрели то друг на друга, то на Туманова и молчали. Наконец неловко поднялся потирающий кисть обезоруженный командир, и изобразив подобие строевой стойки доложил:

– Разведдозор второго взвода первой роты одиннадцатого Бугульминского стрелкового полка. Старший рядовой Пургин.

«Значит, 1-й Волжский армейский корпус Каппеля, ополченцы из местных» – определил Туманов.

– Контрразведка Западного фронта, полковник Макаров. – Представился Туманов, – старший ко мне, остальные на месте.

Подошедшему Пургину показал служебное удостоверение и отдал винтовку:

– Отведите меня к командиру.

Бойцы молча разобрали свои винтовки, от которых так ловко освободил их Туманов, и хмуро пошли рядом с ним в сторону домов. Уже было совсем светло, стало видно всё селение, оказавшееся приличной башкирской деревней, у подножия возвышенности и на краю далеко просматриваемой низменности, с небольшой речушкой через дворы и улицы. Называлась деревня Каракашлы, о чём проинформировал старший. Штаб отряда, по его словам, располагался в центре деревни, в школьной избе при мечети, что несколько удивило Туманова. Улицы были непривычно пустыми по утреннему времени, только скотина мычала по дворам, с которых изредка мелькали настороженные лица жителей, провожавшие взглядами их шествие.

«Где же теперь линия фронта? Почему так тихо?» – подумал Туманов, поднимаясь за старшим по ступеням школьной избы и входя в дверь. Краем глаза заметил, как идущий впереди Пургин резко сел на корточки ему под ноги, а удивиться не успел – сзади кто-то сильно толкнул в спину и он перелетая через хватающего его за ноги Пургина попытался сгруппироваться. Не вышло, навалились со всех сторон, под торжествующий возглас от дверей:

– Дяржи его, робя! Ахфицер это!

Сразу он оказался в центре тесной и разгоряченной толпы людей, одетых как в солдатские шинели, так и в штатскую одежку. Его подняли на ноги, крепко держа за руки и плечи. Кто-то сдернул с него вещмешок, другой снял шинель, а сзади уже сноровисто связывали ему руки и ноги. В избе оказалось с дюжину человек, расположившихся на постой. Это были молодые парни и мужики, представляющие собой мобилизованное ополчение из числа местного населения. Были среди них и марийцы, и чуваши, и татары, и башкиры, само собой и русские, речь каждого была не так, чтобы хорошо различима в общем гомоне, но достаточно узнаваема. «Целый интернационал». Разглядывали на нём гимнастерку с полковничьими погонами, толкали, охлопывали карманы, рассматривали отобранные наган и нож, и удостоверение. Наконец перед ним объявился командир этой ватаги, которому Пургин что-то наговаривал. Тот слушал его вполуха, и шевелил губами вчитываясь в удостоверение Макарова, которое держал перед собой. Поднял руку, и когда гомон утих, торжественно произнёс:

– Полковник Макаров, вы арестованы бойцами красной армии. Будущими бойцами… – добавил он, несколько смутившись.

Оказалось, в избе находились не просто постояльцы, а по факту управление большого отряда, сотни под две, ополченцев, который был размещен в этой деревне вторые сутки, и приводил себя в порядок после опостылевшей окопной жизни. Это ополчение изъявило желание покинуть передовые рубежи Народной армии Комуча, и в полном составе перейти в ряды Красной армии. Отступление с ранее обжитых позиций под Бугульмой, стало при этом переломным моментом – никто из них не хотел добровольно уходить всё дальше от родных лесов и полей, тем более рыть себе новые укрытия в чужой, мёрзлой земле и загонять себя под пули. Своих командиров они банально бросили, сбежав с военного эшелона в лес. Но затем поняли, что в прифронтовой зоне их быстро перестреляют по одному, и на стихийном собрании избрали себе нового начальника, который обязался вывести всех обратно в Бугульму, навстречу Красной армии. А пока вторые сутки ели и пили за счёт жителей этой деревни, на которую вышли в первый же день своего дезертирства.

