Римская Республика. Рассказы о повседневной жизни

Взоры всего населения Италии были обращены на Фламиния, когда он, загородив путь Ганнибалу на большой дороге, ведущей к Риму, подготовлялся к решительной битве. Со дня на день в Риме ожидали благоприятных вестей из-под Аримина.

Между тем Ганнибал, узнав о местопребывании римской армии, не пошел навстречу консулу, а направился кратчайшим путем, через болота реки Арно, чтобы обойти Фламиния и оказаться у него в тылу.

5

Ужасен был для Ганнибала переход через болота Этрурии. Воды и топкой грязи было так много, что негде было передохнуть, и бедные усталые воины должны были присаживаться на трупы павших животных или на кучу ранцев, брошенных в воду. Множество людей утонуло в глубоких и топких местах или погибло от лихорадки. Сам Ганнибал, ехавший на последнем уцелевшем слоне, жестоко страдал головными болями, сырость болотных мест разъедала его глаза, и, не имея возможности лечиться, он по дороге ослеп на один глаз. Тем не менее Ганнибал достиг своей цели. Фламиний был отрезан, и дорога в Рим оказалась совершенно открытой. Положение римлян стало весьма опасным. Фламиний должен был скорее спешить за Ганнибалом и наконец подошел вплотную к нему у Тразименского озера.

Ганнибал, завидев приближение врага, искусными маневрами скрыл большую часть своего войска на склонах господствующих высот, а затем заманил Фламиния в самое узкое место между горной цепью и озером. По данному сигналу его отряды ударили со всех сторон на римлян, стремительным натиском отбросили их от горной цепи и опрокинули в озеро. Консул долго бился, сдерживая натиск неприятельской пехоты. Но вот подоспели кельты. Завидев своего смертельного врага, причинившего им столько бедствий на родине, они яростно ринулись в самую гущу защитников консула. Все смешалось в общей свалке. Фламиний пытался пробраться чрез строй кельтов; еще мгновение – и один из галлов вонзил меч глубоко в его грудь. Тогда началось общее смятение и бегство: пять тысяч римлян были взяты в плен, а остальные погибли или разбежались во все стороны.

В Риме с нетерпением ожидали вестей с театра военных действий. Огромная толпа народа, особенно женщины, стояла у ворот города и напряженно глядела вдаль. Вот наконец на взмыленных конях появились гонцы с искаженными от утомления лицами. Как вода из опрокинутого сосуда, хлынули люди вслед за ними к зданию сената, крича и простирая руки к небу. Через минуту вышел претор Помпоний и, когда все стихло, сказал ясным и твердым голосом: «Мы побеждены в большой битве».

Поражение при Тразименском озере было большим ударом для крестьянской партии. В этой роковой битве пал человек, на которого возлагалось столько светлых надежд, погиб вождь, который защищал так стойко интересы деревенского люда. Противники крестьян подняли голову. Они говорили: Фламиний понес наказание за свое вольнодумство, он плохо чтил богов, он не слушал советов опытных людей, убеждавших, что не следует сражаться с Ганнибалом в открытом бою. И тогда о Фабии Максиме стали говорить в Риме как о самом мудром и подходящем человеке в этот опасный момент жизни государства.

Римская Кампания (гробница Цецилии Метеллы; вдали Албанские горы)

Он был избран диктатором, и ему поручено было принять все меры к спасению отечества. Фабий Максим прежде всего обратился с призывом к богам: он предпринял целый ряд священных действий, чтобы умилостивить богов и отвратить их гнев. Затем он отправился против Ганнибала, намереваясь постоянно тревожить его и утомлять внезапными нападениями.

Ганнибал после своей блестящей победы не решился напасть на Рим со своими утомленными войсками, а отправился к берегам Адриатического моря, чтобы передохнуть, освежиться и подновить свою армию. Вопреки его ожиданиям, ни одно из союзных италийских племен не перешло на сторону Ганнибала, и все остались верными Риму. Вскоре подошел Фабий. Начались бесчисленные стычки, но ни разу диктатор не решился вступить в бой с Ганнибалом. Чтобы нанести чувствительный удар римлянам, Ганнибал вторгся в самую плодородную область – Кампанию, полагая, что здесь он вовлечет противника в бой; но напрасно: Фабий не прекращал своей осторожной тактики внезапных небольших нападений. Тогда Ганнибал подверг разорению и разрушению всю Кампанию и области, по которым он проходил. Проходившие войска, свои и чужие, сильно разоряли крестьянскую массу: нельзя было обрабатывать полей, солдаты отбирали и уводили силой скот, деревни нередко становились жертвою пламени. Крестьянская партия в Риме роптала. Ее поддерживали горожане и требовали более энергичных действий против ненавистного завоевателя. Фабия Максима в насмешку стали звать Кунктатором, или Медлителем. Общее недовольство вызвал диктатор, когда выпустил из своих рук Ганнибала, окруженного было в ущельях римским войском. Взволнованно обсуждала толпа на форуме вести с поля брани. В конце концов решено было назначить командующими армиями двух новых консулов. Сенаторская партия провела в консулы Эмилия Павла, вторым консулом был избран ставленник крестьянской партии – сын мясника Терренций Варрон.

6

Новые консулы решили дать Ганнибалу генеральное сражение. Действительно, положение становилось невыносимым. Ганнибал прочно устроился в Апулии и, захватив большой склад провианта римлян близ деревни Канны, обеспечил продовольствие своей армии на долгое время. Успехи пунийцев сказались и на римских союзниках: кое-где среди них стало заметно брожение и даже начались переговоры о переходе на сторону Ганнибала. До сих пор италийцы очень дружно выступали против неприятеля, но постоянные его успехи и возможность владычества его над Италией заставляли многих колебаться и задумываться о том, не следует ли своевременно отделиться от Рима. Такое настроение италийцев понуждало консулов спешить. Особенно горячился Терренций Варрон. Стянув армию численностью около 80 тысяч человек, он решил при первом же удобном случае напасть на Ганнибала и завязать решительное сражение.

Поле битвы при Каннах

Пунийская армия спокойно отдыхала у Канн, когда лазутчики принесли известие о приближении многочисленного римского войска. К ночи Ганнибал велел расставить усиленные сторожевые посты и, созвав начальников отдельных частей, дал им распоряжение на случай внезапного нападения неприятеля. По донесениям лазутчиков, римляне подошли очень близко к месту расположения пунийцев и начали переход реки Ауфида на тот же правый берег, где находилась пунийская армия.

Едва только рассвело, как Ганнибал заметил сильное движение в рядах римлян. Впереди лагеря было поднято красное знамя, послышались сигнальные звуки труб. Войско становилось в боевой порядок. На правом крыле расположилась конница; над нею пестрели значки, колыхались копья всадников, одетых в медные панцири и шлемы. Середину занимали пехотинцы, растянувшиеся боевыми линиями: впереди стояли легковооруженные пращники, а позади – легионы тяжеловооруженных. Огромные щиты тяжеловооруженных горели, как огонь, при солнечных лучах; тело солдат было закрыто чешуйчатым панцирем, скованным из металлических пластинок. На левом фланге находилась союзная конница, а рядом, ближе к легионам, стояла союзная пехота.

Ганнибал, не медля, стал изготовлять к бою свою армию. На левом фланге против римской конницы поставил он галльскую и испанскую кавалерию, на правом фланге – нумидийцев, а в центре поставил пехоту, набранную в Африке. Сильное впечатление производили галлы и испанцы. Галлы были обнажены до пояса и держали в руках очень длинные, тупые на концах мечи. Страшно было смотреть, когда они бросались в бой, издавая дикие, неистовые крики и потрясая мечами. Испанцы были одеты в белые одежды, вышитые на краях красным узором; эти одежды сверкали своею белизною на солнце. Число пехотинцев Ганнибала достигало 40 тысяч, и таким образом армия его значительно уступала римской, зато на его стороне был перевес в коннице, приблизительно на 5 тысяч.

