Разграбленный город

– Скажите, что я с вами. Скажите: «Не беспокойтесь за Сашу, мы за ним приглядываем».

Этот разговор состоялся накануне утром. Хотя Гарриет ничего не обещала, отказываться напрямую она тоже не стала. Ей удалось узнать, что Дракер покидает здание суда в полдень, возвращается в три часа дня и снова уходит в шесть вечера, но она не стала пытаться перехватить его. Она знала, что даже если и попытается увидеть его, то заговаривать с ним точно не станет. Во-первых, стражники вряд ли это позволят. Во-вторых, англичане привлекали здесь всеобщее внимание. Нельзя было подавать повод ассоциировать ее с Дракерами. Кроме того, ей не хотелось выглядеть праздным зевакой, пришедшим поглазеть на человека, девять месяцев выживавшего в румынской тюрьме.

Она решила, что не пойдет. Накануне вечером, зная, что Саша ждет от нее вестей об отце, она не стала подниматься на крышу. Но теперь, гадая, как бы объяснить свой отказ, она вдруг подумала, что Саша не так уж многого у нее просит. Мысленно обращаясь к Гаю, она воскликнула: «Если ты отдаешь себя окружающим, почему же мне нельзя?»

Она отправилась к суду сразу после чая. Пересекая площадь, она увидела, что во дворце открыли ставни и через дворцовые ворота заезжают автомобили. Судя по белым мундирам, это были советники. Площадь тоже оживилась. С улиц стекались люди и собирались у ограды. Они шли так медленно, что было ясно: ими движет скорее надежда на зрелище, чем ожидание его.

Когда она дошла до Каля-Викторией, на улицы уже высыпали газетчики. Она купила L’ l’Indépendance Romaine и прочла две строки в отделе экстренных сообщений. В Вене было достигнуто соглашение. В скором времени должны объявить его условия.

Не было сказано, когда состоится это объявление, но горожане уже высыпали на улицы. Почему-то все были очень оживлены, словно рассчитывали на хорошие новости.

Дракер был вновь позабыт. В предыдущие дни перед зданием суда собирались толпы желавших поглазеть на обладателей билетов и на знаменитых сорок девять свидетелей, которые должны были выступить против обвиняемого. Сегодня же у входа стояло человек десять. Позади суда, где располагались склады и мелкие мастерские, торчали еще шесть-семь человек. Они обсуждали трансильванское соглашение и не обратили на Гарриет никакого внимания.

В воздухе стоял запах соленой рыбы. Узкие мостовые были посыпаны песком. У обочины замер фургон без окон, с открытыми дверями, готовый принять Дракера, который должен был появиться с минуты на минуту. Гарриет встала позади компании клерков и из их разговора уяснила, что всеобщий оптимизм основывался на том, что Румынию признали членом гитлеровской коалиции. Теперь фюрер проследит, чтобы Румынию не обидели. Один из клерков сказал, что, возможно, провинцию-другую придется уступить, но не более того. По его мнению, немцы в Трансильвании предпочитали румын, поскольку румыны куда более сговорчивы, чем надменные, независимые венгры.

Дверь суда распахнулась, и на улицу вышли двое стражников.

Гарриет видела Дракера всего один раз в жизни, десять месяцев назад, и запомнила его мужчиной в расцвете сил, высоким, плотным, элегантным, обаятельным, который при знакомстве с восхищением приветствовал ее.

Теперь же перед ней был скелетообразный сгорбленный старик, который спускался по ступеням, переставляя одну ногу и подволакивая другую. Вокруг начали повторять его фамилию, и Гарриет поняла, что это был действительно он. Затем она узнала твидовый костюм, в котором он был, когда принимал их за обедом. Это тряпье более не походило на костюм. Брюки так вытерлись на коленях, что сквозь них просвечивала кожа. Под слоем грязи еще виднелся узор на ткани.

Добравшись до нижней ступеньки, он улыбнулся собравшимся, словно извиняясь, но, увидев Гарриет – единственную женщину в толпе, – изумленно замер. Один из стражников пнул его, и он рухнул на мостовую. Пока он пытался подняться на ноги, от него пахнуло, – это был запах падали. Его пнули снова, и он опять упал, цепляясь за ступеньки фургона и угодливо бормоча: «Да, да».