Ясное дело, что допрашивать Туманова тут было просто некому, его усадили на лавку в углу избы и громко обсуждали, что теперь с ним делать. Основных предложений было два: расстрелять; взять с собой в Бугульму и передать красным, в качестве подарка (не с пустыми же руками идти). Если первое предложение было массовым и прозвучало тоже первым, то второе предложил командир этой толпы, судя по всему отличавшийся от неё большей сообразительностью. Неожиданно его поддержали, идея привести с собой царского полковника в качестве трофея всем пришлась по нраву, и о расстреле больше речи не было. Было унизительно сидеть связанным среди этой толпы, которой не хватало зрелищ. Вокруг него постоянно вертелись любопытные, которые потянулись поглазеть на пленника со всей деревни. О попытке освободиться от пут пока и речи быть не могло.

Удивительно, но на следующий день этот отряд всё же сумел организованно выдвинуться в сторону Бугульмы. Шли пешком, одной походной колонной, без соблюдения дистанции и прочих условностей. К чести командира, он выслал вперёд дозор, но исключительно потому, что опасался заново попасть к белым. Туманова вели на веревке, как медведя с ярмарки. Постоянно за ним наблюдало минимум с десяток внимательных и любопытных глаз, обсуждая вслух его будущее по приходу к красным, и следя за его реакцией на это. Такое развлечение не прекращалось, ввиду постоянной смены сопровождающих. Туманова не баловали разносолами, сунув один раз кусок хлеба и напоив водой из черпака. Но голода он не ощущал, его заглушало раздражение – надо же было так попасться… В полдень неожиданно густыми хлопьями повалил снег, очень быстро укрыв дорогу и поля вокруг пушистым белым пологом. Идти сразу стало сложнее, ноги скользили, и Туманов прилагал немало усилий, чтобы не упасть со связанными руками.

Через сутки всем отрядом заночевали в Чирково, до икоты перепугав местного старосту своими требованиями обеспечить их продовольствием и грозя расстрелом, а еще через сутки наконец-то дошагали до Бугульмы.

Перед самой Бугульмой их догнал кавалерийский разъезд красных, коротко переговорив с которым, командир построил всех в колонну по пять, и организованно ввёл в город. Шествие такой разношерстной колонны с пленником на поводке вызвало ажиотаж на улицах. Колонну сопровождали любопытствующее население и кавалеристы, до площади перед железнодорожной станцией, с которой Туманову с таким трудом удалось уехать десять дней назад. Там всех уже встречал комендант города – одетый в шинель невысокий человек с округлым лицом, в окружении четверых приданных ему солдат, и человека в суконной бекеше и фуражке с красной звездой. Уставших от перехода ополченцев построили и комендант, дружелюбно улыбаясь, обратился к ним с короткой речью.

– Граждане ополченцы! От имени советской власти приветствую вас и ваше решение вступить в славные ряды героической Красной армии, сражающейся за светлое будущее всех народов. Вам будет отведено место для размещения, на довольствие определим сегодня же, пока прошу и требую соблюдать военную дисциплину, по городу без разрешения начальства не ходить, и ждать решения о вашем зачислении в части.

Следом слово взял человек в фуражке, решительно выступив из-за фигуры коменданта.

– Товарищи солдаты! – начал он отмахивая правой рукой как-бы для подкрепления своих слов, – Я, как командир гарнизона, требую от вас беспрекословного подчинения приказам и строгого соблюдения дисциплины. Враг не дремлет, товарищи! Мы ведём беспощадную борьбу со всеми элементами, мешающими строить нам новую жизнь! Поэтому с каждым из вас будем беседовать отдельно, прежде чем доверим вам в руки оружие защитника советской власти.

Слушавшие его ополченцы суровели лицами на холодном ветру, и сильнее сжимали в руках и без того имеющиеся у них винтовки. У многих легко читалось желание поскорее совсем избавиться от оружия и шинелей, и побыстрее уехать к своим домам и семьям. Торжественная встреча на этом и завершилась, ополченцев тут же разделили на взвода и направили в различные помещения на постой, а Туманова подвели к коменданту и его окружению.