Ганнибал, стоя на холме, внимательно наблюдал, что происходит в лагере римлян, и с радостью замечал, что поднявшийся ветер гонит столбы пыли в сторону римского стана. Вот от главного римского знамени, находившегося в середине передовой линии, отделился одетый в блестящие доспехи полководец и, обращаясь к солдатам, стал произносить речь. По-видимому, это был Терренций Варрон, возбуждавший воинов пред решительной битвой. Когда консул закончил речь, солдаты приветствовали его долго не смолкавшими криками. В это самое время Ганнибал незаметно дал сигнал к общему наступлению. Как стрелы, полетели испанские и галльские всадники, ободряемые боевыми кликами пехотных солдат, намереваясь опрокинуть фланги римской и союзнической кавалерии. Римляне, заметив этот маневр, решили всеми силами ударить в центр Ганнибалова войска, прорвать середину линии, разрезать пунийскую армию пополам и по частям разбить ее. Несмотря, однако, на отчаянный натиск, прорвать середину пунийской армии не удалось.

Страшную картину представляло собою поле брани к вечеру этого рокового дня. До 50 тысяч пехотинцев и до 3 тысяч всадников погибли у Канн. Среди мертвецов находились трупы восьмидесяти сенаторов, многих бывших консулов, эдилов и двадцать один военный трибун. В плен неприятелю досталось более 3 тысяч человек. Консул Терренций Варрон только благодаря счастливому случаю не попал в руки врага; жалкие остатки войска бежали с ним, покинув поле битвы.

Такого ужасного поражения еще не было в истории Рима.

7

Как только смутная весть о гибели армии долетела до Рима, там на улицах и площадях разыгрались ужасные сцены. Послышались вопли, стенания и крики, люди метались из стороны в сторону и не знали, чему верить, что делать. Паника охватила народную толпу, когда послышались чьи-то безумные возгласы: «Ганнибал у ворот!»[11] Казалось, что враг, действительно, приближается к самым стенам города. Всякий бежал, куда мог; женщины и дети оглашали воздух воплями отчаяния.

Тотчас был собран на совещание сенат, но и он, по-видимому, растерялся в этот критический момент. Один Фабий Максим сумел тотчас же влить бодрости и подкрепить дух растерявшихся. Он, сохраняя полное спокойствие, предложил сенату восстановить порядок в городе, положить предел смятению, страху, всеобщим воплям и крикам, воспретить женщинам выходить из дома на площадь, расставить у ворот часовых, которые не позволяли бы никому выходить из города. Это предложение Фабия единодушно было принято сенатом, и вскоре сенаторам, действительно, удалось внести некоторое успокоение. Но не надолго. Вскоре получено было письмо Терренция Варрона с подробным изложением всего происшедшего при Каннах.

Тогда семейства воинов узнали точно о своих потерях. Плач был столь велик, что пришлось отменить ежегодное празднество в честь богини Цереры: принимать в нем участие запрещалось лицам, носившим траур, а тогда не оказалось ни одной семьи, в которой не оплакивали бы покойника. Но потери, понесенные римлянами, возбудили страшную вражду к завоевателю, причинившему столько несчастий и разорений. Пламя ненависти и мщения возгорелось у многих италийцев после поражения у Канн. Множество народа стекалось в Рим к общей очистительной жертве, к которой призывал Фабий Максим; после священных церемоний было совершено ужасное жертвоприношение: грек и кельт с женами их были заживо погребены на скотном рынке.

Затем был объявлен новый набор и под знамена призвано все способное носить оружие мужское население, начиная с семнадцати лет. Когда Ганнибал предложил обменяться пленными, то в этом ему было отказано, беглецов же из плена постановлено было строго наказывать. Не принято было также посольство от Ганнибала, явившееся для переговоров об условиях мира. Такой образ действий сената произвел сильное впечатление.

Твердость сената и непоколебимая стойкость были тем изумительнее, что Италия переживала очень тяжелое время. Дрогнули союзники и стали переходить на сторону Ганнибала, вслед за ними отдалась победителю при Каннах богатейшая Капуя. Верное Риму италийское население терпело страшные лишения. Поля оставались невозделанными; где не свирепствовала война, не хватало рабочих рук; все взрослое мужское население билось в рядах армии; голод не распространился лишь потому, что из Египта и Сицилии был организован правильный подвоз хлеба, несмотря на присутствие на море карфагенского флота. Если зажиточным людям удавалось охранить свое имущество от своих и неприятельских солдат, то оно делалось обыкновенно добычей разбойников и мародеров, круживших вокруг деревень и городов, как стая диких волков. Римская казна совершенно была пуста. Невозможно было удовлетворить самые необходимые государственные потребности, не хватало денег даже для выдачи жалованья солдатам. А между тем цены на продукты страшно повысились.

Бедствие было всеобщим. В начале войны некоторые богатые люди жертвовали на военное дело большие средства и тем поддерживали казну. Теперь, через десять лет войны, редко у кого сохранился более или менее крупный капитал. Но само собою разумеется, что более всего жертв во время этой губительной войны несли крестьяне. Неудивительно, что поражение при Каннах ожесточило их сердца. Им нечего было больше терять, но жажда мщения и страшная ненависть к заклятому врагу побуждали их сражаться с Ганнибалом с невероятным озлоблением и безумной отвагой.

8

Но и положение Ганнибала было очень затруднительно. Победа при Каннах не принесла ему никаких выгод, а только раcстроила и ослабила силу его армии. О походе на Рим нечего было и думать, так как для этого необходимо было пополнить убыль в рядах войска и запастись средствами для продолжения войны. Между тем ждать помощи из Карфагена не приходилось. Карфагенский сенат, помогавший ему в начале войны очень усердно, оказывал слабую поддержку своему герою в последнее время. Часть сенаторов, правда, делали все возможное, чтобы помочь ему, но зато мирная партия сената, ставшая у власти, не стеснялась громко высказывать свое недоброжелательное отношение к рискованному предприятию. Пока Ганнибал одерживал блестящие победы, сенат действовал более или менее единодушно. Но война затягивалась все более и более, и мирная партия выступала решительно против войны. Ей казалось, что необходимо закрепить за собою Испанию и отказаться от мысли завоевать Рим. К тому же неспокойны были подвластные Карфагену племена.

Нужда в деньгах и солдатах у Ганнибала была самая настоятельная. Ветераны пунийской армии почти все погибли в непрерывных боях, а молодые солдаты роптали, так как им неаккуратно выплачивали жалование. Да и жить во враждебно настроенной стране, где население препятствовало армии свободно пользоваться водой и провиантом, становилось со дня на день все более и более невыносимо. Ганнибал уже давно завел сношения с царем Филиппом Македонским, ища его поддержки в борьбе с Римом. Однако надежда на македонского царя оказалась напрасной: в конце концов Филипп порвал с Ганнибалом и стал на сторону Рима. Ни родной город, ни восточный царь не протянули руки помощи завоевателю Италии; ему оставалось надеяться на помощь своего талантливого брата Гасдрубала, который в это время набирал войско в Испании, яростно сражаясь с римлянами, высадившими здесь свои войска.

Еще в начале войны, после своего поражения при Тичине, Публий Сципион вместе с братом Кнеем предприняли военные действия в Испании и настолько удачно сумели возбудить против пунийцев некоторые испанские племена, что в течение непродолжительного времени одержали ряд выдающихся побед над неприятелями. Сам Гасдрубал Барка был разбит наголову отважными братьями.

