Римская Республика. Рассказы о повседневной жизни

Вдруг толпа отхлынула к противоположной стене улицы и сразу пришла в веселое настроение. Оказалось, на стене были две надписи такого содержания: «В Консульство Л. Нония, Аспрены и А. Плотия, на 6 июля родился один осел». «Кто не приглашает меня обедать, того я считаю варваром». Другие надписи, вроде такой, например: «Из лавки пропал железный бочонок; кто возвратит его, получит 65 сестерциев[20], а кто поймает вместе и вора, получит еще 11 сестерциев добавочных» – уже не привлекают ее внимания, и она двигается дальше. Лишь немногие изменяли своему первоначальному намерению пройти к центру города и сворачивали в попадающиеся по дороге игорные дома, где предавались, несмотря на строгие запрещения, разным азартным играм, напр. игре в кости; нередко игра кончалась ссорой, и игроки таскали друг друга за волосы. Другие не могли отказать себе в удовольствии зайти в термы (бани), об открытии которых уже извещал звон колокола. Большинство же стремились вперед, к центру города, на форум, к зданию цирка и к театру на Марсовом поле.

Празднество в честь Сатурна началось жертвоприношением перед храмом бога у подножия Капитолийского холма, где раньше находилось святилище Сатурна, основанное, по преданию, богом Янусом. Кроме животных, в жертву Сатурну были принесены шерстяные куклы как пережиток тех далеких времен, когда в жертву ему приносили людей. Во время жертвоприношения жрецы и все молящиеся стояли с непокрытыми головами. После жертвоприношения было устроено религиозное пиршество, в котором приняли участие сенаторы и всадники; они надели по этому случаю особые костюмы. Те из римлян, которые не присутствовали в этот день на общественном жертвоприношении, совершили его у себя дома, заколов для этого свинью; друзья и родственники обменялись после этого подарками – восковыми свечами и фигурками из глины или теста.

После жертвоприношения и пиршества около храма Сатурна начались торжества.

Народу предстояло в этот день увидеть заманчивые разнообразные зрелища: бег на колесницах, травлю зверей, театральные представления и проч. Римские богачи, искавшие важных должностей, чтобы расположить в свою пользу граждан – избирателей, на свой счет устраивали подобные зрелища и расходовали на это колоссальные суммы денег. Это был своего рода подкуп избирателей, но такой, за который нельзя было привлечь к суду на основании закона о подкупах.

Жители провинций, прибывшие на форум, где происходили народные собрания и находилось здание сената, старались не терять времени даром и спешили ознакомиться с протоколами заседаний сената и народного собрания, которые тут вывешивались; этим заменялось до некоторой степени отсутствие газет.

Большой цирк в Риме. (Circus Maximus). Реконструкция

Посмотрим теперь, что происходило в Большом цирке, самом древнем и самом поместительном из всех римских цирков: в I веке до P.X., после некоторых пристроек, он имел вид прямоугольника длиной в 300 саж. и шириной в 90 саж. и вмещал 150 000 зрителей.

Большинство публики забралось в него с раннего утра, чтобы занять более удобные места. Многие, пришедшие позже, не застали свободных мест, и им пришлось перекупить их у лиц, которые этим промышляли, выручая иногда пропитание на целую неделю. Собравшиеся (среди которых, однако, совсем не было рабов – их в цирк не допускали) были в чрезвычайном волнении, которое все увеличивалось по мере приближения начала бегов. Повсюду идут оживленные разговоры, споры, устраиваются пари; одни уверены в победе именно той лошади, за которую они держат пари, так как еще накануне обращались к прорицателям за ответом, какая лошадь возьмет приз; другие выражают опасение, как бы колдуны не испортили бега лошадей, хотя они и советовали их владельцам повесить на них звонки, чтобы оградить лошадей от всяких козней и чар.