Комендант рассматривал его удостоверение, а оружие разглядывал угрюмый человек в бекеше, назвавшийся командиром гарнизона. Туманов заметил безмерное удивление в глазах коменданта, когда он прочитал бумагу и с любопытством уставился на него.

– Так что же, значит вы полковник Макаров, – не то спросил, не то подтвердил он, и добавил после непродолжительной паузы: – И как вы видите теперь своё будущее?

– Расстреляем мерзавца, – гармонично включился в беседу командир гарнизона, выцеливая в ноги Туманову из его же нагана, – и никакого будущего, и дело с концом!

Комендант вздохнул, скосив глаза под козырёк своей фуражки, и словно подчерпнув там терпения, постарался загладить резкость своего спутника:

– Товарищ Ерохимов немного пошутил, советская власть умеет и карать, и прощать, и ещё умеет ценить специалистов. В частности, всем офицерам царской армии объявлена мобилизация, и предлагается продолжить службу в наших штабах в качестве военных специалистов. Что вы на это скажете, гражданин полковник?

– Дорогой мой комендант, товарищ Гашек, давай его уже расстреляем? – Ерохимов разочарованно опустил наган, – ну посмотри сам, друг, с такими специалистами нам никаких врагов будет не нужно, он же жив ну просто по случаю. Отдай его мне, а?

Туманов молча наблюдал за этой сценой, не пытаясь даже понять, насколько она естественна, так как слабо разбирался в субординации в красноармейской среде. Единственным его стремлением сейчас было как можно быстрее освободиться от плена и исчезнуть из города, пока сюда не заявились люди Шляхтича.

– Пленные царские офицеры подлежат непременной доставке в политотдел Пятой армии, товарищ Ерохимов, о чём я неоднократно был предупреждён, и вас ставлю в известность. Так что уберите оружие, а лучше отдайте его мне, и ступайте размещать ополченцев, они все поступают в ваше полное распоряжение.

Ерохимов сплюнул себе под ноги, и сунув в руку коменданта наган и нож Туманова, сказал:

– Расстреляю каждого третьего, вот увидишь, товарищ. – развернулся и быстро пошел к своему коню. С ним ушли и четверо солдат.

– Идёмте, полковник…

Комендант взял под руку Туманова и повёл его в сторону, где была привязана его лошадь. Ведя её в поводу, они шагом двинулись по улице вдоль железнодорожных путей, перешли через переезд и очень скоро оказались за окраиной городских построек, среди сараев и пустых заснеженных огородов. Время уже клонилось к вечеру. Там комендант повёл себя несколько странно, он осмотрелся по сторонам, и наклонившись к Туманову негромко произнёс:

– Полковник, вам рекомендовано не теряя времени прибыть в Троицкое, где вас будут ждать…

Затем развязал ему руки, и видимо готов был ответить на расспросы, но больше Туманов тянуть не стал: оглушил его кулаком по темени, забрал у рухнувшего на снег странного коменданта своё оружие, документы и вскочив на его лошадь двинул ей под бока, посылая в галоп. Уже в седле понял, о каком Троицком вёл речь комендант – это же село, где жил отец Алексий! Не теряя и мига сориентировался на местности, и помчал прямо туда.

Ночь застала его на тракте, по которому он гнал галопом, понимая, что форы по времени ему отпущено не много – сутки максимум. На всём пути он пару раз разминулся с обозами, гружёными фуражом, и один раз со спешащим куда-то встречным всадником. К Троицкому он добрался утром, издали окинул взором всё село, и въехав на улицу направил лошадь к батюшкиному двору, решив не пробираться укрытыми снегом огородами. Краем глаза заметил на звоннице храма ствол пулемёта, сразу почувствовав на себе чужой взгляд через прицел. Деваться было некуда, он уже влез в сектор обстрела и теперь всё зависело от его решительности и уверенности в себе. Подъехал к воротам, спрыгнул с седла и по хозяйски толкнул калитку, скрываясь с улицы и от внимания пулемётчика. Быстрым шагом, почти бегом взлетел по крыльцу, мимолетно оценив признаки жизнедеятельности во дворе: пять лошадей под навесом, тропинка от крыльца к наполовину разваленному дровнику, желтый снег по углам избы – в доме враг!