Но их военная деятельность оказалась кратковременной. Вскоре Гасдрубал собрал многочисленное войско и внезапно окружил со всех сторон армию Сципионов. В происшедшей битве почти все римское войско погибло, в том числе и оба Сципиона. Теперь сенат решил послать в Испанию нового полководца, в лице молодого Публия Корнелия Сципиона, сына погибшего в Испании Публия Сципиона. Необыкновенно популярен был молодой Публий в среде римского народа. Всем были известны его храбрость, его железная воля и его военное дарование. Этот человек, получивший эллинское образование и обладавший ораторским искусством, умел снискать расположение у всех, кто встречался с ним хотя бы один раз. Радостное воодушевление внушал он окружающим даже в самые тяжелые минуты. Римлянам казалось, что П. Сцицион сумеет разбить Гасдрубала и ни в каком случае не допустит его прийти на помощь Ганнибалу. Сципион, прибыв в Испанию, прежде чем идти против Гасдрубала на север Испании, отправился на юг против Нового Карфагена. Столица Испании оказалась совершенно неподготовленной, и Сципион штурмом взял город и овладел его богатствами.

Зато самого главного Сципиону предупредить не удалось. Несмотря на то что на севере он настиг Гасдрубала и даже разбил его, задержать переход его через Пиренеи он не мог, и теперь римляне со страхом и тревогой ждали нового завоевателя, шедшего по стопам своего знаменитого брата.

9

Опасность грозила Риму не только вследствие приближения Гасдрубала, но и потому, что военные действия на юге шли неудачно. Один из консулов, Марцелл, попал в засаду и был убит. Войска других консулов терпели неоднократно поражения. Только взятие обратно Капуи и других отложившихся городов несколько приободрило римлян. Счастьем было и то, что Ганнибал не имел никакого представления, что делается в Испании и скоро ли его брат придет на помощь с войсками. Пользуясь этим, римские консулы решили не допустить Гасдрубала соединиться с братом и разбить его по пути следования. Сначала навстречу Гасдрубалу отправился на север консул Ливий, но затем другой консул, Нерон, решился на отчаянное предприятие: он оставил позиции, расположенные против армии Ганнибала, и тайком отправился на помощь Ливию. Две римские армии оказались по численности значительно больше, чем войска Гасдрубала. Пунийское войско было разбито, и сам Гасдрубал пал к бою.

Трудно описать то ликование, которое охватило Рим при вести о гибели армии Гасдрубала. Теперь всем стало ясно, что войне приходит конец. Ганнибал лишился единственной помощи, на которую надеялся; войско его таяло в повседневных стычках, ему приходилось теперь думать не о нападении, а об обороне. Вслед за тем Ганнибалу пришлось спешить в Африку, куда высадился с войском Сципион; при Заме Ганнибал был разбит. Война кончилась; римлян ждала богатая добыча.

Римский крестьянин после войн

В. Лерцеб

Центурион Спурий Лигустин возвращался к себе домой. В небольшой повозке, запряженной парой лениво шагавших мулов, он медленно ехал по равнинам своей старой родины. Уже более 20 лет прошло с тех пор, как свежим и полным энергии юношей он в первый раз покинул родную деревню, расположенную недалеко от Рима – в Крустуминской трибе, в сабинской земле. Тогда начиналась тяжелая война с македонским царем Филиппом III и по набору Спурия взяли в войско. С тех пор вся дальнейшая жизнь Спурия представляла из себя беспрерывный ряд походов и сражений; сначала он несколько лет подряд провел в Македонии и Греции, храбро сражаясь с македонскими войсками; сам освободитель Эллады Т. Квинкций Фламинин отличил молодого солдата и за храбрость назначил его центурионом десятой роты копьеносцев (унтер-офицерская должность). Почти сейчас же по окончании македонской войны он пошел уже добровольцем в поход в Испанию для замирения восставших кельтиберов, и на его долю выпала честь служить там под начальством знаменитого Марка Порция Катона; после короткого перерыва он снова отправился, и опять добровольцем, на войну против сирийского царя Антиоха III и провел несколько лет опять на востоке – в Македонии, Фракии и Малой Азии. Затем ему пришлось побывать и в Африке, и еще несколько раз в Испании, где в боях с непокорными испанскими племенами он стяжал свои последние боевые лавры. Всюду Спурий сражался храбро, не щадя своей жизни, и его начальники не оставили незамеченной эту храбрость: не раз его назначали центурионом первой роты триариев (это было уже значительным повышением), много раз он получал награды и в виде денег, и в виде почетных венков.

Римские солдаты, уводящие пленного в рабство.

Рельеф из Смирны

Мало-помалу Спурий так втянулся в военное дело, что не мог уже жить без войны; она стала для него привычным, обыденным занятием, и только в лагере и в походе он чувствовал себя хорошо и привольно. Он потерял счет походам и сражениям, в которых ему привелось участвовать, и только самые большие битвы, вроде сражений при Киноскефалах (197 г.) и при Магнезии, яркими воспоминаниями врезались в его ум. Среди этой боевой жизни, полной тревог, опасностей и приключений, Спурий совсем забыл о своем крестьянском происхождении; если бы его кто-нибудь спросил, кем он себя считает, он, конечно, ответил бы: «Я – солдат, служивший в таких-то легионах и под начальством таких-то полководцев»; и едва ли ему даже пришло бы на мысль, что в глазах римских гражданских властей он прежде всего – крестьянин, записанный в Крустуминскую трибу и имеющий там небольшой земельный надел.

Ах, этот маленький, ничтожный надел в один югер! Теперь, когда Спурий снова ехал по родным полям, в его памяти всплывали годы далекого детства, которые он провел на этом наделе в небольшой, покосившейся от времени хижине своего отца. Ему смутно вспоминалось, с каким огромным трудолюбием, кладя борозду к борозде, вспахивал его отец свое миниатюрное поле, с каким прилежанием и любовью возился он в крошечном огороде, расположенном прямо под окнами их маленькой хижины, и как внимательно каждую осень перед наступлением зимних холодов он осматривал и самую хижину, и маленький птичий дворик, и хлев для единственной коровы, чтобы в случае нужды поправить всякую прореху в хозяйстве и починить то, что нуждалось в починке. «Да, – думал Спурий, – только этому трудолюбию отца я и братья мои обязаны тем, что стали на ноги и не умерли с голоду. Помню, отец не раз говорил, что в этом наделе, как ни мал он, все наше богатство, и наказывал нам ухаживать за ним, ни за что его не продавать, а, если будет случай, прихватить к нему и еще кое-где землицы. Только я-то… я пошел по другой дороге и не земледельцем стал, а воином. Да и то сказать, времена теперь стали другие. Хорошо было отцу возиться с землей, когда римским легионам не приходилось тогда сражаться вдали от родины, когда все походы совершались внутри самой Италии и когда к полевым работам он всегда мог поспеть домой. А как было мне заниматься хозяйством, когда годами я находился в Азии, Африке и Испании, куда ходили наши легионы для подчинения Македонии, Сирии, кельтиберов и других племен. Поневоле я только изредка навещал свою землю, да и то – на короткое время, в перерывах между войнами; где же тут было заниматься хозяйством? Да и не я один так поступал – кругом меня на войне все были такие же крестьяне, давно покинувшие свои домашние очаги. Зато теперь-то уже я поживу дома; довольно побывал я в заморских странах, пора дать и покой себе, ведь и старость уже не за горами».

Так думал Спурий, посматривая на медленно шагавших впереди повозки мулов и изредка перекидываясь фразами с ехавшим рядом с ним на телеге дюжим рабом-сирийцем. Когда-то давно в М. Азии, еще во время похода против царя Антиоха, Спурий купил этого раба на одной большой распродаже взятых в плен и обращенных в рабство сирийских воинов; такие распродажи часто производились прямо в римских лагерях после удачных битв, и на них обыкновенно наезжало очень много римских торговцев, покупавших здесь рабов десятками и сотнями. Но так как рабы продавались в лагерях по очень низким ценам, то часто их покупали и центурионы и даже простые солдаты. У Спурия как раз в то время оказался довольно крупный остаток от жалования, и он решил по примеру прочих обзавестись рабом и купил этого сирийца. С тех пор купленный Спурием раб сопровождал его во всех походах, и теперь Спурий надеялся, что он пригодится ему и дома при его маленьком хозяйстве.