Как только двери фургона за ним закрылись, Гарриет, расталкивая окружающих, бросилась к Каля-Викторией. Пройдя ее до конца, она решила, что Саше можно спокойно солгать. Он вряд ли когда-нибудь увидит своего отца.

На площади уже собралась изрядная толпа. Подойдя к своему дому, она подняла взгляд и увидела, что с крыши за ней наблюдает Саша. Когда они встретились, ей удалось довольно убедительно сообщить:

– Твой папа очень хорошо выглядит.

– Вы его видели?

При виде Гарриет он подскочил и торопливо отер щеки, но она заметила, что он плакал.

– Вам удалось поговорить с ним? Вы сказали, что я живу у вас?

– Да, разумеется.

– Он был рад, наверное.

– Очень рад. Боюсь, я не могу задерживаться. Гай приведет к ужину гостя.

Она сбежала, чтобы не отвечать на дальнейшие расспросы.

Гостем был Дэвид Бойд. Гарриет не видела его с вечера в Английском баре. После этого он уехал на выходные «понаблюдать за птицами» и отсутствовал так долго, что Гай наконец позвонил в миссию, чтобы узнать, нет ли о нем вестей. Секретарь Фокси Леверетта сказал только, что миссия ничуть не обеспокоена отсутствием мистера Бойда.

Когда Дэвид позвонил, Гарриет обрадовалась его возвращению. Он стал важен для нее как еще один член их постоянно уменьшающейся компании. Кроме того, он был другом Гая. Она была уверена: кто угодно может их покинуть, но Дэвид останется с ними до самого конца.

Ожидая прихода мужчин, она услышала на площади шум и уже хотела послать Деспину разузнать, что происходит, когда в квартиру зашли Гай и Дэвид.

– Именно об этом говорил Кляйн, – громко сказал Дэвид. – Помнишь, он употребил метафору большого наследства? На наших глазах его остатки идут псу под хвост. Страна разваливается.

Они оба были крупными мужчинами, оба загоревшие, и сейчас выглядели очень похожими. Различался лишь цвет волос: волосы Гая выгорели на солнце, шевелюра Дэвида оставалась черной. Его влажные кудри блестели, как и лицо. Оба несли пиджаки в руках, рубашки у них вымокли насквозь. В комнате запахло по́том.

– Огласили условия договора, – сказал Гай. – Румыния должна отдать всю Северную Трансильванию – самую богатую ее часть.

– Неплохая земля, – с удовольствием вставил Дэвид. – Около семнадцати тысяч квадратных миль, население – два с половиной миллиона человек. На деле это значит гораздо больше. Румыны очень трепетно относятся к Трансильвании, для них это «колыбель нации». Начнутся проблемы, и его величество скоро это поймет.

– Что творится на улице? – спросила Гарриет.

– Все плачут.

Гарриет была так потрясена, что ей самой хотелось заплакать. Если бы ее спросили, как она восприняла новость, она бы ответила, что и не ждала ничего иного, но на самом деле, как оказалось, она питала смутную, бесплотную надежду, которая в последнее время охватила всех румын.

Пока они ужинали, солнце соскользнуло за тучи, клубившиеся на западе. Над площадью нависла мрачная тень. Толпы притихли, словно после взрыва. Даже автомобильное движение замерло. Гарриет не хотелось есть: как и после землетрясения, ей хотелось выйти на улицу и потрогать землю.

– И что же, румыны готовы это принять? – спросила она.

– А что им делать? – ответил Дэвид. – Условия продиктовали Риббентроп и Чиано. Румынским министрам сказали, что, если они не согласятся, их страну тут же оккупируют немецкие, венгерские и русские войска.

– Румыны могли бы дать отпор, – заметила Гарриет.

Дэвид ел с аппетитом. Разгоряченный последними событиями, он тем не менее ответил на эту глупость с терпеливым дружелюбием:

– Война между Румынией и Германией напоминала бы жизнь первобытного человека: такая же грязная, кровавая и короткая.

– Но почему же с румынами так поступают?

– Они и сами гадают. Думаю, они расплачиваются за свою давнюю дружбу с Британией. Кроме того, ходят слухи, что Кароль только притворялся, что сотрудничал с Гитлером, а сам тем временем пытался заключить союз со Сталиным.