Но вот получилось известие, что религиозная церемония, которой открывались бега, уже началась, и длинная процессия уже спустилась с Капитолия и пересекает форум. Возбуждение в цирке усилилось еще более. Наконец, процессия вошла в цирк. Во главе ее, на колеснице, в одежде триумфатора, ехал консул, которому предстояло председательствовать на играх; ему предшествовал отряд музыкантов, а вокруг него шли его дети и клиенты. Процессия двигалась при звуках флейт и труб. Затем следовали колесницы, запряженные мулами, лошадьми и слонами, на которых везли изображения богов. Зрители, собравшиеся в цирке, стали рукоплескать и кричать, поручая себя благосклонности богов, которые проходили перед ними. Форма и время восклицаний и аплодисментов определялись военными чиновниками, которые размещались по всему цирку. Когда все участвующие в процессии заняли назначенные им места (самые почетные были отведены для весталок[21]), консул подал знак к началу бегов, бросивши на арену белый платок. Тотчас раскрылись ворота сараев, из которых выехало несколько маленьких, легких беговых колесниц, запряженных каждая четверкой лошадей. Кучера стояли на колесницах, одетые в короткие туники без рукавов, цвета той цирковой партии, к которой они принадлежали (таких партий первоначально было две: белая и красная). Головной убор, напоминающий каску, покрывал лоб и щеки кучера и должен был, в случае падения, смягчить ему силу удара. В руках у каждого кучера было по бичу; вожжи были привязаны к поясу; у каждого, кроме того, был нож, которым он мог бы обрезать вожжи в случае опасности. В древние времена сами граждане не стыдились править колесницами, но в описываемое время возницы были наемные и получали от хозяев лошадей большие деньги. Любители лошадей в публике сейчас же назвали своим соседям лучших лошадей по именам, вкратце даже рассказали об их происхождении, возрасте и беговых качествах; некоторые из лошадей пользовались не меньшей известностью, чем какие-нибудь поэты.

Колесницы понеслись по арене с головокружительной быстротой, сопровождаемые потрясающими криками зрителей. Хотя арену и полили перед этим, но она быстро покрылась облаками пыли. Видно было только, как на повороте – самом опасном месте, так как сделать большой круг значило потерять время и расстояние, и потому кучера обыкновенно заворачивали круто, – одна колесница столкнулась с другой, и арена в этом месте покрылась обломками и окровавленными телами кучеров и лошадей. Остальные колесницы продолжали свой бег; им предстояло объехать вокруг арены семь раз, что составляло расстояние приблизительно в 61/₂ верст. На обоих концах арены находились 7 больших шаров, помещенных на колоннах. После каждого пройденного круга один из шаров снимался. Когда на столбе остался один шар, возбуждение зрителей достигло крайних пределов. На их лицах живо отражалось страстное внимание, с которым они следили за ходом состязания. Одни били в ладоши и вопили не своим голосом, вскакивали с места, размахивали платками и тогами, ободряли лошадей и посылали по адресу неумелых возниц ругательства, другие предавались ликованию победителей.

Наконец состязание кончилось, и победителя подвели к консулу для получения награды – венка. Затем победитель объехал верхом, перед глазами восторженно аплодирующих масс народа, всю арену, и это считалось самой высшей наградой. Лошади, взявшие приз, тоже получили награду в виде денег.

После этого объявили перерыв. Это было тем более необходимо, что солнце, до того прятавшееся за облаками, стало теперь сильно припекать. Зрители устремились к палаткам, тянувшимся позади самых высших рядов цирка, для того чтобы подкрепить себя пищей и питьем: там на средства триумфатора, въехавшего в этот день в Рим и желавшего заслужить особое расположение народа, публике даром раздавалось и то и другое.

Когда перерыв окончился, начались гимнастические состязания, которые только что были введены в Риме по образцу греческих, по почину М. Фульвия Нобилиора, поклонника греческой культуры. Но они, по-видимому, мало нравились зрителям, которые рассеянно смотрели на арену.

