«Екатерина Павловна Лопухина…»
Екатерина Павловна Лопухинабыла простая женщина онаЕкатерина Павловна страдалаот чёрной оспы умерла… Вошли когда-то в двор её солдатыпораненные воины спешилии воду им она преподавалаболезнь с водою вместе забирала и муж и дети всё вокруг поблеклопрямо со второго дняЕкатерина Павловна качаясьглядела со второго этажа«Я зайду завтра утром в этаж…»
Я зайду завтра утром в этажНекто Надя живёт в этажеЭта Надя живёт ничегоЭта Надя живёт для меняМой тоскующий длинный нося введу внутрь её жильяи пушистая клумба вздохнётпод окном у неё наконец«Я люблю и тебя и меня…»
Я люблю и тебя и меняЯ люблю свою славу, дружокИ себя и тебя и меняи наш поздний часок Я спокойный и сонный, дружокЕле двигаюсь что-то ворчуЯ нечаянно ем и нечаянно пьюЯ зелёный и добрый, дружок Ибо я небольшой человекпотому и натура добраИ кусочек плеча изогнуттак как будто бы жизнь вся стара«Редко я ел в эти дни бежавшие…»
Редко я ел в эти дни бежавшиеРедко картошку я целовалСоль и хлеб прибавляя, и упавшиебыло силы мои возвращал Ах, коренная привычка к едена потолке нашем ехали лошадитолстые тонкие или вовсе нети большие они проезжали по площади и та которую я ехать и вот… дано летя я летел с вами с нимии вся воздушная поддерживала средаи отдельно летало милейшее имя развевалось… вилось… а я был и я нетЛента лента какая розоваякакая синяя какой девиз. приветгде смешно и где смешно. аллея берёзовая вечер. чаны… пары виютсявверх виются и пары, шары!и улыбки. улыбки льютсяи пары и шары и шары! цвет волос абрикос — водка, водка!жёлтые сливы, жёлтые сливы!ты — это длинная надувная лодкавплывшая под вечерние оливы вот и такова история вечеракувыркаясь и падая и взлетая опятьи моя первая рука искалеченаи моя вторая рука раз пять«Голубь взлетая весело видел…»
Голубь взлетая весело виделчья-то подзорная тень прошлаНекто на голубя очи накинули побледнел как китаец в бумаге Мама глядела на мёртвого сынаСын был живой но отдельно взятыймёртвый был мёртвый но мёртвый мрачновесело мёртвый наедине«вы жили и были одеты…»
вы жили и были одетыАх, сколько вас много жило́от вечера позднего летак вам тихое пенье пришло Кто телом своим нанималсятогда на земле в рабыКто странно чернел и сгибалсяи потный, и скользкий был… Цветочное море над вамине веют ваши чубыи выветрились с годамипозвоночные ваши столбы«от городов которых нет давно…»
от городов которых нет давнокакие неизвестные постройкипод вечер шло земное существои прислонившись у стены стояло В окне их быт тёк небольшим пятноми мать из тряпок сына вынималаотец пришедший занимался сномсобака — изменившая — стояла «Зачем ты предалась жилью людскомуЗаботе их объедкам ихВ тебе их преданном уродешум полевой затих Ах, целой стаей дикой стаейБывало загрызали выТого кто пьяный заплутаетв снегу или в кустах травы…»«Боже мой! Я рисунок Валдая…»
Боже мой! Я рисунок ВалдаяТихо помню и закрыв глазавижу местное чёткое диворазрезной и хороший овраг Ничего в эту пору святогоя лишь мальчик с свистящим ремнёмв длинном длинном пальтище своёмКак и счас ничего мне святого Провод помню вверху протянулсяНудно-серые плачут кускиНо однако назад оглянулся.Ах, равнина Валдая моя«Город. Провинция. Доски…»
Город. Провинция. ДоскиБедный больной в окнеБледный как дедовская бумагаЗелёный хмель на стене… Праздник: провинция. пыльновелосипед пробежал.Бледный больной пугливосмотрит в сторону шпал. Взор заслоняет поездБескровный больной огорчён.Ему предлагают бритьсяи соглашается он. В это время взлетаютдва петуха у окнабелого больного пугаютвздрагивает синеватая щека«За забором тёмный сад…»
За забором тёмный садсад тёмно-зелёный чёрныйи густой подымается аромати перелетает через Что там что там в том садув том саду в большом садуЧастное владенье оннедоступен недоступен в ночное время смутный шумслабый свет заметенкто-то ходит меж цветовподобный королеве кто-то ветви раздвигаяодновре́менно поёткуча яблоков слетаястук о землю издаёт Там старинные одеждыразличаются из тьмыТам ковры лежат висяти глаза у птиц блестят в нашем городе он славени известен тёмной славойв нашем городе он вышев нашем городе он тише…Провинциальная столовая
