Человек в саду
Ему бродилось. Его звали Берсений. Меж деревьев. Ноги — как можно, так и ходил он. Началось с левой его руки. Она покачнулась, она вздрогнула, будто не рука, а, допустим, ветка. Что-то её вздрогнуло. Она три своих пальца поддёрнула. Сразу же. А до этого ничего не было. Был полный покой, и стояли глаза на месте. Очевидно, не было и дыхания. Неожиданно всё-таки это произошло. То что вздрогнула рука. И тут-то всё открылось. Всё задвигалось внутри, задрожал желудок. Передачи организма что-то передали по своим тонким нитям, и тогда уже качнулась голова.
— Э, нет, — сказал он, — это не моё дело. Я Берсений Критский — и хочу, иду, хочу — не иду.
Я, конечно, пойду. Но какая же местность. Где это случилось всё. Я какого роста. Я метр восемьдесят. Это я знаю, и что худ знаю. Вот висят часы на ветке за ремешок прицеплены. Ремешок чёрный и грязный. Был ли он чёрным раньше? Очевидно, нет, можно всё же заметить, что цвет его не чисто чёрен, бурый это цвет. Очевидно, ремешок был коричневым, а затем уже стал чёрным от пыли и пота. Потеют же, когда носят его на руке. Сколько он достигает длины 26 сантиметров. А посередине его часы. Диаметр часов 35 мм. Сколько времени — не понять. Восемь дырочек на ремешке, а три из них зашиты зелёною ниткой поперёк ремешка, и одна нитка зелёная порвана. Висят часы с ветки и чуть качаются. Ветка без листьев вверх росла, но часы её вниз согнули. Вот тут ветка входит в более толстую ветку, а та — в дерево. Дерево же поднимается из земли. Вообще можно посчитать, что это и куст, а не дерево. Чёткой границы меж кустом и деревом нет.
Что же мы видим, земля-то какая. Я вижу, что она бурая и немного на ней зелени. Это ничего. Всё же можно поставить на неё ногу. Берсений Критский переставляет свою правую ногу и делает это прямо перед собой. Часы теперь почти касаются его лица.
Показывается из-за горизонта солнце. Оно показывается и скрывается вновь. Горизонт — как обструганная лаковая доска. И всё вокруг полированное дерево, и стоит Берсений, колебаясь идти. Наконец шаги его простучали.
«Горячие ворота вертелися на месте…»
Горячие ворота вертелися на местеО летнее издошье — ты напоило!Горячая и шея — и грудь, и две лопаткиГорячее колено, варёная голова Все стены что в картинкахтеперь в других картинкахЕщё раз взглянешь — в третьихпод действием жары Та муха, что тяжёлаяуселася на вилкусидит уж там все два часане могучи сойти В открытый двор ведёт окножелезная там жестьи дерево потрёпанноев пыли и кислоте В одной руке моя жараВ другой руке твоя жараПо душной страшной скатертиразложен вздутый хлеб Тарелки пышут мясом мягкима жир готовит умеретьИ тихий кран водою жидкойспешит как молоком стекать Сидит хозяйка на скамейкев одной рубашке на плечеи ноги красные стояти руки потные лежат Во взбухшей гру́ди теснотаи взгляд стоит на занавескеИ летней жизни чепухаЧулки откинуты, подвязки…«Всей чёрной стайкою своей…»
Всей чёрной стайкою своейвлетело бабочек перооно играло и рослооно садилось на пальто Ремень лежал ремень блестелДиван под мною чуть скрипелОдин я был и потолокпосетил бабочек кружок Один лежу один гляжуКакое-то густое семейство их на потолкеони дерутся меж собойв полутемноте луновой Мне книга есть мне книга естья эту книгу пересёкя знаю я совсем не здесья там я там где потолок я лейтенант меня зовётк своей армейской службе частьно есть иная тоже властьона мне полночью придёт«Жил неподвижно в зимней столице…»