Зато как вновь оживились они, когда подошло время звериной травли, введенной одновременно с гимнастическими состязаниями, но сразу заслужившей расположение римлян! Стало известно, что в этот день выпустят на арену не менее 60 африканских зверей: пантер, леопардов, гиен, слонов, и проч. Сначала зверей заставили бороться между собой: слон вступил в борьбу с носорогом, медведь – с буйволом и т. д. Для того чтобы возбудить ярость животных, их понукали хлопаньем бича, кололи пиками, горящими головнями, и проч. В особенно неистовый восторг публика пришла после того, как двух зверей связали арканом, и они, разъяренные насильственной связью, разорвали друг друга в клочки.

Травля зверей в амфитеатре. Римская мозаика

Затем в бой с животными вступили люди, называвшиеся бестиариями (от латинского слова bestia – зверь). Они набраны были, главным образом, из пленных и преступников, приговоренных к смерти. После этого показывали дрессированных животных. Так, например, быки спокойно позволяли мальчикам танцевать на своей спине, стояли на задних ногах, изображали из себя кучера, несущегося на колеснице; слоны, по знаку вожака, становились на колени, плясали, аккомпанируя себе на цимбалах, садились за стол, носили вчетвером пятого слона на носилках, ходили по веревке. Наконец, была устроена настоящая охота на страусов, косуль, зайцев, оленей, диких кабанов, медведей и буйволов.

Если мы теперь перенесемся в театр, который в это время был еще деревянный[22] и строился на Марсовом поле на время, для каждого случая отдельно, то увидим, что народу здесь значительно меньше, чем в цирке, и зрители тут спокойнее. В театре публика не имела мест для сидения и должна была или смотреть представление стоя, или приносить с собой скамейки и стулья. Однако и тут публика сопровождала представление громким заявлением удовольствия или неудовольствия: она свистела и шикала, если какая-нибудь роль дурно исполнялась, и таким образом заставляла актера даже удаляться со сцены, аплодировала, если актер нравился, и заставляла его повторять понравившиеся места. Актеры, набранные из рабов и вольноотпущенников, были в масках, с особым приспособлением во рту для усиления голоса; на ногах у них были высокие сапоги, которые увеличивали рост актера; тому же содействовали длинные одежды.

Прежде всего для зрителей была поставлена трагедия, сочиненная по образцу греческой, но без участия хора, который обязательно присутствовал в греческой трагедии. Но римская толпа, собравшаяся в театре, была настолько увлечена скачками, травлей зверей и другими грубыми развлечениями, что осталась равнодушна к воспроизведению на сцене великих личностей и великих событий; к тому же для понимания всего этого ей недоставало подготовительных знаний. Поэтому созерцание трагедии казалось зрителям чересчур утомительным. Несмотря на то что устроители представления старались заинтересовать публику великолепием внешней обстановки, она, не скрывая своего нетерпения, ждала комедии, вполне подходившей к способностям и склонностям римского народа, наделенного проницательным умом, живым остроумием и даром осмеивать чужие пороки, но не обладавшая истинно художественным вкусом.

Римская мозаика с изображением актёров

Особенной любовью зрителей пользовались в это время комедии Плавта и Теренция, писавших под влиянием греческих поэтов и заимствовавших у них темы произведений и даже имена действующих лиц, но приноровлявших все это к условиям римской жизни. В этот день давалась пьеса Плавта.

Плавт родился около 251 года в Умбрии. Некоторое время он был простым служителем на сцене в Риме, скопил себе денег и попробовал, уехав из Рима, заняться торговлей; но дела его пошли неудачно, и он потерял все свои сбережения. Совсем без денег вернулся он в Рим и поступил работником на одну мельницу. Он, однако, находил при этом время для сочинения комедий; так как они имели большой успех, то он оставил работу на мельнице и занялся исключительно сочинением комедий. В них Плавт не касался, как Аристофан, ни общественных, ни государственных вопросов, а изображал частную и семейную жизнь с ее забавными приключениями и выводил таких людей, как хвастун, скряга, мот и проч. Плавт писал простым, несколько грубым, но вполне понятным для массы народа языком; речь его пересыпана шутками и остротами; каждое выведенное им в пьесе лицо говорило своим особым языком.