Первое время дороги на душе у Спурия было спокойно. Ему казалось, что теперь после бурной военной карьеры для него настанет тихое и спокойное время отдыха. Немного смущало его только то, что уж очень невелик был отцовский земельный надел, на котором ему теперь предстояло жить. Но при этой мысли он успокоительно посматривал на довольно большой ларец, который лежал на дне его телеги. «Да поможет мне Юпитер, – думал он, может быть, как-нибудь и обойдусь; кое-что мне все-таки удалось скопить за время военной службы. Жаловаться нельзя, полководцы щедро наделяли нас, солдат и центурионов. Помню, как еще освободитель Эллады Тит Квинкций Фламинин приказал выдать каждому легионеру по 250 ассов, а центурионам – двойную сумму; а затем после каждой удачной войны, когда полководцам удавалось захватить большую добычу у врагов, мы, центурионы, еще несколько раз получали ассов по 500 и от М. Катона, и от Л. Сципиона, и от М. Фульвия, победителя этолян; не раз платили нам и двойное жалование. Помнится, особенно заботился о нас, бедных солдатах, славный М. Порций Катон. Не дал он воли нобилям, когда они хотели расхватать для себя всю захваченную в Испании добычу и, раздавая нам деньги, сказал: «Лучше, чтобы многие граждане принесли домой серебро, чем немногие золото». Конечно, 2–3 тысячи ассов – еще не большое богатство; правду говоря, лучше бы было, если бы удержал я в своих руках надел из тех земель, которые Рим отнял у бруттиев[12] за их измену во время войны с Ганнибалом. Надел-то порядочный был, и не пришлось бы мне теперь к старости тесниться с семьей на одном югере. Да!» И Спурий с досадой вспоминал, как, получив уже около 10 лет тому назад довольно крупный земельный надел, югеров в 15, на юге Италии в качестве награды за службу, он не воспользовался представившеюся ему уже тогда возможностью выйти в отставку и поселиться на новой земле, а продал свой новый надел за бесценок первому попавшемуся покупателю. «Солдату деньги нужнее, чем земля, – думал он тогда, – а от хозяйства я все равно отвык». Он припоминал, что и некоторые другие солдаты, как и он, пристрастившиеся к войне и походам, продавали тогда наделы по дешевым ценам – благо среди богатых нобилей тогда не трудно было найти покупателя. Ему тогда не приходило на ум, что скоро уже дадут себя знать годы и ему захочется спокойствия и отдыха… «Эх, не ценим мы, солдаты, землю, когда есть случай приобрести ее и владеть ею, а потом уже пожалеешь, да поздно будет, – подумал он. – Ну да как-нибудь обойдусь и со своим прежним единственным югером».

Путь Спурия лежал через низменные части Средней Италии. До его старой родины от Рима было около 80 верст, и Спурий ехал уже второй день. Чем больше он присматривался к лежащим на его пути местностям, тем заметнее ему становилось, что все приняло какой-то новый, не похожий на прежнее вид. Под самой столицей вместо прежних полей пшеницы, полбы, ячменя и проса теперь вокруг богатых вилл тянулись длинными полосами фруктовые сады, засаженные смоковницами, яблонями и грушами, и большие огороды, где на широких грядах росли репа, редька, мак и чеснок; кое-где густо зрели сочные кормовые травы и другие кормовые растения, вроде горошка и волчьих бобов. Иногда Спурию приходилось проезжать мимо открытых ворот, ведших во внутренний двор виллы, и тогда он видал, как к широкому водоему, находившемуся посреди двора, подводили для питья скот; он видал, что кругом этого водоема были расположены загоны для волов, свиные хлевы, овчарни и курятники. Зато крайне редко попадались Спурию прежде в изобилии встречавшиеся здесь маленькие крестьянские хижины с расположенными вокруг них пахотными полями в несколько югеров поверхности. Садоводство, поставленное на широкую ногу огородничество и разведение кормовых растений – вот что видал Спурий под самым Римом и в его ближайших окрестностях и что сменило там прежнее полевое хозяйство. А когда к вечеру первого дня и на другой день Спурий въехал уже в сабинскую землю, то заметил, что фруктовые сады, огороды и кормовые растения стали чередоваться с густыми посадками оливок и винограда и скоро были ими совсем вытеснены; зато все так же часто попадались богатые виллы и все так же редко встречались крестьянские дворы. Спурию ясно становилось, что мелкое крестьянское хозяйство здесь погибает, и в его простое сердце крестьянина все более и более проникала какая-то смутная тревога и нарушала первоначально спокойное настроение его духа. Смысл того, что он видел дорогою, для него еще не был ясен, и он спешил поскорее приехать домой, чтобы разузнать все на месте.

Дома у Спурия была многочисленная семья – кроме жены, шесть сыновей и две дочери. В отсутствие хозяина семьи им жилось тяжело и трудно. Сначала работницей в доме оставалась только одна жена его, и ей приходилось самой содержать всех своих детей; а когда мальчики подросли и могли оказывать уже ей помощь в хозяйстве, то их забрали на войну, и она снова осталась одна с младшими детьми; дочери тоже жили дома, лишь пока были маленькими, а выросши, вышли замуж на сторону. Спурий был довольно чадолюбивым отцом, но из далеких походов ему только изредка представлялся случай прислать домой какую-нибудь денежную помощь, и потому-то он застал свою семью на краю нищеты. От непосильных трудов и от повседневных забот его жена Лукреция, еще далеко не старая женщина (ей было около 40 лет), выглядела уже совсем старухой, поседела и сгорбилась, а лицо ее стало желтым и покрылось мелкими морщинами. Теперь она жила дома с младшими мальчиками, из которых старшему было уже около 16 лет.

Уже наступали сумерки, когда Лукреция, возившаяся во дворе по хозяйству, через плетневую ограду увидала, что кто-то подъехал к их хижине. В человеке с бронзовым от загара, покрытым шрамами лицом она не сразу узнала своего мужа. Зато ее радости не было конца, когда, узнав Спурия, она услышала от него, что он приехал теперь уже не на короткую побывку, а на долгое время. А когда после первых приветствий она заметила и раба, привезенного Спурием, и тяжелый ларец, на который сам Спурий указал ей с довольным видом, то в ее голове мелькнула мысль, что теперь наступить конец ее нищете.

Но на самого Спурия родной дом произвел уже с первого взгляда нерадостное впечатление. Он заметил, что плетень, окружавший их двор, полузавалился, что самый дом тоже подгнил и грозит разрушением; когда он вошел вовнутрь дома, то ему бросилась в глаза густая копоть, покрывавшая стены и потолок единственной комнаты их хижины. Вся изба как будто бы почернела от дыма. «Видно, давно уже губка[13] не была в руках у Лукреции», – подумал он. И находившаяся прямо против входа постель с торчавшей из матрацев шерстью, и закопченный обеденный стол, и две небольших грубо сделанных скамейки около стола, и стоявший в углу сундук с облезлой краской, и очаг посреди комнаты, бывший в одно и то же время кухней и жертвенником, и даже маленькие фигуры домашних богов – вся эта незатейливая обстановка обедневшей крестьянской избы показалась теперь Спурию, после того как он насмотрелся во время своих походов на восточную и римскую роскошь, слишком убогой и неказистой. И в его голове почти незаметно для него самого мелькнула мысль, что нерадостно живут крестьяне у себя в деревнях, что угрюма и сера их жизнь. «Трудно тебе будет здесь жить, Спурий, не к тому привык твой глаз», – против своей воли, несмотря на радость первой встречи с семьей, подумал он.