Не церемонясь толкнул дверь от себя, выхватив нож успел проскочить светлые сени, как дверь в избу распахнулась, выпуская ему навстречу человека с винтовкой, на ходу натягивающего шинель. Его он сходу вбил обратно ударом ноги, проломив грудную клетку и теряя над собой контроль от бешеной ярости, накрывшей его в боевом трансе. Уклонился от летящей в него винтовки со штыком, которую метнул стоящий у печи мужик в гимнастёрке, полоснул его клинком по горлу, развалив до позвонков, и метнул нож в третьего, успевшего вскинуть кавалерийский карабин и положить палец на спусковой крючок – нож по рукоять влетел тому в правую глазницу, чиркнув обухом по прицельной планке. Падающие тела и брызги крови, стук выпавшей из рук винтовки и грохот пролетевшего в сени штыка, упавшего на какие-то жестянки – первый раунд был за ним. Не мешкая, вздернул за горло сбитого в дверях чужака, и прижал его к печи так, что тот едва доставал сапогами пола.

–  Где остальные? – негромко спросил, плеснув ненавистью в лицо.

Хрипя и задыхаясь, тот едва кивнул в сторону храма на улице. Понятно. Быстро и жестоко допросил его, вдавливая пальцы в глазницы, и узнав о страшной судьбе хозяев этого дома, ударом локтя в висок свернул ему голову. Осмотрел избу, заглянув во все комнаты и по едва заметным следам догадался о разыгравшейся тут без него трагедии. Следы засохшей крови на полу и стенах, сваленное в кучу скомканное и выпачканное в крови бельё, разбитые зеркала и мебель, всё это недвусмысленно говорило про бесчестье и позор, которые пережить невозможно. Стереть с памяти это мог только огонь, и он, не сомневаясь ни на миг, натаскал в дом соломы из под навеса, где жались от него в сторону лошади. Растолкал всё по углам, распахнул окна и бросил в эту кучу горящую керосиновую лампу. Когда огонь занялся, кинул в него документы Макарова. Вышел на улицу, вскочил на ждавшую смирно лошадь и шагом направил её к храму, держа в руках подобранный в доме карабин. Поваливший из окон горевшей избы густой черно-сизый дым столбом взвивался в морозное небо, поднимая по селу тревожные голоса и перестук калиток. Первый выстрел с колокольни он упредил, бросив лошадь в сторону, затем, соскользнув с седла, вскинул карабин и выстрелом снёс стрелка с винтовкой на звоннице, успевшим выстрелить второй раз. Темная фигура в распахнутой шинели взмахнув руками скользнула по белой стене колокольни и глухо ударилась о землю, и тогда со звонницы ударил пулемёт.

Само по себе сознание переключило тело в другой временной режим, замедлились звуки, движения вокруг, он прекрасно различал устремившийся к нему по нисходящей веер пуль, интуитивно чувствуя мертвые зоны вдоль заборов, и упреждая перемещения ствола пулемётчиком, качал маятник, уворачиваясь от остроносых кусочков металла и быстро приближаясь к храму. Скоро он стал недосягаем для прицельного огня, подбежав почти вплотную к колокольне. Окованная железом дверь была закрыта изнутри. Пулемет смолк, было видно, как стрелок пытается переместить его ближе к краю звонницы, расширив этим себе сектор обстрела. Туманов быстро вскинул карабин и дважды выстрелил в перекрестие ремней, на которых был подвешен средних размеров колокол прямо над стволом пулемета. Раздался треск лопающейся кожи и колокол рухнул вниз, накрыв собой пулемет, смяв ствольную коробку и щиток. Жив ли стрелок было не ясно, но это его теперь не интересовало. Нужно было уходить, Шляхтич наверняка вернётся с подмогой, продолжать воевать тут в одиночку было легкомыслием, свои силы и возможности Туманов не переоценивал. Лошадь, брошенная им на улице, оказалась цела и более того, проявила верность своему седоку, подтрусив к нему под стены колокольни. Туманов вскочил в седло, и не оглядываясь на дым разгоревшегося пожара, намётом погнал прочь.