Жил неподвижно в зимней столицестаренький уж, и в карты игралПрипоминал удалённые лицаЧастные праздники упоминал… Жён своих нескольких —Первую, третьюИх пережил, и мягкий глазТихо ехал по всем на светеНе изменяясь при виде вас, нас Был он когда-то и плотник, и книжникБыл лиходеем с дороги большойОн и убил, и родил двух мальчишекВсё затопило время рекой… Где-то убитые в рощах погнилиКак-то мальчишки делись куда-тоИ не пришла за убийства расплатаТе, кто знали, не сообщили Утром фанеровым встаёт и зеваетБыл бы писателем, был бы вождёмНет, говорит, очевидно, что в маеМы, Генрих Вениаминович,С божьей помощью и помрём«Иголка и нитка, и я портной…»
Иголка и нитка, и я портнойИ день весь стучит и меня согнулЯ так и войду в любое окноПортной — поэт, писавший портной Я был человеком с кривою улыбкойрешивший писать в летнем углуИ, вечно стоящий с длинною ниткойБосой на чужом наёмном полу Видны ли вам домики, деньги, рубликиВидны ли вам волосы на головеЧто ел я, в желудок бросая на днолюбому и каждому всё равно… Однако мою составляют историюдесятитомник стотомник судьбыПошитие брюк человеку с размерамитакими-то в течение семи часов О власть-механики и технологииРуки мои движения делаютЯ живу и пою, как ночная короваИ всё снова и снова, и снова«строили люди себе Вавилон…»
строили люди себе Вавилондело под вечер склонялоськое-что сделали. много осталосьСпать улеглись Вавилон оставивУтро совсем раздавалось раноникто отдохнуть не успелвстают и спешат ещё средь тумананесут камень белСтроили люди себе ВавилонПод новой стеной вавилонская матькормила вавилонское своё дитявавилонским козьим соскомГрудь вавилонская трепеталаПыль проходила стены рослисделали ещё очень малоДело ж под вечер…Спать полегли«на красное бельё…»
на красное бельёложусь я нынче спать.Огромная жара стоит и липнет всяПахучая тоскакак жирная паучихависит от потолка Тушу я бледный свети свечку спичкой поджигаюи запах возникаетЯ древний нынче судьяосудивший на смерть сейчаси моя пухлая рукалежит и потеет всегда Подряд возложили со мнойдругих ещё вдалекеи запах стоит вековойо теле убитом в носкеи сад под Луной полосой о сад на окне маловатно там кипарисы стоятглавное оливы стояттам лавры также стояти свечка и свечи кадят Я был молодой судьяостался всё так же яна красное лёг бельёкакое же имя моё?«Я помню землянику…»
Я помню земляникуСредь леса на полянеЯ помню как я пасКорову на дурмане Она меня ждалаИ головой качалаОна затем пришлаЧтоб чащу показала И лес молчащий вдольСказал: интеллигентЗдесь столько разных вольЦарит же здесь момент Живи как будто тамНа озере в глубиВсё время лебедя́И с женскими грудьми Поверишь или нетКорова вновь спешитЕё единый рогПоказывает внутрь«Красные сфинксы…»
Красные сфинксыБелые лютниМного красавиц в белых носкахСтеклянные сосудыПронзённые цветамиИ аромат дымов и едкий страх«мечта чернозёмной холодной России…»
мечта чернозёмной холодной Россииесть виноград Италиитам на красных теплых камняхморе не думает о людях оно лишь шумит и отходитуж видно морскую капустуа вдалеке его пустолишь только корабль там проходит матросы сидят в воду свесили ногисчастливы счастливы ониони побывали сейчас в подвалеуже они пьяны плывут Назавтра никто не увидит берегА я здесь при шляпе в пальтоИ жутко смеётся швейцар здоровенныйв учреждении где я никто… Пришёл я примите меня на работуи все коридоры прошёлгде тёмные двери стояли без счётуи где был большой тёмный пол… мне всюду сказали что я мечтательчто я прирождённый артисттакие на службе служить не умеюттаких никуда не возьмут и многие двери мне то подтвердиличто я ушёл наконецпри этом во мне расшумевшись ходилипять моих утомлённых сердец В дороге в трамвае в стекле замерзавшемувидел Италию вновьна корабле старинном паруса подымавшемзапел поп Иван про любовь«Город паршивую девочку…»