Особенным успехом у римской публики пользовалась пьеса Плавта под названием «Кубышка». Немудрено поэтому, что в описываемый день театр был полон, так как ставилась именно эта пьеса.

Театр изображал улицу в Афинах. С одной стороны улицы находились рядом дома двух стариков, Эвклиона и Мегадора; в отдалении виднелись роща и храм богини Верности.

Сначала на сцену вышел актер (они набирались из рабов или вольноотпущенников) и сообщил вкратце содержание всей пьесы, а потом появился один из семейных ларов – по-нашему домовых; по верованиям римлян, такие лары жили в каждом доме, имели посвященный им маленький алтарь у домашнего очага и занимались тем, что наблюдали за всеми семейными делами.

Лар сообщил публике, что владельцы дома, в котором он имеет свое местопребывание, всегда были дурными людьми; так, дед нынешнего домохозяина Эвклиона зарыл под очагом кубышку с деньгами и доверил тайну только ему, лару, поручив ему охранять этот клад; старик был так корыстолюбив, что, умирая, скрыл все даже от родного сына; этот последний был еще более скуп, чем его отец, и еще меньше приносил жертв лару, вследствие чего дух не открыл ему тайны. Нынешний владелец дома, внук Эвклион, не уступает дурными качествами ни деду, ни отцу – он настоящий скряга. Но у него есть дочь, к которой лар очень благоволит за то, что она приносит ему в жертву вино, благовонные травы и венки. В благодарность за это лар хочет устроить судьбу этой девушки, Федры, и позаботиться о том, чтобы она вышла замуж за молодого Ликонида, а не за старика Мегадора, его дяди, который является ближайшим соседом Эвклиона и намерен свататься за Федру. Эвклиону же он открыл место, где находится клад, и думает добиться от него того, чтобы он отдал этот клад в приданое дочери.

«А вот, – восклицает лар в конце своей речи, и мой скупой кричит уж дома, —

Таков его обычай! ВыгоняетСтаруху, чтоб о кладе не узнала.Уверен я, что хочет он взглянутьНа золото – в сохранности ли полной?

После этого вступления или пролога начался первый акт комедии. Скряга Эвклион под дружный смех зрителей выталкивает из дома старуху-служанку Стафилу:

«Пошла! Сказал тебе – пошла отсюда!Клянусь – сейчас пойдешь ты у меня,Лазутчица глазатая, отсюда!»

Старуха упирается и ворчит. Эвклион ставит ее невдалеке от дверей, запрещает трогаться с места, а сам идет посмотреть, на месте ли клад. Убедившись, что все в порядке, он возвращается и приказывает Стафиле хорошенько присматривать за всем. Старуха недоумевает, за чем именно ей нужно смотреть, так как в доме Эвклиона всюду пустота, везде висит паутина. Эвклион, не отвечая на ее вопрос, приказывает ей сторожить даже паутину и никого не пускать в дом, не давать никому ни воды, ни огня, ни кухонных принадлежностей, чтобы ни у кого не было и повода войти внутрь дома.

Трагический актер после победы в состязании

Старуха уходит, а Эвклион остается в раздумье:

«Мне из дому ходить – одно мученье!Да и теперь иду я поневоле:Сегодня нам сановником почтенным,Как он сказал, раздача денег будет».

Эвклиону, конечно, не нужна та мелочь, которую раздавали в известные дни начальники курий беднейшим гражданами, но он боится, как бы его не заподозрили, если он не пойдет на раздачу денег, в том, что у него есть золото. Ему и так уже кажется, что все догадались о его кладе, что уже «приветствуют его нежнее», и он решает идти.

На этом закончился первый акт комедии «Кубышка», и во время наступившего антракта музыканты стали играть на флейтах – то же повторялось и во время всех следующих антрактов, которых было еще три, так как пьеса состояла из 5 действий. Первый антракт был непродолжителен, и представление вскоре возобновилось.