Была большая голова у той, что раздавалався пища жирная была и тихо колыхаласьв руках и красных, и тугих, и розовых от жарана стенах лазали медведи всей своей семьёю В одном углу сидел как будто туроки что-то тихо думал, поедаяВ другом углу сидели двое русскихи в чём-то давно кля́лись, выпивая… Красавица давно минувших днейсидела в чёрной шляпке за кефирома старый кавалер следил за нейнеподалёку восхищённым зверем Картошка сладкая, котлета да уха —вот всё, что эти люди елиКлеёнка полосатая… вот потная щекаВот женщина усатая и солдат полка и только сидя грустно один я изучалразнообразнейшие ихи чувстваих лбов строение и челюстей сложениеодин лишь я салфеткой утираясь я сам жилец на этом белом светеи сам я столоваться прихожуно чтобы так мне быть как люди этис глубоким липким ужасом слежу Вот руки раздавальщицы мелькнулимелькнули серые волосы еёВот те кто получают повернулик ней почернелое обличие своё«сегодня уж вишни собрали…»
сегодня уж вишни собралии за огурцами по огороду сгинался отеци сыну студенту забилии в ящике всё наконецСложили на колени рукисидят в своих синих пиджаках.улыбаются в своих усахПыль по дороге да пыльОтец ковыль да ковыльприковылял из садаиз обширного огородафотографию сына уродакоторого произвела природаимея в кармане затем в кулакеЗавязали уже тесёмки на мешочкахУже положили везут на лошадкеУже и станция вот и приёмщикЗдравствуйте здрасьте возьмите.Берут. и на колёсах везутпыль вдоль дороги. пыль.«О виктор, виктор…»
О виктор, виктормне твоянеобходимая подмогао виктор ты ушёл в небытие.виктор ты теперь у Бога Помню как играл ты летомна аккордеонекак сидел ты на крылечкепальцами сверкая Чёрный волос смуглый видДерево то староеВокруг всё стоит лежит.Дом… крыльцо. заборчик вишни честным что трудомпо́верху шумяти пустынный старый доми копейки в ряд… Сердце вздутое твоёлопнуло однаждыИ тебя в небытиёувели под руки На заводе это былов шумящей работеТак без смысла так без смыславы кончились, виктор Меня грозная пугаетвремени пучинаПотому не завожу яни дочки ни сына Чтоб в работу не вставлялиих потеть и падатьЧтобы грустно не лежалиони на боку бы… виктор ездил за грибамишевелил губамиа теперь лежит внизузимою был положен«тюфяки и матрацы сушить…»
тюфяки и матрацы сушитьс утра вынесли соседние людиудалось бы спокойно прожитьтюфяки да матрацы… да одеяло полосатое всё. солнце жжётвсе поехали к пляжу и дачекто работает душно тому…я работаю… пишу да плачу мне себя очень жаль, так жальмальчик, думаю, мальчик, эх!и летает противный пухи зудит от него лицо всё так мерно противно едетну, быстрее бы что ли, скачкомкто пришёл и зачем эти виная лижу своим языком вынесли сушить одеяла, матрацыбегают вокруг них, суетятсянадоело мне это всёне нужно мне здесь ничего«в вечерней пыли ползёт малый…»
в вечерней пыли ползёт малыйодетый в тряпки, босойс ободранной кожей, усталыйс запухшею гнойной щекой Куда ты о детище тащишься.родители где, что одинкакие ужасные тряпкиглаза и мутны и пусты на это мне слышится голос«Из тульской я области, брат.мне всё давно надоеловсех взрослых лживый парад награды военных пред строемубийства гражданских в тюрьмеи глупые лица подростковпаскуднейший вид матерей Мне всё надоело, ушёл яникто мне не нужен, одини власти я не подчиняюсьникоей иной как себе… Равнины меня растворяюткак камень лежу я в горахв воде точно тень я бредуи я ничего не найду». «Ты правильно делаешь, милыйвозьми и меня с собой…»«Нет, каждый быть должен отдельноИди-ка один, друг мой…» И вслед я за ним притворилсяи вид точно принял такойк какому-то морю спустилсябыл вечер в пыли и сухой«всё в мире господско и серо…»
всё в мире господско и серовозьму свой цилиндр свою тростьпойду по осеннему скверусерьёзный взволнованный гость И щи́пля цветы золотыес куста у дорожки песочнойотмечу времёна пустыена ча́сах работы ручной и кружево свиснет на вороти свисая из рукавазакроет всю кисть рукикоторая длинна красива́ Всё это один выполняяглядя́ свою тень на пескепоглажу собаку рыдаяприду… потру водкой виски на кресла тяжёлые лягуСкажу о-ля-ля вот и дождьи книгу возьму и бумагуи скажут: «Бумагу положь!»«вечер. окончен обед…»