Город паршивую девочкувзял утром под локотоквывел её в магазин бакалеякупи себе пищи кусок Она долго рылась в карманахно денег она не нашлаАх, Боже сама виноватазачем же с завода ушла приятный с бородкой мужчинав бобровый дышал воротниксказала что может родить ему сынаон ртом поднял крик Пришла и милиция Надьку забралив районный отдел отвелигорячего чая ей далии села на лавку вдали и те кто туда заходилинисколько её не жалели толстые лица блестелиа время будильник поел«Да, там где двенадцать стучало…»
Да, там где двенадцать стучалои ехал безумный романстам швейная машинка урчаласъедая меня когда своё время припомнювсегда я шил и шили вся голова в пошивахи вся голова в иголках Утюг огромный шипучийВода и длинный шнури пар едкий вонючийлетающий стаей кур мохнатую шляпу на осеньсебе я сошью и всё!тогда уж пойду деревенскийничто я не знаюкак шить«Лёгкое лето прошло…»
Лёгкое лето прошлотяжкое лето сидитгром а большая столалампа горит да горит малые тонкие псыв тёмной квартире барсыЧёрных чёрная голосавуа, вуа, а… Техника за стекломдвижет часами большимикитель сданный на сломзвёздами выпукл своими Был офицер стал нетИграй на гитаре папаТвой сын он приехал в ответРаскрой ему струны пожалуй!«Вершина вверх дрожала вся…»
Вершина вверх дрожала всясосна металась как поймаливот миг когда придёт грозаужасная и в чёрной шали Василий друг вверху темнои воет, воет сладкоскорей вперёд вон там окнои лампа светит иль лампадка Там впустят нас и сядем мыпоожидаем нежно молнийИ стоны красные сойдути стоны лакомые тут Но громкий час опередилуже нам не добратьсяВсей тушей дождь на нас полили огонёк нам заслонил а там ковёр и верно платьеведь дачи место дачноеи чай пожалуй нам суждёнДа наше дело мрачное В семи кустах застряли мыне выйти заблудилисьим здания из тьмылишь сильней стеснились Там врач живёт там врач живёт.я знаю знаю точноУ ней под платием животона красива чем-то«Вот теснота и обрубки…»
Вот теснота и обрубкиСмотришь на мир сквозь себяХодят пастушие дудкиза уши нас теребя мальчика кислых щейщиных старых паровхлеб и десятки вещейвплоть для завивки щипцов Сахар кололи щекоймежду зубов зажавПомню в саду меж собойвместе с тобой разговор Забавно как выглядит юностьв пёрышках вся и в духахдушные шубки душные юбкидушные сны в волосах Первое дело — смешноеВторое дело — туманТретье дело пустоеВсе вместе проделки — обман Всеми предметами сразупользуйся в жизни своейБрейся, ешь вилкой, ножом отрезайКарандашом дави, ртом своим напевай. Однако однако — пустоев пространство летят только текто ходит огромное босоеполе поливать в темнотеВторая тетрадь
«Богатый француз европеец…»
Богатый француз европеецвдали поливал огороди на мосту стояли, в дудки трещалиподлый свиной народ. Волосы вольно напяливгрозно глядит с этажатёмнобородая третья Натальякоторая жизнь сожгла.«Божьи коровки небольшого размера…»
Божьи коровки небольшого размератихо метались по прилегающим кустамв мутном узоре лунного светастояли пылинки ночных цветов.Божья коровка перенесласясела на листик близ рукаватихо Татьяна как листик сидитей это вредно, луна и трава. Вечно скакают под ветром коровкиточечки их убегают бегут.Больная Татьяна сидит с рукавамичто буфами за спиною её зовут.Эти коровки по всему земному шарууничтожают блошек и тлейкрасные жёлтые рядом с Татьянойпо земному шару летают в луне.«Зудит какой-то мухи плач…»