Комический актер (роспись вазы)

На сцене появились богатый пожилой холостяк Мегадор и его сестра Эвномия и стали беседовать о семейной жизни. Эвномия стала сватать брату невесту с богатым приданым, но он отказывался, говоря, что богатые жены доводят мужей до нищеты (при этих словах Мегадора среди зрителей-мужчин пронесся одобрительный гул), и заявил, что хочет жениться на Федре, дочери бедняка Эвклиона. Поэтому, когда после ухода Эвномии появляется Эвклион, то Мегадор дружески его приветствует и справляется о делах. Эвклиону это кажется подозрительным:

«Не случайно, – говорит он, —Богач весьма приветлив с бедняком.Узнал, что есть кубышка у меня,И потому приветствует нежнее».

Эвклиону не терпится заглянуть домой, все ли там в порядке, а Мегадор, как нарочно, пристает к нему с разговорами, говорит о его дочери, о том, что ей пора замуж, и т. п. Наконец Эвклиону удается юркнуть в дом, и вскоре, успокоенный, он возвращается назад. Тогда Мегадор просит его выдать за него замуж Федру. Эвклион опять пугается – он думает, что Мегадор, узнавший как-нибудь о кубышке с золотом, попросит большого приданого за Федрой. Он все уверяет, что очень беден, и потому ничего не может дать в приданое за дочерью. Мегадор уверяет его, что никакого приданого ему не нужно, и, наконец, Эвклион соглашается. Они ударяют по рукам, как вдруг Эвклион вскрикивает:

«Юпитер!Погибну я!»

«Да, что с тобой? – спрашивает его Мегадор.

«Какой-тоРаздался звук! Как будто от железа! —

отвечает тот и убегает в дом. Удостоверившись, что там все в порядке, он возвращается назад, и они решают с Мегадором устроить свадьбу в тот же день. Мегадор уходит, чтобы сделать необходимые распоряжения, а Эвклион вызывает свою служанку, приказывает ей перемыть посуду, запереть дом и никого в него не пускать, сам же уходит на рынок. Вскоре приходят повара и слуги Мегадора, которые разговаривают о скупости Эвклиона, причем один из них под раскатистый смех зрителей говорит:

«Когда ему (Эвклиону) цирюльник режет ногти,Сбирает он обрезки и уносит».

Затем он рассказывает, как однажды лунь (птица) схватил у Эвклиона из-под носа что-то съестное, тот пришел в сильный гнев, отправился к претору и требовал, чтобы лунь был вызван в суд.

«Вот так скряга Эвклион!» – кричали зрители.

В это время приносят провизию, закупленную Мегадором, и половину ее, согласно его приказанию, несут к нему в дом, а другую половину – в дом Эвклиона. Провизию сопровождают повара и флейтщица. В этот момент как раз возвращается Эвклион. Он мрачно настроен: провизия на рынке, по его словам, так дорога, что ни к чему приступа нет. Ходил он, ходил, да так ничего и не купил из провизии; он решил ограничиться покупкой цветущих венков, чтобы возложить их на алтарь лара, и курений. Подойдя к своему дому, Эвклион вдруг вскрикивает:

«Но что это? Я вижу – дом мой отперт!И шум внутри!.. Я, бедный, обокраден!?»

В это время из дома слышится голос одного из поваров:

«Ступай же ты, в соседях попросиКубышку мне другую, больше этой:Она мала, и в ней не поместится!»

Эвклион в полном ужасе: теперь уже для него нет сомнения, что клад его найден. Он опрометью бросается в дом, и через несколько мгновений оттуда с криком выбегает один из поваров, жалуясь, что Эвклион всех, бывших в доме, избил палками, «измолотивши вволю». Следом за ним выбегает Эвклион: «Назад! Держи его!» – кричит он. Повара с ножом в руке он принял за вооруженного раба и вообразил, что тот намерен его ограбить. Дело вскоре выясняется, Эвклион убеждается, что это действительно повар, а вовсе не разбойник, и он разрешает готовить в своем доме брачный ужин, хотя страх за свой клад не покидает его. Поэтому он через некоторое время решает перенести кубышку в другое, более безопасное место.