Когда Спурий на другой день после приезда вышел из своей хижины, то его поразили безлюдье и какой-то мертвый вид его родной деревни. Как будто бы какая-то опустошительная буря пронеслась над ней с тех пор, как Спурий жил здесь в детстве. Много хижин, которые он помнил с детства, были теперь совсем необитаемы или снесены, и видно было, что обитатели давно уже покинули их вместе со своими семьями; а на некоторых бывших крестьянских участках Спурий увидал возившихся там рабов и поденщиков, которые приспосабливали их под виноградники и оливковые плантации.

Италийский дом с атриумом. (Помпеи, реставрация)

Да и те дома, в которых еще жили их прежние обитатели, имели жалкий, полуразрушенный вид, и Спурий с горечью замечал, что в сущности и его дом не лучше этих подгнивших, доживающих последние дни домишек. В деревне жили теперь больше старики, женщины да дети; здоровых, сильных мужчин Спурий видел мало.

Когда Спурий проходил по деревне, его поразило одно странное обстоятельство: на некоторых дворах, принадлежавших, как он помнил еще с детства, наиболее зажиточным крестьянам, стояли довольно большие скирды почерневшего от времени и подгнившего хлеба. Еще более удивился Спурий, когда увидал, что к одному из этих скирдов подошла какая-то старая женщина и, отхватив довольно большую охапку подгнившей, но с полными зернами пшеницы, понесла его в хлев. В другом месте он заметил, что в хлев несли из амбара уже вымолоченное, но проросшее, очевидно, сильно залежавшееся просо. «Что за чудо? – подумал он. – По виду вся деревня бедствует, как будто ни у кого за поясом лишнего асса нет, а хлебом свиней да коров кормят, вместо того чтобы везти его на продажу в Рим». Все это было странно Спурию, и он не мог сам найти этому объяснения.

Вернувшись домой, Спурий стал расспрашивать жену о своих старых знакомых – много друзей детства рассчитывал он встретить у себя на родине, и о многом хотелось ему с ними поговорить, но оказалось, что почти никого из них теперь в деревне нет. Одни пошли, как и Спурий, в дальние походы, пристрастились к военной службе и с тех пор только изредка наведывались к себе домой или погибли в боях; другие отделались довольно рано от военной службы; они воспользовались тем, что в то время воинская повинность стала перекладываться все более на союзников, а римские граждане получили большие льготы. Если прежде законным числом походов было шестнадцать, то теперь, похлопотав перед консулом, можно было получить отставку и после 6 походов. В прежние годы службы Спурию приходилось сталкиваться с этими рано отслужившими солдатами; он знал их как за не особенно радивых воинов, знал, что они всегда тяготились военной службой и всегда мечтали о мирных занятиях; тем более он удивился, когда узнал, что их все-таки нет в деревне и что они уже давно переселились в Рим. «Да что за напасть такая на деревню нашла, что все из деревни бегут да землю свою продают, растолкуй ты мне», – с недоумением и раздражением воскликнул наконец Спурий, убедившись, что почти никого из тех, кого он знал в детстве, теперь нет в деревне. Эти слова вывели и Лукрецию из ее спокойного и радостного состояния, навеянного на нее приездом мужа. В ее душе накопилось много горечи за долгое время разлуки, и теперь она уже не могла сдержать себя. «Эх, Спурий, трудные времена для деревни пришли теперь, – сказала она. – Я уже о нас, покинутых женах да малых детях, и не говорю; сам знаешь, легко ли нам жилось, пока вы, мужья, на войне пропадали; помню, как придет, бывало, рабочая пора, так на части, бывало, разрываться приходилось, и в поле, и в огороде, и в доме – всюду поспеть надо было. Бывали годы, что и скотину продавать приходилось, и плуг закладывать, чтобы поденщика принанять, да хоть на нанятых волах поле вспахать; а как скот да плуг продашь, так земля не радостью, а обузою делается. Э, да что говорить, не я одна, а полдеревни у нас здесь без работников плакались да мучились, пока вы за морями воевали». Спурий виновато опустил голову; он вспомнил, что среди тревог походной жизни он, действительно, мало думал о семье, и теперь изможденное лицо жены и убогая нищета его хижины стояли перед его глазами живым упреком.

Но Лукреции не хотелось огорчать только что вернувшегося мужа. Она остановила поток своих жалоб и заговорила снова другим уже веселым голосом: «Э, да что же я это все плачусь; мне бы радоваться надо, что ты хоть сам вернулся, да раба и деньги с собой привез; вот нам походы твои и помогут оправиться: и новую скотину купим, и хорошим плугом обзаведемся, и избу починим. Дело-то ведь не в одном том, что мужья у нас на войну уходили; трудно нам было жить не от одной недостачи в работниках, и тебе себя-то уж особенно винить нечего. Вот те, что и служили немного и домой рано вернулись, все равно своих семей от разорения не спасли…» Спурий снова поднял голову. «Вот этого-то я и не возьму в толк, Лукреция, – сказал он. – Ну, хорошо, тебе да еще другим женам было трудно жить дома потому, что мы, мужья, на войне были. А другие-то, у которых работники от земли, да от семьи из-за войны не отбивались, – чего же они-то разорялись? Ведь таких много было, а разоряется кругом, я вижу, все крестьянство; растолкуй ты мне это». – «Темная я, Спурий, женщина, а все-таки кое-что здесь и мне слышать и видать приходилось, – отвечала Лукреция. – Земля, видишь ли, теперь нам доходу совсем мало приносить стала. Прежде, бывало, как урожайный год, так со всей деревни обозы хлеба в Рим тянулись, и там давали нашим крестьянам за него сходную цену, так что домой они возвращались с полными ларцами. А теперь в Рим с своим хлебом хоть и не показывайся: такую за него цену давать стали, что и сказать смешно. Мне-то продавать редко приходилось: уж очень мал у нас надел; а вот те, у кого земли побольше и кто продажей хлеба жил прежде, так те от дешевизны хлеба теперь не наплачутся. Рассказывают они, что провоз до Рима дороже обходится, чем вся выручка от продажи. Уже когда ты уходил от нас в свои походы, цены падать стали, а теперь до того дошло, что за два модия пшеницы только один асс давать стали на рынке. Поневоле теперь нашим крестьянам нет расчета вести хлеб в Рим, и гниет он у них в скирдах да в амбарах, либо скот им кормят; от такого хозяйства не разживешься. Вот и стали теперь у нас землю-то все распродавать да в Рим на дешевые хлеба переселяться». – «Так вот оно что», – подумал Спурий. На минуту он почувствовал, что крестьянское разорение для него становится понятнее, но немедленно в его уме возник новый вопрос: «А отчего в Риме так подешевел хлеб?» Он знал, что Лукрецию, которая почти никогда не выезжала за пределы родной деревни, об этом спрашивать бесполезно; но как ответ на этот вопрос в его собственной памяти сейчас же всплыла вереница воспоминаний о том, что он видел и слышал в Риме.