Зудит какой-то мухи плачна кисее она сидиттемно в дому лишь лунный меччерез всю комнату висит над всей моей фигурой голойчто на кровати вверх костьминад сном что шествует по полус жёлтым брюшком и короткими ножками.«Осенью в мокром лесу ветвистом…»
Осенью в мокром лесу ветвистомкак бы голые шли деревьявот и ручей протекает неслышнода и кастрюля плывёт по нему донные заросли чёрные-чёрныеглину кастрюля скребёткто-то на камушке севший старательнопищу укромно жуёт. Город тут кончился. Место пустынноемостик… овражек… холмырваный калош шаловливо играетвдруг вылезав из волны… Листья бумажныес строчками гениятоже плывут комкомне разберёшь уже стихотворениярядом дымит чёрный дом.«День моего отъезда был совершенно серым…»
День моего отъезда был совершенно серымКружились облака, машины тарахтелиНа строении высоком флаг прыгал державшисьи грустная блондинка шла от меня спиной Подумал — покидаю быть может и навечноне жаль, не жаль, не жаль мне этих мест.Однако день был серыйи порт был весь закрытыйи жёлтая калитка стояла на замке.«Красиво меня обнимая…»
Красиво меня обнимаялежала она на цветахи пища вокруг помолчалаи мятный куст пах и яблок связки виселидеревьев было полнои что-то во мне находилосьчто не было мне смешно. Она осознала тожеи обратилась ко мне.Ещё она крикнула: Божезачем же лицо темней На за́мке огонь исчези больше не возникает.На что теперь нам закричатькогда всё вокруг пропадает.«Толстый стебель розы…»
Толстый стебель розырозы безобразно красивойкоторой плоти огромный кусоквисит просто так и я молодой и всемирныйсвой день изучаю молчаи я протяжённо гляжуна то, как сам я лежу. Цветы и цветы и машиныжелезной моторной силыи вязкие человекив цветах и цветах и машинах. Природы безумное утроДля смертного человекаи розы холодная пудраи холод подъехал.«Я люблю городскую старинность…»
Я люблю городскую старинностьи зелёные здания стеня люблю и небес игривостьи осенний вкус и свет и то, как небесный просачиваетсяв попятный семейный склепи то, как тихо истачиваетсядревоточием древо лет. Во мгле висят костюмыони принадлежат мнеДревние бархатные эти костюмывисят на зелёной стене. Я дом безобразный имеювсе комнаты его старыи львы из бронзы и змеипопирают телами ковры Приходят босые ногис окрашенными ногтямиприходят небольшие грудисо своими двумя остриями. Я так весь свет знаюмне бы купить корабльи я бы тогда с тобоюпривязал его к дереву берега ты вот она, вот она, вот тытебя не спасёт твоя тканьразденься садись на льваи пятками бей в бока.«Испускают цветы пузырьки…»
Испускают цветы пузырькииз глуби бутылки наверхполно бархата и мехови полно машинных сновв автомобиле своём дорогомвы духами окропили кабинуваш безумный шофёр вас повёзи бросает в стёкла взглядмёртвый мальчик на вас онвпечатление бросил своё.Переделал он вам лицоудлинил его он и сжалМёртвый мальчик ваш сынон ушёл в мертвецы одини унёс он с собой букетна котором цветов нети глядит ваш шофёр вкосьон в фуражку одет и в формуВы рассеянно гладите костьсвоей дорогой сумкиСвет бел бел беловатчуть-чуть вы не задавилиругается сзади солдаткоторого только толкнулиБинокль из сумки вынувглядишь через заднее стеклоничего уж не видно нами богатый закатный цвет.«Я уеду куда-нибудь вдаль…»