Волчий скок

(Шляхтич)

Специалисты прибыли в Бугульму на третий день. В ожидании их я времени даром не терял, поработал с Чехом, на предмет особого внимания ко всем обозам на подконтрольной ему территории (ведь Туманов вернулся сюда не ради развлечения). Заставил его выделить отдельную команду, для постоянной проверки и досмотра всех без исключения подвод, в радиусе десяти верст от города, даже потратил день на практические занятия с этой командой, учил их правильной процедуре проверки документов и досмотру. Кстати, в ходе этих уроков обнаружили целый пулемёт в подводе с сеном. Потом занял хороший кабинет в комендатуре, с отдельным выходом на улицу, и пристрастно допрашивал ополченцев, которые присутствовали при задержании Туманова. Понятное дело, для них он так и оставался пока «полковником Макаровым». Выяснил следующее: после дезертирства с эшелона ополченцы добрались до деревни Каракашлы, где стояли пару дней. Там общим собранием выбрали себе командира и постановили выставлять ночной дозор вокруг деревни, для охраны сна отдыхающих. В ночь накануне Покрова в дозор заступили четверо – рядовые Лапин, Ряжкин, Колесов и Пургин, который был старшим. Ночью Колесов заметил человека, вышедшего к деревне со стороны леса, тот постоял и двинулся в обход, а потом исчез около стога сена. Колесов был один, поэтому не стал проверять стог, а дождался пока придёт дозор для смены. После этого доложил старшему о происшествии, и они все вместе проверили этот стог сена. До этого момента их показания не разнились, но вот сам процесс задержания они одинаково описать не смогли. Путались в деталях, что меня закономерно разозлило. Дальнейший ход событий меня особо не интересовал, там всё было прозрачно и понятно, мне нужна была фактура первых минут задержания, а её они скрывали. Рассадил всех по разным камерам, допросил ещё раз, под запись показаний, а потом устроил очную, пригвоздив всех противоречиями и тут же пообещал расстрелять за противодействие следствию. И расстрелял бы, но тут они раскололись все разом, и причина их скрытности стала понятна – обезоружил их Туманов, буквально за пару секунд. И получалось, что не они его, а он их доставил в штаб отряда. Ну, там они себя реабилитировали, навалились, связали и так далее, это уже мелочи, которые мне были не интересны. Главное стало мне известно: Туманов шёл не зная обстановки на фронте, искал белых, случайно попал к дезертирам. Значит, всё это время он находился где-то на нейтральной территории, вместе с Макаровым. А вышел он один. Значит Макаров остался в этом неизвестном месте. Я заставил на карте подробно показать, где и с какой стороны вышел к деревне Туманов, потом отдельно вычертил подробную схему. Больше с ополченцев ничего полезного вытянуть не удалось, и я принялся за их командира. От него мне нужна была подробная информация о жителях этой деревни, кто чем живёт, какие настроения, как относятся к новой власти. По своей некомпетентности ничего полезного он мне сказать не смог, только показал, где живёт староста этой деревни. Что-ж, нужно было ехать в эти Каракашлы. А тут очень кстати и мои специалисты объявились.

Все трое прибыли из Казани, куда ранее были перенаправлены из Питера. Сами из коренных питерцев, рабочий класс, сметливые, крепкие, напористые, все трое среднего роста, без особых примет. На оперативной работе чуть более полугода, личный резерв Глеба, хватки им не занимать. Представились просто:

– Бочаров.

– Кряжев.

– Дымов.

Про себя я окрестил их «спецы». Выяснять кто на что из них способен не стал, не было времени, сами покажут себя в деле. Расход личного состава у меня сложился аховый, если эти продержатся с месяц, тогда и начну их учить некоторым особенностям работы в моей команде. Пока же присмотрюсь к ним, Глеб тот ещё затейник, может и приставить ко мне наблюдателей.