вечер. окончен обедпахнет борщом. и тарелкии глубоки и мелкистоят целым столбом красные платья промоклижёны почти что лежатжёны советские съелимножество пищи подряд голубь советский тяжёлыйсел на столовой окносоветский стол стопудовыйпривлекает к себе его… мужья говорят о службео командировках в Польшугляжу я в окно на лужутвержу: «Нет! ни разу больше!» Средь клумбы святой гладиолусА кормят наверно борщомикра и грузинские винакак сытно как тяжко живём«милостиво радостно…»
милостиво радостноглядя на нарисованные облакао съедание курицы и петухао я упал в обморок, в меха!милостиво радостноглядя на нарисованные облакаИталия вечная светлая тёплаяшевелите шеей умелобелой такой же и длиннойшевелите ею повеваякак лебедя горло как горлоУтром облака распоролои вышло чудо-младенецвонючий как тьма.«все дни открыто и всемирно…»
все дни открыто и всемирножужжит река и все молчаткогда глядят — течёт обильнорека течёт подряд Вот в воду весёлой ногоюступила и там и стоитна что это нужно пороюникто не поймёт, но не спит В тюльпанную залу июлявходила в зелёном и длинноми складки фигуру задуликак будто свечу вполовину Коса ей на сердце свисалаи гру́ди под жёлтым лицомподобно зверькам шевелилиськоторых погладишь потом В тюльпанную залу июлявлетала тяжёлая птицаВ зелёном и длинном нарядев тёмном зелёном обширном и летняя точка на телена бо́сых и радостных ножкахи летняя точка на супена маленьком пятнышке жираи летняя также салфетка«Господин проходил через кухню…»
Господин проходил через кухнюгод был девятьсот десятыйкухарка ловила туфлюбосою стучала пяткой со сна не понимая делапо которому пришёл господин Стожаренкоона прятала деревенское телов форменную одежду Господин Стожаренко был пьяныйобычно обычно легкокухарку свою схватил он…и всё это завтра забыл В волненье по кухне наутроона бегала хорошенькая ещё молодаястарательно как-то причёсаннаяи его очевидно поджидая Смеюсь я над ихней судьбоюО где это всё, это всёкухарка, её опасеньяи сам Стожаренко, и сын…«школьник обольстительно стихами…»
школьник обольстительно стихамиговорил под вечер о любвидевочке лежащей на диванеи вино тянула из стакана Блока замечательного Блокаещё раз призвав на трудшкольник прочитавший Блокадевочку волнительно влюбил Вьющиеся растения дрожаликак внизу трамваи пробегалисвои груди дети обнажалицеловали тело и ласкали Блока, изумительного БлокаАлександра Блока золотогос зелёными и барскими очамив жёстком и мужском плаще Девочка сегодня принималасвоё худое тело отдавалаОн же не отказываясь брали свечой по комнате махал«вас просили, родной и печальный…»
вас просили, родной и печальныйнапишите стихи о любвичто прошла, напишите скорееУж готовы стихи о любви Пенье моря в развалины крепостиОкругленье плеча на глазахи окрашены в цвет несчастьянабегающие валы Узник узник рыдай не скрываясьПлачь, черти убегания планхорошо это делать и горькоесли знаешь что не убежать Вот за этим занятьем всей жизни…А ещё цвёл большой рододендрона ещё пробегали приколкина твоей голове В тёмной на гитаре играютуспокаивают свой порыви глядят и деревья колыхаюти птица поёт в перерыв… по утрам работа на заводецех сотрясается тёпл и жирени грустно стоишь над кнопочкамина босую ногу тапочки… В перерыв в столовой молчаньеПотом шум… пот… борщВоробей летает летаетОн сух, молод, тощ Что ему меж железного гулалетел бы в поля в травусолнце… зовут… мелькнулопойду… пора… печёт…«весна цветы и преклоненье…»
весна цветы и преклоненьеперед богинею в садуи хриплое пеньесадовника в фартуке в лесухолодную землю разрывшистоит он и плачет. затемпрутик туда опустившиуходит, светлея спинойОн старый и я ему старыйи не умереть никогдаи вечно лесные туманыи холодная течёт водаСобравшись у лиственной тенибумагу иль опись читатьстоит… ничего не читаяна буквы глядит опять…«я весь мелькнул…»