Я уеду куда-нибудь вдальнепременно смеясь и грустяОдновременно эти чувства двабудут мучить меня в корабле и в отдельной каюте своейя под вечер не усижуи приду в ресторан в ресторангде играет оркестр и туман Закажу я себе вина.То некрепкое и кое-какбуду пить буду женщин глядетьтак как будто я завтра умру и когда уж настанет моментвсе уж чувства сожмутся в комокя к какой-то из них подойдуя скажу ей: «Простите, дружок, Молода вы и верно ещёне встречали таких, как яя, представьте, поэт, да, поэтя как Блок, и как Лермонтов я». И она мне протянет в ответсвою руку и скажет что вотона руку свою подаётпоцелуй ей давайте скорей. Всё прощально, сентябрьски всёвсё унёс и всё утащилнаконец когда пухлый корабльи привёз меня, и уложил.«Затем в далеке медно-розовом…»
Затем в далеке медно-розовомна лапах студёных стоялодин и запах сосновыйволк изумлённо вдыхал. Ему уцелевшему волкуодетому в шерсть внутрьсейчас зародятся звёздыи тупо взойдут кусты.«Нет, не всегда порывы бывают…»
Нет, не всегда порывы бываюти так редки основные стихиО главные слова во рту побываюти уйдут, не достигнув руки. Как печально, нехорошо каксидишь сидишь не льётся с меня ничегоо как печально, нехорошо какрамки жизни моей узки.«Подлая няня лежала на траве…»
Подлая няня лежала на травеОна забыла о беленьком ребёнкеА ребёнок спал в уголкеи голову положил на цветочки.По тропинке к пруду шёл мужчина отдельныйего глаза болели и жглион книгу нёс под мышкой своейи няня его увидев, говорила:«Чего это вы ходите, гремите сапогамиРебёнку спать мешаете.Своими вы ногамиЗачем вы книгу носитеПосередине дняИдите вы отсюда,не сердите вы меня».Мужчина, пиджак одёрнуви подтянув клетчатые штаны,сказал: «Всё это вздорно,я не уйду, увы.Старинному ребёнку я, значит, спать мешаю,да он мешает мне ходить,когда хотите знать».И вновь мужчина заходил,забегал по тропинкамА няня, гневная вся став,Уже бежит за ним.Они бегут, они бегут,Ребёнка из виду теряя.А похитители детейявились не моргаяи в летний день в особый деньони схватили крошкуего засунули в мешоки убежали в сад.Вернулись няня и мужчинаи примирённые ужеа от ребёнка только след —кусок травы помят.Тут плач, тут вой, заходит солнцеКуда идти, куда бежать?А похитители детей за десять километров.Заходят в чей-то старый доми предлагают сын.«Дело было в заре…»
Дело было в зареДело было на стулеВы сидели однаи болели внутрии лицо Ваше тожеотражало все боли.Говорили Вы: Боже!отпусти меня, что ли.Море было внизуморе гулко стучалона сандалии Вашисадился тумануж колени в тумане.Уж во тьме закричалочто-то, птица, быть можетили зверь, иль баранВолочились огнивнизу города бывшеготам горели уже фонарии у Вашего сердцаникогда не любившегопена розовая истекла.Только к вашему стулупримыкали развалиныпели глухо старинные камнии одни старики все в перчатках и галстукахи в жилетах шли сотнями вниз.«Спускаясь вниз на пляж…»
Спускаясь вниз на пляжгде люди почти голыони где хороши, там улыбался яв особенности женскому девическому полуи был угодник дамский я.Захочет ли она орехов иль мороженоговоды ль, вина льуж я бегу, уж я несу, что требуетсяс улыбкою ей подношу.Возьмите, дорогая, плодОткушайте его зубамихотите, миленькая, плотколяску ли что с лошадямииль может быть сейчасмы прекратим жарудавайте вместе поплывёмна длинную скалуона американка девочкаамериканский шикона спортсменка эта девочкаи белокурый видИ мы идём, играя вместе,шумит нам море, поиграв.Но тихо черви тех едят,кто были пару дней назад.«Никто никогда не скажет…»
Никто никогда не скажет,что я был без толку красивя всё применил в себек ужасному миру поройВот сейчас мне идти на пирБуду ль весел я на пируКриклив этот мир, этот миря в нём своё место сотруникто не скажет, что был,что камни собой дробили что в городском садуна зонтик ловил веснуи зонтик зелёный былвладелицу эту любилвладелица эта ушлаоно даже к лучшему мнехотя ведь вначале мневсё время болело в весне.Я был двадцатиоднолетний…