Сцена из комедии (мраморный рельеф, Неаполь)

Выходя из дому с кубышкой под плащом он говорит:

«Клянусь, теперь, куда бы ни пошел я,Возьму с собой сокровище мое,Оно всегда при мне отныне будет,Вперед ему в опасности не быть».

Взять кубышку с прежнего места Эвклиона заставило еще и то, что его кладу стала грозить опасность даже со стороны петуха:

«Придумал он когтями там копаться,Где я зарыл сокровище мое!» —

говорит Эвклион.

Правда, петуха он на месте же убил палкой, но все-таки сердце Эвклиона не спокойно. В это время приходит Мегадор и произносит речь, полную нападок на женщин, своими тратами разоряющих мужей. Зрители-мужчины с жадностью и видимым сочувствием слушали эти речи Мегадора, а Эвклион прямо впился в него глазами, ловя каждое слово о преимуществах бедных невест. Но когда Мегадор после этого обращается к Эвклиону с предложением выпить с ним сегодня вина, Эвклион опять враждебно настораживается: ему кажется, что Мегадор неспроста хочет пить с ним вино: он, очевидно, намерен напоить Эвклиона пьяным, чтобы украсть у него кубышку, которую он решил носить с собой. Вследствие этого Эвклион опять решает спрятать кубышку – на этот раз в храме богини Верности, виднеющемся вдали.

Когда Эвклион уходит, на сцене появляется раб Стробил, посланный Ликонидом, женихом Федры, услышавшим о ее помолвке с Мегадором, узнать, что происходит в доме Эвклиона. Он садится вблизи дома у алтаря – жертвенника и ждет. В это время возвращается Эвклион и, не замечая Стробила, громко молит богиню Верности сохранить его золото, которое он спрятал в ее храме, в роще, ей посвященной. Стробил слышит это и решает похитить кубышку, но Эвклион, только теперь заметивший его присутствие, неожиданно приходит к заключению, что тот уже похитил его кубышку. Несмотря на сопротивление Стробила, он обыскивает его, но убеждается, что у того ничего нет. Однако он решает, что в храме Верности его кубышка далеко не находится в безопасности, и поспешно бежит туда. Возвращаясь оттуда, он говорит, что зароет ее в роще бога лесов Сильвана, за городской стеной. Ликонид опять подслушивает его, но на этот раз остается незамеченным; он решает заранее забраться на какое-нибудь дерево в роще, чтобы подсмотреть, куда Эвклион зароет свою кубышку. Стробилу удается обмануть скрягу Эвклиона, и он раньше него возвращается к его дому, около которого Ликонид просит свою мать убедить дядю, чтобы тот уступил ему Федру. Когда они уходят, появляется Эвклион. Он уже обнаружил пропажу кубышки и идет, жалуясь на свое несчастье; он обращается к зрителям с просьбой указать ему вора, но они не испытывают к нему никакого сочувствия, и по их рядам проносится смех. Тогда Эвклион приходит в состояние гнева. Он говорит:

«Смеетесь вы а я ведь знаю всех,И знаю, здесь воров немало…Скрывают их наряды и белила…Сидят себе и честными глядят…»

По уходе Эвклиона являются Ликонид со Стробилом, и последний хвалится своей находкой. Ликонид требует от Стробила, чтобы тот возвратил кубышку Эвклиону, и Стробил подчиняется приказу господина. Эвклион, получивший назад свое золото, на радостях соглашается выдать дочь за Ликонида.

Пьеса была разыграна актерами очень весело, и зрители шумно аплодировали.

После комедии, в антракте, на сцене появились канатные плясуны, всякого рода акробаты и фокусники.