я весь мелькнули нет меня на светекаштановых моих и мягких крыля был безумный косарь на рассветея нечто новое косил Душистый мальчик шёл в траве по плечимелькал наряд и волос белыйи звучали речимеж ним и старым поседелымчто чуть поодаль шёл…и мать беременную вёл Рассыпанная эта тройкаказалось будто бы плылачесался мальчик и ложилсяи отставал и шёл одини на него старик косилсяи называл его «мой сын» Затем и ночь и их не видногде спать легли. поели лиА утро — снова видим ихна сей раз ровно четверыхуж мать роди́ла и несётзавёрнутый кричащий плод Они на речку натыкаютсяи ищут перейти еёв одном месте пытаютсяв другом пытаютсяи лодку наконец находят и едут… белая пена стучитсястарик и мальчик досками гребута женщина в дитя своё глядитсяи вдруг радостно кричит Те что-то говорят ейкрайне медленноим приближается песочный берегно наконец сошли они и побрелипо песочной вздуваемой ногами пыли…река синеет позадии лес темнеет впереди… тропинка к лесу раскалённаи мальчик впереди бежитего одежда разорённаи длинными полосами, кусками висит вот он в задумчивую сырость бежитВлетел… и стал стоитпоследней женщина стремитсяона устала… далекаей кажется дорога до леска А мальчик лёг в тени и головуон положил на кочку из травыА всё вокруг тихонечко колышетсяи тихо говорит: увы, увы, увыи что-то ещё слышитсяно не поймём ни я, ни вы День напрягается он весьперемещается на небовсё солнце дико налитои мышцы греют зло на землю…Ах, верно буре быть должнокакая баня что за баняа ты уж тут лежишь давно.Ты молод, скор ты, милый Ваня, —так говорил старик придяи женщину с собою приведяи её сына принеся взглянув из-под руки на небесатам облака объединились в тучиоттуда скоро ветер дунули шапка жёлтая сбежала старикаа он махнул рукой, пускай они забрались в гущь кустовгде как шатёр был образовани тут как раз ударил громи молнья серебром блеснулапошёл могучий крупный дождь Ребёнок закричал заплакалему же сунула сосоксвоей большой груди маманяТак продолжалось полчасаизмокли все кроме ребёнкано туч рассеялась красаи солнце вышло сперва слабо… Они пошли сквозь влажный лесДеревья их окроплялиОни увёртывались только Ваня лезсмеялся тихо, ноги ставил в лужи Подчёркивая лица набегалапорою синеватая полутьмаи вышли все на холм… лежалавнизу долина… и дома…«Гражданин Пивоваров явился…»
Гражданин Пивоваров явилсяранним утром работать устроитьсячерез бурую дверь он вошёлв тёмный тусклый он коридорЛампа еле горела без оконБыли стены… висели плакатыИ вокруг много было людейВсе стояли томительно ждалиСколько разных окошечек, касскабинетов начальников тусклыхСколько вытертых сзади штановпроблистает бывает мимоСтарых женщин и молодыхза столами мелькают очкикак фамилия чем живёшьэто ложь иль не ложь, молодёжьГражданин Пивоваров бегиуходи поскорее назадкоридоры молчат и люди молчатпотеют и ждут и стоятза щербатым столом уродицаона спросит тебя где наро́дилсячто ты делал с кем в браке былзапрягут тебя брат, закружатмиллионом длинных бумаги на каждую ставят печатилюди в пыльных костюмах на ватеты войдёшь молодой, молодойи с цветком ты в петлице войдёшьВыйдешь серым и страшным мужчинойс папиросою скушной золыБог дверей Бог конторских людейнарукавников, счётов, бумаг,длинных актов и справок и выписок —он сидит на шкафуон из пылиПивоваров! Вы б не ходили!«К морю приехав давно-давно…»
К морю приехав давно-давновы виноград бросали в окноТёмное не нужно вам пальтоибо очень теплоПлавали вы и сидели одинсам свой себе господинЕли затем вы один на газетесам себе на всём свете Шли по кромке воды и пескаморе чёрное катилось на васВы подбирали тухлую рыбуи подобрать ещё могли быно надоело здоровие вамвот вы легли, и вамвсё всё равно на данном свететак ли не так ли«Бельё висит городское…»
Бельё висит городскоеза ним стоит человекзамученный от запояЕщё дальше деревянный домикв окно высунут подоконникна подоконнике сидит поклонникА та которой он поклоняетсяв домике напротив помещаетсяв окошке с розою то появляется то скрываетсяА роза ярко улыбаетсяи девушка покачается покачается и скрываетсяПоклонника парня вздрагивают усыЕму очень горькочто времени она не находити вниз на землю не выходита только поправляет свои волосы́«Ели… плакали… кто-то смеялся…»