Вот он стоит на построенной, еще на его памяти, сейчас же после окончания 2-й Пунической войны, набережной р. Тибра и с ее каменных ступеней, ведущих вниз к самой реке, смотрит на медленно плывущие вверх по течению, тяжело нагруженные заморским хлебом барки; они тихо подходят к римской пристани у подножия Авентинской горы, и там сейчас же начинается шумная и суетливая работа разгрузки: с барок спускают рабов, и они вместе с тут же нанимаемыми за поденную плату носильщиками начинают быстро таскать заморский хлеб в больших кулях к огромным амбарам, выстроенным у самой набережной. Спурий знал, что этот хлеб ежегодно в огромном количестве доставлялся римскому правительству его провинциями – Испанией, Африкой, Сардинией и особенно Сицилией – либо совсем бесплатно в виде дани, либо за очень умеренную плату; ему приходилось слышать и то, что этим привозным (а не покупным крестьянским, как прежде) хлебом римское правительство теперь стало снабжать армию. Он знал, что запасы этого казенного хлеба были так велики, что иногда и римским гражданам он продавался по дешевым ценам на рынке; он вспоминал теперь, как еще в год призыва его к военной службе, он, проходя по рынку, услышал, что по распоряжению великого Сципиона Африканского продается от Римского государства казенный хлеб всего по 2 асса за модий; он помнил, с какой жадностью раскупали его тогда римские граждане по этой баснословно дешевой, как казалось тогда, цене. Но Спурий знал, что не один только правительственный хлеб подходил на этих кораблях к римской гавани; он знал, что торговали им и частные лица – откупщики; про их хлебные дела Спурию приходилось часто слышать в Риме в Хлебном квартале, который он часто посещал во время своих коротких побывок в столице. Спурию вспомнился теперь этот людный и шумный квартал; там длинными рядами стояли похожие на амбары лавки хлебопродавцов, а к ним чуть не непрерывной вереницей тянулись тяжелые подводы с просом, ячменем и пшеницей; около лавок суетились и поденщики-грузчики, и ломовые извозчики, и приказчики, выходившие чаще всего из рабов. Спурий любил посещать этот суетливый, хотя и грязный и пыльный квартал; там он часто завязывал знакомство с бывалыми людьми, которым по хлебным делам приходилось бывать за морем, в тех же местах, куда предстояло отправляться и Спурию в качестве солдата или откуда он только что возвращался, и у них всегда находились общие темы для разговоров. Спурий любил поговорить с ними о своих боевых приключениях, а они рассказывали ему о выгодных хлебных делах своих хозяев; от них Спурий узнал, что в провинциях, особенно в Сицилии, почва баснословно плодородна и дает каждый год такие урожаи, о которых в Италии и думать не приходится; они рассказывали ему, что и издержки по земледельческому хозяйству там очень дешевы, потому что земля уже с давних пор по карфагенскому образцу обрабатывалась рабами, а рабский труд стоит недорого: поэтому-то, объясняли они Спурию, там хлеб можно купить чуть не даром. Особенно дешево, говорили они Спурию, можно купить в провинциях тот хлеб, который платился римским властям провинциальными жителями в виде дани, ведь римскому правительству часто бывало выгоднее и во всяком случае менее хлопотно продать хлеб откупщикам прямо на месте, хотя бы и за бесценок, чем возиться с подрядчиками, которые бы взяли на себя его доставку в Рим. Поэтому-то, объясняли они Спурию, наши хозяева и наживают большие доходы, хоть продают здесь хлеб дешево, втрое и вчетверо дешевле, чем италийские крестьяне.

Все это вспоминалось теперь Спурию, когда он слушал невеселые рассказы своей жены о деревенских бедствиях. Ему ясно становилось, что шумная и оживленная жизнь, которую он видал в одном уголке Рима, у подножия Авентинской горы и в Хлебном квартале, должна была разорением и запустением отразиться почти по всей деревенской Италии. «Да, – думал он, – дело-то просто, и удивительно, как это мне раньше не пришло на ум, что так и должно было быть». Для него выяснялось, что крестьян задавил дешевый привозной хлеб и что никто не купит у них теперь их пшеницы, их проса и ячменя по прежней цене, потому что все это стало гораздо дешевле в провинциях; крестьянам нельзя было рассчитывать теперь на сбыт своего хлеба, а только продажей его они еще и поправляли в прежние времена свои дела. «Так вот от чего крестьянские дворы, – думал он, – полны прогнившим да почерневшим хлебом, вот почему крестьяне бегут теперь из деревни, вот почему запустели наши дома…» И та смутная тревога, которую он чувствовал еще дорогой, теперь разрасталась и заполняла всю его душу…

Прошло несколько месяцев после приезда Спурия на родину, и к первым невеселым впечатлениям от деревенской жизни прибавилось еще чувство скуки и тоскливого одиночества. Ему, привыкшему с молодых лет к шумным лагерным сходкам и к постоянной смене впечатлений во время походов, деревенская жизнь с ее повседневными хозяйственными хлопотами и пересудами казалась слишком скучной и однообразной. Первое время он с удовольствием рассказывал односельчанам о своих походах, приключениях, о виденных им городах и землях, и те с жадным любопытством слушали рассказы бывалого солдата. Но жить только одними воспоминаниями о прошлом Спурий не мог, а новых впечатлений не было. Он уже скоро почувствовал, что слишком рано записал себя в старики и что потребность в полном покое и отдыхе для него еще не наступила. Ему, человеку, только недавно перешагнувшему сорокалетний возраст, были плохой компанией деревенские старики и женщины, из которых по преимуществу теперь состояло взрослое население деревни; а более молодые люди только изредка на короткие побывки показывались в деревню и почти тотчас же опять исчезли оттуда, затем чтобы снова окунуться в бурный и шумный поток столичной или походной жизни.

Приезжал между прочими на короткое время домой и старший сын Спурия. Он уже успел сделать несколько походов с римскими войсками в Испании; но боевые лавры не особенно привлекали этого некрепкого здоровьем, но зато предприимчивого и юркого юношу. Он мечтал о том, как, отбыв еще несколько походов, он выхлопочет себе у консулов отставку и поселится навсегда в Риме. Там, говорил он отцу, если удастся во время походов немного разжиться деньгами, можно будет и какую-нибудь мастерскую завести, либо вступить небольшой долей в какое-нибудь торговое дело, либо приобрести маленький пай для участия в откупах; а если не удастся и это, так в Риме хорошую цену свободным людям дают за их голоса богатые нобили на выборах. Но больше всего привлекал этого юркого юношу Рим своей яркою и шумною жизнью; он с восторгом рассказывал односельчанам, как весело теперь живется в Риме, как часто теперь стали устраивать празднества эдилы и городские префекты и какие бешеные деньги они на них тратят. Какие великолепные гладиаторские бои можно посмотреть во время этих празднеств, какие забавные комедии послушать! А как щедро угощают народ во время триумфальных въездов победоносных полководцев! Можно тоже пристроиться клиентом к какому-нибудь знатному человеку, и тот будет угощать, одевать и содержать тебя на свой счет; а взамен этого он потребует сущих пустяков: нужно только оказывать ему всякое почтение, приходить к нему на поклон по утрам да сопровождать его повсюду при его выходах…

Спурию не особенно нравились эти речи его молодого сына. Он высоко ценил свое звание свободного римского гражданина и ни за что не согласился бы продать свой голос на выборах или, еще хуже, поступить к знатным людям в услужение в качестве клиента. Всегда прямой в обращении, простой и серьезный, привыкший говорить правду в глаза своим начальникам, он не любил тех новых граждан, которых он так много видал теперь в Риме, – жадных до наживы, льстивых перед нобилями, падких на развлечения, бойких и распущенных; а сын его всеми своими манерами и взглядами так напоминал ему их… Он сознавал, что бессилен переделать этого юношу, выросшего вдали от его отцовского глаза; и только тогда, когда сын стал уже слишком восторженно говорить о веселой жизни в Риме, он сурово заметил ему, что и в Риме много людей голодает и что жизнь в грязных каморках шестиэтажных домов, которая предстоит переселяющимся туда пролетариям, не особенно сладка. Между отцом и сыном не оказалось ничего общего ни во взглядах, ни в интересах. Поэтому-то Спурий и простился с юношей почти без сожаления, когда тот снова ушел из деревни в дальний поход по требованию римских властей.

Помимо тоски по военной жизни, Спурию скоро пришлось испытать и хозяйственные тревоги: доходов с его маленького надела ему не хватало на жизнь, и приходилось проживать привезенные им с собой деньги. Он увидал, что если так будет продолжаться и дальше, то его капитал через некоторое время растает, и ему придется вести ту же полунищенскую жизнь, в которой жила его семья до его возвращения. И вот он решил поправить свои дела покупкой земли. Ее всюду кругом продавалось много, потому что для крестьян она из-за дешевизны хлеба делалась бездоходной; Спурий слышал, что владельцы оливковых плантаций, виноградников, садов и кормовых посадок получают кругом довольно хорошие доходы; и вот он задумал и сам купить порядочный земельный участок, завести уже не обычное крестьянское полевое, а новое доходное хозяйство. Сам он понимал во всех этих делах довольно мало, и потому решился за советом обратиться к одному старому крестьянину, жившему в той же деревне, – Марку Марцинию. Старый Марк слыл очень умным человеком и много видал на своем веку; и Спурий не без основания рассчитывал, что советы старого крестьянина принесут ему пользу.