I. «Я был двадцатиоднолетний…»
Я был двадцатиоднолетнийу моря ракушек искали с мокрой горячей шеипоток на камни стекалуже залезало солнцеи в берег сильнейше стучалохоть тихим было началоно моря характер устал.Я был двадцатиоднолетнийи был счастливее, чем счасДавно уж пиджак потерялсовсем я ободранный стал.Тогда же костюм имели туфли имел, и шёлккогда я вечером шёлто за мной прыгал успех.Теперь же никто не смотритедва кому нужен яУ моря ракушек искала ныне я скушный сталФантазия блекнет моясижу одинокий яхотя б меня чай подбодрилЯ вновь бы картину узрелгде море ракушки кидаета я их за ним подбираетв сумку большую кладёти стройным, и смуглым живёт.II. «Тогда было дивное лето…»
Тогда было дивное летоОдин я тогда не ходилНа все мои мелкие празднествая вечно девчонок водил.и разных, и многообразныхи тронутых грустью и нети был для меня вечный праздниккоторому несколько лет.Ещё суждено было длитьсяно разве кто знает, что впредьИ с ним, и с друзьями случитсячья ж очередь умереть.III. «и вот я на тёплых досках…»
и вот я на тёплых доскахживу я в этой избе…хозяин отдал её мнена лето отдал её мнеи вот я на тёплых доскахлежу перед ночью дышавверху обязательно звёзды,которым нету конца.И мне до того колоссальнои мне до того тяжелогляжу гляжу вертикальнона крышу меня занесло.Я думаю вот человек яи кровь моя ездит по телуКакой-то летающий яно сказана участь моя.За что же с начала с началазаписан я в мертвецыкак записывали в семёновцы и преображенцысвоих сосунков дворяне-отцы.Всё сильнее я приближаюсьну ладно… допустим, смерть — фактно если такое делотак нужно мне жить ой-йой-йойКаким же мне образом житьиль мне с пистолетом входитьв сверкающий златами зала я в тёмный угол сбежал…IV. «На тёплой крыше ужасно…»
На тёплой крыше ужасноИ кладбище видно вдалиТем более жить мне отрадноТем болье должно хорошоа я как чудак, как чудаквсего отказавшись избегСебя окружить надо башнейпостроить огромный дворецповесить большие картинышелка везде натянутьи кубки, ковры, обезьяныучёные попугаии сложные мелкие машиныстаринные пушки стреляютно нет всего этого, нети комнаты даже нети сер, и скук свети бюрократическая странавсегда сера и темна.V. «Тут только бумаги идут…»
Тут только бумаги идутвверх вниз шелестят листытут уходят в двери однивечно большие пузамы вырастили их самиони властвуют над намиНо разве я так хотелменя кто-нибудь спросилЯ в общество что, записалсяЯ что, за себя поругался.Нет, я не хочу, не хочув этом обществе житьЯ если не улечу,то смогу себя утаить.Я выбыл, я выбыл из васНе нужен мне шифоньерне нужен мне гарнитури дочек не нужно дурКоторых общество тотчасв пионеры — вот как!VI. «Покуда я молодой…»
Покуда я молодойрешу быть вразрез с странойИ буду их презиратьи малых их и больших.Поэт вот кто главный естьА все остальные — нет.они без значения тутони ничего не дадут.VII. «Вот море мой моет след…»
Вот море мой моет следи я двадцать одних летиду поступательно вдольрастёт в это время миндальКоторая так злаона сидит у водыОна глядит на валыона меня ждала.Я ей говорю: «Не злись,ведь ты герцогиня, тыиспортишь свои чертыпоэтому ты молчи».Она отвечает: «Нет, —что герцогом был её дед —но вот уже много леткак умер он где-то в травеи так как не знают, гдеСчитают, что он везде».За что не любить странуЗа что не любить холмыНет, холмы хорошиНо в людях всё меньше душиНо больше в них суетынависли у них чертыи думают все о том,что всё покупают рублём.На самом деле ониНе поняли свои дничем более будет ихтем более станет и нас.VIII. «Но вот эта дева встаёт…»