Ели… плакали… кто-то смеялсяно и плакал он вместе с темПодавился кто-то. дивилсяубегал и пришёл и приполз… Вся их куча дышала стоналаОни были всему далекиБыло их немного, малои заплакать они легки Над балконом стояли звёздынеизвестный худой большойтам стоял и глядел и ушёла потом вернулся капризный не приезжий ли это писательмолодой человек из Орлаили может быть это призракмолодой человек из стекла… вся компания сразу упалаи молилась до света богами их слышали боги но тольконичего не сказали нам.«Паспорту не было… ехал по свету…»
Паспорту не было… ехал по светуволосы вилися ноги грязныПаспорту не было… ел что придётсявовсе не ел или спал Вот карусели кружат в Мелитополеюг, Украина, юг, югНа деревянных лошадках сев жопамижелезнодорожники возят подруг Ты под кустом, безлошадный, но хочется…Умер, едва двадцати достигЮг, Украина, лето, бормочетсясвой сочинённый укра́инский стих Не было документа… кусты пожелтевшиеОт карусели пыль и крикЭто мимо прокручиваются толстые севшиедевушки потные. Юг, юг В Бахчисарае под ветром зимоюты вспоминал лёжа больнойдвадцать лишь лет мне, помру, помираюна карусели верчусь спиной«во мне струясь проходят годы…»
во мне струясь проходят годывезу себя, тащу себястоят унылые народывокруг меня, вокруг меня. и кто-то кто-то полудённыйещё стоит, ещё желаетзелёным ликом он хруститспокойно волосы висят кто хочет мудрым быть, кто мудрымсреди столового добратот должен просто не обедатьи делать странные дела носить в большую бочку водуа бочка не имеет днаили таскать тяжёлый каменьс собой всегда туда-сюда«через утварь что в комнате стонет…»
через утварь что в комнате стонетразгляжу как разделась онаи сияя своими бокамиприкусила зубами бант время позднее — год шейсят восемьчто ни делай а всё равното ль целуй её как обычнонеобычно ль её побей как желаю так и случится.время позднее… вот бы убить…но закон мне грозится, грозитсяи нельзя мне её убить подхожу и сосу молоко еёя писатель мне можно всёя держу её грудь килограммовуюи она улыбается мне и проходит вся ночь в постановкахи в немых спектаклях для двухчто хочу — то себе и устроюкроме только убийства что жаль она плачет но мне изумляясьона возит меня на себея возьму сейчас нож или вилкуи немного порежу её а потом мы заснём и приснится…я всё знаю я мелкая тварьа она ещё ученицаи едва начала календарь«Да была лебедь и была Соня…»
Да была лебедь и была СоняИ была Ольга, и была тьмаЯ тянул пиво, я вздыхал спешно.Мы считали, что тело наша тюрьмаМы — я, Ольга и Сонялюбили, лежалиМы тёрлись друг о друга и пелиКто-то из нас придумал быть в постелижить всем вместе: и Ольге, и СонеВы недавно свою покинули школуЯ Великий писатель, нам льзя такоеТолько стены холодные, что их разогреетчто сумеет их греть, их греть…Я и Соня, и Ева, иначе ОльгаЯ и Ольга, и Ева, и снова яМы мелькали в подушкахМы мелькали теламиМы ловились в батистовом нежном бельеМесяц чайником старым стоял над кроватьюВаши бальные платья лежали в грязиТаз с водою несвежей отражал старый чайникОдеяло лежало в ногах горячоОльга, Соня — прижмётесьв той коричневой комнатеЯ Великий писатель, нам многое льзя!Я не знаю, что сделать, чтоб выскочить, вылезтьиз тесной великой восточной тюрьмы!Вами была съедена сосискавы тогда же взволновалисьпотому что вы в своём костюменичему не подвергалисьГромкие восторги раздавалисьСеребряные иглы опадалиБор сосновый сыто пахнулИ хотелось пренебречь сестройНу, сестра, но тоже ведь жара ведьНу, родная кровь, но как пышнаВпереди идёт… поели толькоВот нагнулась… ноги как видны!Скоро лес уже и кончитсяИнтересно… шея вон длиннаОна тоже смотрит… да как странно$$$$$$Э, ведь тоже женщина она!Макс
Был вечер некоторого дня. Он — человек по имени Макс сидел на берегу моря на той полосе песка, которая там была. Он сидел и разложил на песке перед собой свои предметы. Это были: будильник, который стоял и показывал четыре часа, резинка для стирания написанных на бумаге текстов и чугунный утюг небольшого размера и сухой рыбий скелетик длиной в 20 см. Был вечер, поэтому Макс не торопился и долго глядел на свои предметы, молчал и думал. «Ах, сколько у меня предметов, — думал он, — и такой есть, и такой, и даже рыбий скелетик есть. А ведь ещё вчера всего этого не было».