Придя к Марку, Спурий после первых приветствий и расспросов о близких навел разговор на интересующий его предмет и сообщил ему о своем намерении купить землю. Марк выслушал Спурия с полным вниманием, но отнесся к его планам покупки земли с большим сомнением. «Ты прав, – сказал он ему, – от земли можно иметь хорошие доходы, да только едва ли у тебя хватит денег, чтобы завести доходное хозяйство. Землю-то ты купишь, она теперь в цене упала, да что ты с ней делать станешь? Всего выгоднее теперь разводить фруктовые сады, большие огороды да кормовые травы; яблоки, груши, фиги и всякие овощи теперь в Риме в большой цене; а если от хороших кормов завести у себя молочное, скотобойное и птицеводное хозяйство, то недурной барыш можно иметь от продажи в Рим молока, масла, мяса и птицы. Все это из заморских стран к нам не привозится, и цена на эти продукты стоит хорошая. Только всем этим выгодно заниматься под самым Римом, потому что предметы эти скоропортящиеся и дальнего пути они не выносят. А под Римом цена стоит уже подороже, и тебе на одну землю придется весь свой капитал уложить; две тысячи ассов ведь деньги-то небольшие, а чтобы сад завести, да огород засадить, да кормовые растения посеять, да скотный двор построить, у тебя денег и не хватит. Так что о покупке земли под Римом тебе лучше и не думать. «Ну, а если здесь, в наших местах землю купить?» – спросил Спурий. «Да и у нас здесь тоже без больших денег с землей ничего не сделаешь, – ответил Марк. – Ведь ты сам видишь, те, кто у нас здесь землю покупает, все больше виноградники да оливковые плантации на них разводят, благо вино и оливковое масло от дороги не портятся, да и сохранять их можно сколько угодно времени, хоть целый месяц до Рима вези. Да дело-то в том, что виноградники и оливковые рощи дорого стоят; во-первых, для них рабов нужно много; знающие люди считают, что меньше как 13 рабов для оливковой плантации и 16 для виноградной иметь нельзя; во-вторых, здесь не обойдешься без машин для выдавливания виноградного соку и масла; а машины вещь не дешевая; один пресс для оливок с перевозкой и установкой столько стоит, что у тебя и всего твоего капитала не хватит; а кроме того, и почву хорошо удобрить надо, и высадки для развода купить – тут трат и не оберешься. Так-то, мой друг; доходное по нынешним временам хозяйство только одним нобилям под силу завести, а с нашими крестьянскими капиталами в такие дела лучше уже и не соваться, а то и последнее, что имеешь, потеряешь». Спурий выслушал речь старика с печально опущенной головой; его слова отнимали у него последнюю надежду прожить остаток жизни в деревне, хотя и скучно, но все же без бедности. «Что же, – думал он, – значит, крестьянству теперь и спасения нет от разорения? Неужели по всей Италии идут дела так же, как и у нас?» С этим вопросом он и обратился к старику. «А что, Марк, – сказал он, – повсюду так разоряется крестьянство?» – «Как тебе сказать, – ответил старик, – слышал я, что есть еще кое-где в Италии сильное и не разоренное крестьянство. Говорят, в долине реки Падуса много есть еще крестьян с порядочными наделами, и там они не бедствуют; и недалеко от нас, в Самниуме, крестьяне еще сохранили свои наделы. Зато в других местах дела идут еще хуже нашего. Приходилось мне бывать у старшего сына в Апулии, который получил там земельный надел после изгнания Ганнибала; так там, поверишь ли, земля совсем запустела. У нас хоть крестьяне разоряются, да глаз порадоваться может на сады, виноградники да на оливковые рощи, а там сто верст проедешь, а, кроме пастбищ, ничего не увидишь; всюду степь да болото, а по ним ходят стада волов, ослов, свиней, коз и овец. И сколько там скота в этих стадах, и исчислить, мой друг, нельзя. Тысячами да десятками тысяч их считать нужно. А людей так там почти совсем нет; приставлено к каждому стаду десятка по два рабов, и гоняют они себе скотину с места на место: на летнее время – в горы, а к осени – опять в долины. Свободных людей там и не ищи. Сын мой рассказывал мне, что, где прежде по сто да по полтораста семей свободных людей жило, теперь разве только одно крестьянское семейство встретишь. Пустыня пустыней вся земля кругом кажется. И вилл, как у нас здесь поближе к Риму, почти совсем не встретишь там: нобили, хозяева имений, больше любят жить в городе или в его окрестностях; а все управление имением передают управляющему. Сын мой говорит, что невесело там жить, и думает, как и другие, свою землю продать да в Рим переселиться. С одними скотами да рабами, говорит, не проживешь там».

Долго еще рассказывал старик о положении дел в Италии, но эти рассказы немного прибавили к тому, что Спурий уже раньше знал и что он услышал от Марка в начале их беседы. Для него уже было ясно, что повсюду в Италии жить крестьянам становится все тяжелее и тяжелее и что от бедности почти невозможно спастись. С тяжелым чувством возвращался он домой. «Эх, – думал он, – не на то я надеялся, когда ехал к себе на родину: кроме тоски да бедности, ничего здесь нет».

Прошло после этого несколько лет; они дались Спурию тяжелее, чем вся его многолетняя военная служба. От тоски и хозяйственных забот его глаза стали тускнеть; прежде энергичный и решительный в движениях, он стал теперь ходить вялой и ленивый походкой; его спина согнулась, а из уст его уже не было слышно тех живых и занимательных рассказов, которых заслушивались его односельчане в первые месяцы после возвращения его на родину. Постепенно он превращался в рядового пожилого крестьянина, заедаемого будничным однообразием жизни и вечно гнетущей бедностью. Никто бы не узнал в нем прежнего доблестного центуриона, смело говорившего с самыми прославленными полководцами.

Спурий уже готов был примириться со своей судьбой, как вдруг в его деревню пришла печальная для других, но радостная для него весть. Рим объявил войну македонскому царю Персею, и сенат решил набрать для этой войны как можно больше старых центурионов. Спурию было уже теперь больше 50 лет, но, когда военные трибуны по набору потребовали его в войско для новой войны, он с радостью подчинился этому распоряжению. Без сожаления расставался он теперь со своей деревней. «Эх, – думал он, – если бы не Лукреция и не дети, продал бы землю теперь же и больше сюда никогда бы не возвращался. Ну, да на век Лукреции надела нашего еще кое-как хватит, а после ее смерти все равно сыновья не усидят в деревне, надел продадут, а сами станут либо вечными солдатами, как я, либо римскими пролетариями, как мой старший сын. В деревне-то по доброй воле из мужчин редко кто теперь остаться захочет». Спурий чувствовал, что он снова попадает в привычную для него среду, и это отразилось даже на его внешнем виде: спина его снова выпрямилась, взгляд стал по-прежнему твердым и уверенным. Даже и то, что его, старого и заслуженного центуриона, несколько раз уже командовавшего первой ротой триариев, военные трибуны могли назначить теперь на низшую должность в сравнении с той, которую он занимал раньше, не особенно пугало его. Он считал почетным всякий пост, на котором можно было защищать отечество, и, идя в поход, думал не о том, чтобы занять возможно высокую должность, а о том, чтобы в войске никто не стоял выше него по доблести, как и в былые годы.

На празднике сатурналий в Риме (II в. до Р.X.)