Раб из комедии (бронза)

Еще большее удовольствие, чем комедия, доставили зрителям ателланы, т. е. небольшие пьески комического содержания; в них было 4 действующих лица: глуповатый шут, толсторожий парень, простоватый дед и лукавый горбун. Актеры, бывшие в масках, играли эти пьесы не по писаному тексту, а тут же их сочиняя, поэтому содержание их было очень просто, и они были коротки. Актеры говорили простым, грубым языком, пересыпая часто свою речь непристойными шутками; иногда они метко поддевали кого-либо из видных лиц города или села, что вызывало шумные аплодисменты публики. По большей части содержанием ателлан (их было дано несколько под названиями «Осел», «Рыбак», «Свадьба» и др.) служили разные деревенские события, что было как раз кстати во всенародный праздник сатурналий, праздник земледельцев.

Было уже поздно, когда закончились представления в цирке и в театре. Зрители, жившие в отдаленных кварталах города, спешили поскорее добраться домой, так как Древний Рим никогда не пользовался доброй славой относительно уважения частной собственности и охранения безопасности граждан. С наступлением ночи богатая, роскошная столица погружалась в полнейший мрак, а между тем город и его окрестности с незапамятных времен подвергались двум страшным бичам – нищенству и разбою. Хотя разбойников и приговаривали к самым ужасным казням, их дерзость доходила до того, что они производили грабежи у самых ворот города. Ввиду всего этого жители, вышедшие из цирка и театра, старались держаться поближе друг к другу, и лишь вельможи, сопровождаемые своими рабами с факелами и фонарями в руках, отставали от этого потока зрителей, не боясь воров и плутов, находивших в Риме богатую добычу и понимавших, что в многочисленных трущобах города им гораздо привольнее, чем в селах.

Через какой-нибудь час улицы города совсем опустели, и только кое-где хмельные ночные гуляки, знатные молодые люди, возвращавшиеся толпами с пирушек домой, заводили ссоры со случайными ночными пешеходами.

Рим заснул, чтобы, проснувшись на следующее утро, вновь предаться веселью.

У Катона старшего

А. Васютинский

Уже высоко стояло солнце на небе, когда Люций Гельвий подъезжал к поместью своего соседа. Не раз давал он себе слово заехать к старику, образцовому хозяину, да все никак не удавалось выбрать удобного времени: неотложные дела по хозяйству лежали на нем тяжелым бременем. Маленькое поместье доставляло немало хлопот молодому хозяину – на рабов не мог он положиться, всюду приходилось наблюдать самому, и все же с трудом сводил концы с концами. Сосед же, которого звали Марком Порцием Хитрецом Катоном, далеко в окружности славился как образцовый хозяин. Многому, говорили, у него можно было поучиться.

Катон

Не спеша, Люций Гельвий верхом на лошади, с рабом, который вприпрыжку поспевал за своим господином, приближался к поместью Катона. Узнал он, что старик недавно прибыл из Рима в свое поместье, и спешил воспользоваться удобным моментом. День был погожий, ясный – словом, все способствовало поездке. Издали увидели путники невысокое деревянное строение, нештукатуренное, значительно обветшавшее, но видимо старательно ремонтированное. Там и сям виднелись деревянные новые заплаты. Со всех сторон окружали его различные службы. Громкий лай целого полчища собак встретил путников: свирепых псов, однако, не было видно, что не скрылось от глаз Гельвия. «Справедливо, – подумал он, – рассчитывает хозяин, что запертая днем собака будет злее в ночное время». Здоровые, сытые рабы быстро приняли от Гельвия лошадь и скоро провели к самому Катону. С важностью приветствовал тот заробевшего гостя. Как ни старался убедить себя Люций Гельвий, что не раз Катон, знавший хорошо его двоюродного брата, приглашал его приехать; все же чувствовал себя неловко под пристальным взором зеленоватых маленьких глазок, остро выглядывавших из-под густых, уже тронутых сединой рыжих бровей. Преклонных лет был хозяин, уже погнулся его высокий стан, мало волос осталось на голове, но крепко было пожатие его мускулистой руки, на которой вздулись большие синеватые жилы, и на пальцах выступали мозоли.