Так Макс подумал мозговым аппаратом и двинул ногой. А море шумело и подбегало, чтобы зашуметь и отбежать, ведь Макс состоял из трёх тысяч костей и десяти мыслей. Всё скакало в Максе, всё мешалось. Четыре мысли Макса были о четырёх его предметах, пятая — о воде, шестая о песке, седьмая — о небе, которое он видел над собой. Восьмая мысль была о самом Максе, девятая и десятая были ещё пустые.
Таким образом, у Макса было одиннадцать мыслей. Был вечер некоторого дня. Макс, песок, море. Предметы. Его, Макса, мысли.
Иду я — всё это вижу и запоминаю. Прихожу — пишу. Жил-был Макс, у него был утюг. Но кроме этого, ещё резинка, скелет и будильник и у него были собственные ноги. Он пока что сидит, но скоро пойдёт ногами и тогда уйдёт, и песок останется и может, он возьмёт его с собой или возьмёт предметы. Но дальше к Максу подошла коза и стала рядом с Максом. Тут Макс — там коза.
Наступила бледная вечерняя заря. Макс уехал на козе на восток. Взял только рыбий скелетик. Будильник, стиральную резинку и утюг оставил. Беспризорные предметы лежат на песке. Виден козий след, и он переваливается через холм, становится темно. Выявляется Луна… Макса нет. Проходит какое-то время. Вдруг звонит будильник и появляется что-то на холме. Что это? Это же голова Макса. Вот его грудь, руки. Вот голова козы. Да, они едут сюда. Стоп. Макс спрыгивает с козы. Идёт к предметам. «Я очень люблю свой будильник», — говорит Макс, освещаемый Луной. Как я мог его оставить. Эх! Макс взял будильник левой рукой. Поднял правую ногу и сел на козу. Макс поехал, вернее, коза пошла. Вот уж козы нет и Макса нет на холме.
Филипп
Посередине пустыни стоит деревянный стол. Пустыня совершенно гладкая. Песок да песок. И деревянный стол некрашеный такой в занозах. Светит солнце. На столе в главной персидской позе сидит Филипп. Ему всего тридцать лет, а он уже многое повидал. На Филиппе шляпа, она ничего не весит, и вся прозрачная. Филипп не разговаривает. Он неподвижным находится. В руке у Филиппа яблоко. Уточнено: в правой руке меж трёх пальцев. Филипп улыбается всё время заученной загадочной улыбкой. Но яблока он не ест. Больше у Филиппа ничего нет. На песке рядом со столом лежит двадцать копеек. Но Филипп не видит их, иначе бы уже поднял и уехал из пустыни. Вот слышится шум справа от Филиппа. Там что-то чернеется. Не разберёшь что. А это поезд. Поезд подъезжает к Филиппу. Машинист в чёрной форме с серебряными зубами подходит и говорит: «Садитесь, гражданин Филипп, поедем». Филипп без движения и также улыбается. Машинист уходит назад и выглядывает в окошко. «Ту-ту», — говорит он и машет рукою. И поезд проезжает прямо возле Филиппа. А он ничуть не шевелится, только покрылся потом. Подымается ветер. Он метёт песок. Кто-то идёт. Но кто? А это сменщик Филиппа — его зовут Мальва. Он хороший парень. Филипп даёт ему яблоко, слезает со стола и уходит, не оборачиваясь, по песку. Мальва говорит яблоку: «Я Филипп номер два, а не Мальва» и делает улыбку, как нужно. Ещё есть усы. Веет ветер песком.