Но вот эта дева встаётИ мне свою руку даётона совершенно милаи мы идём, где скалабросает фиглярную теньКак раз и окончился день.IX. «Любите того, кто редок…»
Любите того, кто редоккто будто вымерший зверькто как дореволюционный предокведёт себя теперькоторый бросает деньгинажитые своим трудомв один ресторанный вечерлюбите того, кто поэт.Ей-Богу, всегда интереснейпротратить всю жизнь с нимпоехать куда-то, вернутьсялюбить его, встать, уйти.Обзывать его неудачникомВременно жить с другими осенью на старой лодкекататься по пруду с ним.Когда пригласят на ужинодна компания выУвидите, что как в музееу хозяина мраморны львы.Хозяин — крупный учёныйбольшой и упрямый умон может себе позволитьпоэтам устроить ужин.но дальше… любите редких,живущих иною жизньюточно таких, как якороче, любите меня.Я тяготею к Парижу,я мастер красивой игрыМаэстро меня зовитеи это нравится мне.Во мне и блажь, и тоскаКрасива моя рука…X. «Когда герцогиня послушала…»
Когда герцогиня послушалаона наклонила головкуона мне сказала серьёзно,что всё это знает оначто будет так поступатьчто хочет ещё сказатьЛюбит она меняполюбила третьего дня.Вы собирали ракушкиВы весь худой, как скелет,У меня есть две подружкиИм по семнадцати лет.Дети больших родителейОни говорят, что Выодин из лучших сочинителей,Живущих среди Москвы.XI. «Я ей отвечал спокойно…»
Я ей отвечал спокойно,что жизнь несомненно ведудовольно-таки страннуюи, можно сказать, единичнуюи там и тут скитаюсьу хороших людей побираюсьа к плохим и не подойдуи вообще от них в сторонеЧто в стихах я действительно добилсячто мне интересно писатьЧто скоро начну роман,что уже над ним наклонилсяно он будет совершенно нов.XII. «А она мне на то сказала…»
А она мне на то сказалалюблю ли я шум валовморских или может нетах, если Вам нравится, яконечно, люблю и валыи выступ большой скалыТак вот, это воля мояЗа этой скалой живу яувидите розовый домсегодня приходитеи в левое окно стучитекрайнее за угломи тут герцогиня ушлакрасивенькая всяи я молодой стал ждатьскорее бы вечера гладь.XIII. «Уж было двенадцать часов…»
Уж было двенадцать часовКурил папиросы яи жёлтая лампа моягорела передо мной.Хозяин уехал, оставивмне всё, что имел самно тут он мало имели тут он мало бывалПоэтому быт мне сталБыла мне и кроватьи кресло большое, и книжек штук пять.Сижу и готовлюсь идтии думаю про себячто я сам идуа будто в спектакле идукак странно всё это мнепорою живём, как во снепростые люди живутпоэту же сам Бог велит.XIV. «Вдруг стук простучал в стекло…»
Вдруг стук простучал в стеклоКого это там принеслоКакой это человекчего это надо ему.И прозвучало: «Открой,Это я, друг мой».Впустил, вот пришла яко мне же идти нельзя.Поэтому предупредить приходит,чтоб ты не смел.Ну, вот, я уже ухожуосталась бы, мы бы вина…Нет, нет, не ходи одная лучше тебя провожусейчас провожу, посидижилище моё погляди.Я летом всегда тутмне ключ на всё лето дают.XV. «Она подошла к столу…»
Она подошла к столуГлядит на мои листкипро что ты сегодня писалпро то, как срок жизни мал.Да ты пессимист, декадентУгу, уже несколько летнастолько я пессимистчто солнце увидев, смеюсьа погрузившись в водукричу, как зверьа когда трезвто громко проповедую народупро жизнь вдали от людных мест.XVI. «Она помолчала… пойду…»
Она помолчала… пойдуА я подошёл. Не ходинемного со мной посидиуместимся в кресле вдвоёми будем с тобой говоритьведь ты герцогиня, чего ж уходитьДа. Тонкие руки сбежалии вниз села онаи рядом сел яи стал её обнимать.