К. Сивков

Наконец настал давно ожидавшийся жителями Рима декабрьский праздник сатурналий, который справлялся всегда особенно торжественно. Праздник этот возник, вероятно, в память основания храма Сатурна – древнеримского бога, покровителя земледелия. Целую неделю римляне отдыхали от трудов, от всяких ремесленных и торговых занятий. В первый же день праздника жителям Вечного города предстояло увидеть много разнообразных любопытных зрелищ, и потому они стремились пораньше выбраться из дому, чтобы занять наиболее удобные места.

Улицы, ведущие к центру города, были буквально запружены народом. Кое-где проезжали последние, запоздавшие повозки со строительными материалами и съестными припасами, подвозимыми из окрестностей Рима, – ввиду узости римских улиц езда по ним разрешалась лишь рано утром или поздно вечером, и только консулы и знатные лица имели право ездить по городу в экипажах днем. Несмотря на то что Рим после нашествия галлов, в 390 г. до P.X., почти заново отстроился, улицы его остались такими же тесными и неправильными, какими были до галльского пожара, так как, по преданию, население строило свои дома кое-как, торопясь. Улицы Рима не отличались и красотой, так как частные дома, выстроенные из кирпича, отштукатуренные и выбеленные, не снабжались какими-либо украшениями[14]. Окна их были малы и узки, запирались они просто ставнями и решетками, потому что, хотя стекло и было известно римлянам, но составляло в то время редкую и дорогостоящую роскошь. Верхние этажи домов были большею частью деревянные. Часто они выдавались один над другим и своими неправильными формами как бы висели над улицами и представляли таким образом навесы, защищающие прохожих от знойного южного солнца. Но эта же особенность римских домов делала улицы города темными. Верхние этажи домов обыкновенно сдавались внаймы различным жильцам: поэтам, художникам и проч., а нижние этажи занимали сами домовладельцы. По римской улице не всегда можно было безопасно пройти: нередко из верхних окон выбрасывались черепки разбитой глиняной посуды, всякий сор, выливались помои; местами образовывалась сильная грязь.

Только три обширные площади прерывали в Риме массу теснившихся домов: форум (в самом центре города, между Палатинским холмом и старинной крепостью Капитолием), с его великолепными храмами и общественными зданиями, Большой цирк – место, предназначенное для публичных игр и состязаний, и Марсово поле, лежавшее уже вне стен древнего города и простиравшееся вплоть до реки Тибра. О происхождении этого поля древняя легенда рассказывала, что здесь некогда были поля царя Тарквиния Гордого, засеянные хлебом. Когда Тарквиний Гордый был изгнан, то жатва была снята народом, а хлеб, как проклятый, был выброшен в Тибр, самое же пространство сжатого поля посвящено богу войны Марсу и сделано местом воинских упражнений и гражданских игр.

Вот к этим-то местам и пробирались жители Рима в описываемый день. Особенно много было в толпе простонародья, так как праздник сатурналий был действительно народным, а не аристократическим праздником.

Но пробраться из какого-нибудь отдаленного квартала на форум или в Большой цирк было не так-то легко: живой поток людей в этих узких, тесных улицах постоянно задерживался. Вот послышался хорошо всем знакомый крик ликтора[15], возвещающего о приближении консула, и толпа сейчас же расступилась, чтобы дать место важному сановнику в тоге[16], окаймленной пурпуром.

Вот подошли беглым шагом носильщики в красных плащах, похожие на воинов; это двигается на форум богач, дремлющий за закрытыми занавесками своих носилок, под прикрытием целого отряда клиентов[17]. Едва только толпа продвинулась вперед на несколько домов, как ей пересекла путь матрона (знатная замужняя женщина) на своих носилках; рукой она опиралась на мягкую пуховую подушку, а по бокам носилок шли две рабыни, одна – с зонтиком, другая – с веером из павлиньих перьев; впереди шли четыре скорохода индийского или африканского происхождения; шествие замыкалось двумя белыми рабами, готовыми каждую минуту, как только носилки остановятся, поставить справа и слева маленькие лесенки, так что матроне даже не пришлось бы утруждать себя указанием, с какой стороны она желает сойти.

В толпе слышны десятки различных языков, видны сотни различных одежд. Тут седобородый греческий философ наталкивается на сынов Севера – галлов в коротких клетчатых плащах; здесь черный нубиец встречается с диким кочевником сарматских (южнорусских) степей. Тут и коренные жители Рима и крестьяне из ближайших деревень. Веселые голоса школьников, которые в праздник сатурналий освобождались от занятий, сливаются с грубыми голосами рабов, которым в эти дни всегда предоставлялась полная свобода, в знак чего они одевались в тоги, а на голову надевали войлочные шляпы. Немало было тут и праздных зевак, слонявшихся без всякого дела по улицам, укрываясь от зноя в тени выступов высоких, башнеобразных домов.

Временами толпа останавливалась, чтобы поглазеть на какую-нибудь диковинку, великана или карлика, урода или редкое произведение природы, которые со всех концов мира стекались в Рим. Привлекали внимание толпы также различные шарлатаны, продающие свои лекарства, и фокусники. Иногда какой-нибудь несчастный поэт, доведенный до отчаяния отсутствием читателей, пользовался такой случайной задержкой в движении толпы, чтобы продекламировать свои стихи. К нему иногда присоединялся так называемый вестовщик, сообщавший толпе последние новости – разумеется, сильно сдобренные фантазией рассказчика, но так как газет в то время в Риме не было, то толпа слушала его и принимала на веру рассказанное.

В толпе шныряли торговки и торговцы, выкрикивавшие свой товар и принимавшее в обмен, вместо денег, битую стеклянную и глиняную посуду; так как большинство лавок было закрыто, то эти торговцы и торговки быстро сбывали свой товар.

Так же бойко шла торговля в трактирах и кабаках, которые легко узнать по висящим над их дверями на цепях бутылкам и по размалеванным вывескам. В этих заведениях невыносимая жара и невылазная грязь; они служат обычным местом сборищ рабов в дни праздника сатурналий. Сидя на скамьях, они распивают здесь вареное критское вино, едят пирожки с сыром, играют в кости, передают друг другу домашние сплетни и злословят на господ. Здесь же за 2 асса[18] они могут вполне насытиться отваренным или жареным горохом, печеными орехами, ячменной кашей, вареной бараньей головой с массой чесноку и других острых приправ. Хозяйка заведения или ее служанка развлекают гостей пляской. Часто при звуках флейты вся компания принимается скакать, потрясая воздух громкими восклицаниями.

На перекрестках улиц девочки-продавщицы предлагают проходящим розы – любимый цветок римлян, и фиалки; и те и другие особенно охотно разводились римлянами и насчитывали массу сортов, для каждого времени года особых. Однако во II веке до P.X. они были сравнительно еще редки и дороги, и потому простому люду, который теперь массами высыпал на улицу, были недоступны.

Особенно долго толпа задерживалась в тех местах, где на стенах домов находились объявления. Вот крупный торговец или промышленник, судя по виду, внимательно читает такое объявление: «В усадьбе Юлии, дочери Феликса, отдаются внаймы баня, девяносто таверн (лавок или трактиров) и несколько квартир, начиная от календ (то есть 1‑го числа) будущего августа, сроком на 5 лет. Пусть тот, кто не знает владелицы, обратится к Светтию Верру эдилу»[19].

Но, ввиду того что скоро предстояли выборы различных должностных лиц, толпа особенно интересовалась теми объявлениями, которые относились к выборам. Особенно важны они были для жителей пригородных селений, которые только таким образом знакомились с выставленными кандидатами. Вот группа крестьян останавливается перед несколькими такими объявлениями: «М. Казеллий Марцелл будет хорошим эдилом и устроит великолепные игры», «Народ поддерживает Л. Попидия Секунда», «Выберите в эдилы К. Юлия Полиба, он доставляет хороший хлеб».

В таверне. Игра в кости (фреска, Помпеи)