Коля
Бассейн из кирпича размером три на три метра. На краю сидит Коля в коричневом костюме. В руке его удочка, в кармашке платочек в горошек. Вода тёмно-бурая. Удочка опущена в воду. Вокруг зелёная трава высотой в десять см. На траве пасётся собака, она ест траву и поглядывает порой на Колю. Но близко не подходит. Тишина. На потолке, который деревянный, ни облачка. Вдруг из бассейна вылазит голая прекрасная женщина. Она выжимает волосы и говорит, что Коля последнее время ей нравится. Уже долгое время она его любит. А сегодня она пришла, спряталась в воду и дышала через трубочку. И что, мол, не выдержала вот, вышла. А что собака смотрит, так это ничего. Коля не отвечает и не шевелится. Женщина говорит, что, мол, ответь, Коля. Коля молчит. Тогда женщина хватает его за плечо. «Ах, ты пренебрегаешь моей любовью, пренебрегаешь», — и она щиплет его. Но Коля не двигается. Тогда женщина рвёт на нём пиджак. Пуговицы отлетают, и из-под пиджака сыплются опилки, мука, и ползёт тесто. «Ах, Коля, ты, оказывается, не настоящий», — говорит женщина и прыгает в бассейн. А Коля совершенно распадается. Голова куда-то подкатилась. Подбегает собака и нюхает Колю.
Лилия
Лилия ехала на лодке по широкой синей реке. В лодку был запряжён чёрный сильный конь, так что его совсем не было видно в волнах. Лилия лежала на спине, и голые её груди смотрели в воздух. Большое тело, роскошный живот, хорошие белые ноги, и всё приятного цвета с синенькими прожилками, как мрамор, лежит и смотрит в небо. А конь везёт её по реке, и вверх завиваются огромные барашки волн и такая пена, и всё бурлит. А Лилия не изменяет выражения лица. Вот до неё пятьдесят метров, вот меньше. Вот она рядом — вот её страстное прекрасное лицо промелькнуло, и вот до неё пятьдесят метров и уже сто и больше. Вот — Лилия точка. А вот нет и точки…
«Я люблю мясо, коня и курицу…»
Я люблю мясо, коня и курицуЯ люблю цаплю, быль и бедуЯ люблю подушку и школуВсё заколочено и всё протухло Меня вывели, чтоб опять привестиОчень плохо с их стороныВ городе весна, болтает соседкаОна маркиза, она кокетка Не верю ей, не верю ейПодайте мне пальто скорейГорит железный свет на небеИ кто-то быстро убежал И засевая смертью площадьздесь танк могучий проскакалЛюбовь побита и побитаОгни сидят в землянках лишьА если уж любовь побита,то ничего не сделаешь.«Давно уже окна повисли…»
Давно уже окна повислиИ шторы на них не шумятВ огромнейшем озере плаватьникто не осмелится счасБолтают ветвями ивыЛетают вороны, гремяКакой-то пустынник пугливыйпрошёл, полосами летяЗнакомый мертвец Серёжалежит под плитою тихоИ рядом плита, и вдалиИ будто её унесли…«Водишь кратким пальцем по бумаге…»
Водишь кратким пальцем по бумагеДаль и близь… и близьИ течёт в оврагеручьём чёрным слизьМир был остр как гвоздь железенДоски у моставсё глядели острыми глазамина врождённого меняи теперь красиво то что плохораньше было… в сквере пионери ушла великая Эпохажизни у страны ЭСЭСЭСЭр«Жара. Уж пышная сирень…»
Жара. Уж пышная сиреньи отцвела, и полиняла.Писать выдумывать мне лень.Пишу, что вижу, что попало. Теперь понятно мне уже,что есть предел желаньям, силам.И остановка точно естьдвиженью вдаль, стихам прекрасным. Печально это. Сизый сонедва прогнав — тащу обратноИ ничего не хочет онА только было бы приятно«Его золотистые ноги…»
Его золотистые ногикусала больная пчелаПо берегу женщина ходити шляпа её на плечах Стекают завязки на шеюи зонтик в прохладной рукеСтарушка бесцельная рядомуселась в тени в уголке Идёт благородный мужчинавысокую цель он несётКормить зарождённого сынакостлявая мамка бредёт И тучки нависли, служанкис базара уже все прошлиИ слесарь, водопроводчикменяет общественный кран«Люблю я славно молодую…»