Тянуть с выездом не стал, и через пару часов мы уже выехали в Каракашлы. В седле все трое держались неплохо, но не кавалеристы, сразу видно. Вооружил их прилично, у каждого был кавалерийский карабин, наган, шашка и нож. Одеты были тоже одинаково, в теплых бекешах, утеплённых сапогах, шапках, я даже позавидовал немного – сам был одет полегче, а мороз уже был не осенний, зазимки стояли крепко, и не собирались отступать. В дороге без всяких указов спецы разобрали сектора наблюдения и взяли меня в кольцо – охраняли своего шефа. Неплохо.

К ночи были уже в Кашкалашах, и не тратя времени принялись за работу. В первую очередь нашли старосту, это было не сложно – где он живёт я примерно представлял, его дом ополченцы описали точно: крепкий пятистенок с четырёхскатной крышей, ворота и забор из крашеных суриком досок. Зашли в дом как к себе, никто и не пикнул, когда распахнув дверь ввалились с мороза в тепло, пахнущее куриным бульоном и хлебом. Спецы без суеты проверили помещение и рассредоточились, контролируя поведение хозяев. Староста непонимающе молчал, его супруга закрыв рот концом платка прижалась к печи, на которой жались друг к другу головы двух подростков. Мужику было крепко за пятьдесят.

– Салам алейкум, абзы, – я дружелюбно поздоровался.

– Алейкум вассалам… – настороженно ответил староста.

– У меня к тебе несколько вопросов. Разговор не долгий, ответишь и мы уйдём. А сейчас будь мужчиной – убери семью, лишние уши нам не нужны.

Демонстративно насупившись на мой приказной тон, староста тем не менее быстро отправил домашних в одну из комнат, где была крепкая дверь. Около неё остался Бочаров, а я приступил к опросу старосты.

Меня интересовала последовательность событий тех дней, когда в деревне появились ополченцы. Я представлял себе общую картину, она особо ничем не отличалась от других деревень и сёл, где неожиданно объявлялись на постой вооружённые люди. Мне нужны были частности – видел ли кто из жителей посторонних, до и после появления ополченцев. Понятно, что в дни квартирования никто из местных по улицам лишний раз не ходил, и из домов без необходимости не отлучался, и чужих в деревне эти дни было полно. А вот до этого, и после ухода ополченцев? Из леса к деревне никто не выходил? Староста оказался сообразительным, почувствовав, что от его лояльности зависит сейчас многое (он даже не представлял – насколько), быстро перечислил жителей, которые чаще других ходили по лесу в окрестностях деревни и могли что-то видеть. Сам же он ничего о таких чужаках не слышал, его помощники ничего об этом ему не говорили.

Любителей прогулок по лесу оказалось не много, пара охотников, и трое лесорубов, таскавших дрова к мечети с дальней делянки. Других жителей, так или иначе просто выходивших за околицу, оказалось многовато – считай, вся деревня. Ну и ладно, начнём с лесорубов.

Дымов и Кряжев отправились со старостой за первыми двумя, по случаю жившими недалеко, а я пока подкрепился лапшой, кстати доспевшей в печи. Лесорубов доставили быстро, не успел и до чая добраться. Два мужичка опасливо переминались у двери, подталкиваемые старостой, и косились на Дымова и Кряжева, грозно стоявших по бокам с карабинами. Они долго не могли понять, что собственно мне от них нужно, так-как по русски говорили неважно. Тут здорово помог староста, оказавшийся не только толмачом, но и убедительным помощником, побуждая замкнувшихся в себе лесорубов к откровенности. Разговорились, наконец. Но ничего интересного я не услышал – не видели, не слышали, на делянку ходят через день, крайний раз были второго дня, завтра утром снова пойдут. Ходят пешком, а дрова вывозят через день, на подводе, теперь на санях начнут: дорога встала. Никого, кроме обычного для леса зверья, не видели. Какое зверьё тут обычно? Заяц есть, лис ходит, белка, косули есть и рыся видели недавно. А ещё волки были. Куда делись? Не знают, теперь их не видно. Третьего лесоруба сейчас в деревне нет, ушел в Ютазу, завтра утром обещал быть.