Люблю я славно молодуюсвою рубашку на плечахЕё по слабости балуявином я лью её во швах. Рубашка моя дорогаялишь темь настаёт только темьуж и крадусь, пригибаяс собою совместно тебя«Зима и шесть колонн у дома…»
Зима и шесть колонн у домаи стужа, холод меж колоннИ коридор… квартира двадцатьи колокольчиковый звонХозяин он в пальто и шапкеВино и водка на столеОгромный шёпот средь гостейи восемь ламп и все горятЦветы стоят и озаряютЛицо лежит, икает, врётА магазины закрываюти он за водкою идётЛюблю я детскую кроваткув углу стоящую без делаА также кожаную папкув которой люди омертвеловзирают на меня с улыбкойих нет на свете, давно нетони лишь образы пустыечубы и бороды лихиекавалерийские глазаи гимназическа слезаТаким я образом уставлюсьсмотрю смотрю не говорюИ всё что нужно я запомнюи удержу среди себяМеня волнение толкаетвсё дальше дальше от людейА кто-то нервно отрицаетцивилизацию людей«Жила-была на свете…»
Жила-была на светеженщина однаИ странная особабыла подчас она Всё это в то же времякак я на свете жили как-то по несчастьюту женщину любил Она пойдёт в аллеюи я за ней идуОна лежит болеяя тоже не в саду Но камнем мне тяжёлымта женщина былаОна от высшей школыот дома отвлекла. Она меня училапивать вина, стиховИ после тех ученийпоэт уж был готов«Как вчера зажигали Кручёных…»
Как вчера зажигали КручёныхТак стоял я в слезах под очкамиТак же в гробе лежать буду яИ такая же участь мояВ полдень душный сойдутся немногиеИ придёт Лиля Брик под зонтомИ лежать будут косточки строгиеБудет парить и жечь под дождёмМолодость, переходящая в старостьО дай Бог тебе меня взятьО дай Бог моя молодость нечтоОт горячего мира отнятьЯ люблю колумбариев тихостьЭту женщину белую всюУбежать мне нельзя от землиУж его в огонь повлекли…«Кричит петух залива…»
Кричит петух заливаПора уже вставатьКоническая сливацветы начнёт бросать И на помост зелёныйвступив ногой босойкак бы пастух влюблённыйя крикну: «Время, стой!» С причёской деревенскойона идёт ко мнеНаклон её фигурынесёт мне молоко И в том, что я писатель —бессилие моёАх, был бы я мечтательи только, и всего Лежал бы, кверху головуи облака следилНаследовал отцу быи в армии служил. Имел оклад — две триставставал бы в шесть часоввступил бы в коммунистыимел бы пистолет Жена бы моя елаи ела, и пила́квартира бы горелаот хрусталя, стекла И дочь бы или сын быутрами в школу шлиучились на пятёркии ездили бы в Крым И с рукавом короткимрубашки расписнойя был бы добрый дядяс широким животом«По тому, как бледнеют цепочки…»
По тому, как бледнеют цепочкина дверях холодных квартирможет выйдет что это стучатсякаждый день заявляясь в мир или может бледнеют цепочкина дверях прохладных квартирчто еврей темноокий Изяизумился своей жене По коврам по пыли по селёдкепроходила пара шаляОн трогал её за локо́ткиИ говорил: «О Сара моя!» И этим пугались шторыИ криво висело зеркалооткуда бескровные лицавели свои поцелуи«небольшой медник, небольшой сковородник…»
небольшой медник, небольшой сковородникна кривых ногах входит в серенькое поселеньеУлицы выбеленные в пыливстречают его с наслажденьемВся сумка котомка и вся тесёмкаопоясывающая покатое плечои улыбка как стеариновая свечкана губах ютится слишком горячоБолен медник, небольшой сковородникв поселении живут борщ едятБолен медник некоторые дни подряда он и без этого был уродикДико ему что все жители пьяныечто они толкают его и котомкуХорошо что нет у меня девчонкичто нет у меня никакого потомкаДико ему что они цветныеи топчутся и дерутся и бьют егои на углу он стоит и глаза его больныеи там и сям мелькают люди средь сапоговЯ медник я сковородникЯ иду и котомка идётСколько в поселении уродикови ещё сколько подрастётВот подрастающие дёргают за волосыЛыс, лыс, срывают шапкуВалится медник сковородник на землюВсё это происходит осенью