– Вы с дровами аккуратнее, орлы, – я решил немного отвлечь их внимание от интересующей меня темы, – теперь каждый ствол на учёте, лес принадлежит народу, а значит государству. Смотрите, хоть одну лесину украдёте – тюрьма сразу. А ты, абзы, сам лично проверяй сколько они привезли, и лично ответишь вместе с ними, если что. Давайте, идите по домам.

Когда дверь за быстро исчезнувшими лесорубами захлопнулась, я озадачил старосту другим.

– Пошли к охотникам. Покажешь, где живут.

Решил не тащить их к дому старосты через деревню. Охотники легкие на подъём и шустрые – сбегут по дороге, ищи их потом по лесам. Жили эти двое на разных концах деревни. Бочарова оставили караулить семейных, а сами быстро добрались до избы, стоявшей на южной окраине деревни. Тут жил Хромой Акрам, дед семидесяти четырех лет, всю жизнь промышлявший в местных лесах зверьём. Жил со своей бабкой, как в народной сказке. Детей не было. Всё это мне инициативно доложил староста, переживающий за своих, оставшихся в избе под вооруженным надзором. Ну, Акрам так Акрам, пусть и хромой.

Дед оказался не прост. Едва увидев меня сразу напрягся, гася кривую ухмылочку, и нипочём не хотел понимать, что мне нужно. Староста весьма долго, по моим меркам, что-то объяснял ему и уговаривал, пока я не взял деда за горло и пристально посмотрев ему в глаза, прочитал мысленно мантру Полного подчинения. К моему удивлению, дед сопротивлялся. Не физически конечно, нет. Ментально он был силён, вот что. Прикрыл веки, уходя от моего взгляда и что-то там себе мычал едва различимо. Даже не реагировал на крики старухи, которую уже держали за руки и волосы мои спецы. Староста опешив от такого оборота затих, и притаился у двери. Я не стал затягивать общение, и отпустив горло деда негромко сказал:

– Я задам тебе несколько вопросов, Акрам. Ты понимаешь, что мне нужно и прошу тебя, ответь искренне. Если я почувствую ложь, то ты знаешь, что я могу.

Дед сидел за столом, напротив, всё также молча, смежив веки и потирая шею. Едва заметно кивнул. Итак, процесс пошёл. Дед скупо и с неохотой, но рассказывал о том, что он видел и слышал в лесу. О зверье, первом снеге, о лесорубах на делянке, о своём конкуренте-охотнике, о следах. О чужаках он ничего не знал, не видел, не слышал, и это было правдой. Рассказал почти обо всём, кроме одного: он ничего не говорил о волках. Ловко уходил от ответа на вопросы о них, не лгал, а просто переключал моё внимание на другое. Это меня насторожило. Что за новости? Не может охотник не знать о волках на своей территории, это извечные соперники и враги.

– Слушай внимательно, Акрам, – я вытащил нож и слегка начал качать им, в такт словам, – ты пока не соврал ни разу. Молодец. Но ты, молодец, тратишь моё время и внимание, упорно и очевидно избегая ответа на простой вопрос: где волки? Зачем они тебе, Акрам? Ты знаешь, я заставлю тебя ответить, зачем тянешь время? Итак, где волки?

Дед молчал, глядя в стол. Не тратя больше времени на пустые разговоры, я перешёл к делу – ухватив косу старухи (неожиданно крепкую и длинную) я одним взмахом отсёк её возле самого затылка, слегка чиркнув по черепу. Спецы синхронно растянули старуху за руки. Под визг бабки бросил волосы на стол, перед Акрамом. У самого основания косы болтался кусочек кожи, с белым эпидермисом.

– Ты любишь свою жену? Что тебе больше в ней нравится, Акрам, скажи, я положу это перед тобой.

– Оставь её, шайтан, – неожиданно усталым голосом произнёс дед.

Он смотрел на меня изучающе и с презрением. Надо же, какой герой. Страх тоже был в его взгляде, я умею находить слабые места у любого собеседника, сейчас дед боялся не за себя, за старуху. И правильно делал.

– Оставь её. Волка нет в лесах, ушёл до снега. Вернётся теперь не скоро.