– Думаешь, это правда? – спросил Гай.

– Как бы то ни было, этому поверят. Кароль – умный человек, который с самого начала и до конца вел себя как дурак. Хуже всего здесь то, что этот раздел не решит проблем с Трансильванией. Гитлер просто разрубил ребенка на две части. Но что ему с того? Он утихомирил венгров, и, если ему понадобится их помощь, он легко ее получит.

Они вышли на балкон выпить кофе. Сумерки почти сменились ночью. Во дворце сияли люстры. На площади собралась огромная толпа. Тишина закончилась, в воздухе повисло ощущение беспокойства. Тени внизу двигались, кто-то обращался к ним. Вдруг чей-то тенор запел национальный гимн, который начинался со слов: «Tresca Regili» – «Славься, король!»

Не успел голос пропеть и несколько слов, как его заглушили сердитые возгласы. Слышно было слово «abdică»; его подхватили и стали повторять в разных частях площади, всё громче и громче, пока не стало казаться, что весь гнев страны воплотился в одном-единственном требовании: свергнуть короля.

13

Следующая неделя выдалась для Якимова очень непростой. Всякий раз, когда он по пути в бар или домой пересекал площадь, его толкали и оглушали своими воплями митингующие за или против короля – но чаще против. Ему в руки совали листовки, в которых Кароля называли предателем. Гвардисты заявили, что могут доказать, будто он пытался заключить союз с Россией. Это чудовищное предательство, сказали они, отвратило от Румынии ее немецких друзей. В этом свете решение гитлеровской коалиции по Трансильвании можно было назвать даже справедливым. Страна всего лишь расплатилась за грехи своего правителя.

Однако гвардисты были единственными, кто превозносил гитлеровскую коалицию. Так вот как фюрер обращается со своими детьми, говорили остальные. Вот как он наградил их за скот, зерно и масло, которое они посылали в Германию! На самом же деле Гитлеру не удалось вторгнуться в Британию, и потому он в отместку отвернулся от Румынии! Якимов как-то видел, как с одного из автомобилей сорвали свастику и бросили на землю. Эта сцена только усилила его тревогу. Какой провал, повторял он. Какой провал!

Хаджимоскос намеренно расстроил его, описав чудовищные последствия низвержения королей. «Гвардия» не обращала на Хаджимоскоса ни малейшего внимания, и ему было не на что от них рассчитывать, так что он стал страстным роялистом. С уходом короля начнется «абсолютная анархия», утверждал он.

– Мы, аристократы древнейших родов, пострадаем первые, – сообщил он Якимову. – Вас тут же арестуют – как представителя правящих классов Англии. Гвардисты ненавидят всё британское. Я бы не поручился, что они не соорудят гильотину. Снова начнется la Terreur, уверяю вас. Мы с вами в одной лодке, mon prince.

С этими словами он пожал Якимову руку. Озлобившись против Германии, румыны вспомнили о былой дружбе со своим давним союзником.

Британия объявила, что не признает раздел Трансильвании, и тут же все начали твердить, что Британия, несмотря ни на что, выиграет войну и вернет Румынии все ее территории.

Возможно, так оно и будет! Но слишком поздно для бедного Яки.

Воскресным днем все были свободны, и на площади собралось особенно много народу. В самом центре толпы кто-то завывал, возбуждая вокруг себя такую волну гнева, что Якимову захотелось обойти собравшихся, но он слишком устал. Разморенный от жары и дневного сна, он вошел в толпу и стал вяло пробираться к гостинице. Несколько десятков ярдов он двигался свободно, но затем ему то и дело стали попадаться плотно сбитые группки людей. Он пытался их обогнуть, но всякий раз оказывался в еще более плотной толпе. Увидев говорящего – совсем юношу, который бешено раскачивался, взгромоздившись на платформу, – он понял, что всё это время шел не в ту сторону, и попытался отступить, но ряды за ним сомкнулись. Люди здесь не просто толпились: слушая вдохновенную речь оратора, они пришли в состояние яростного возбуждения. Разгоряченные, разозленные, гомонящие горожане не обращали никакого внимания на Якимова, который, бормоча извинения, пытался протиснуться в какую-нибудь щелку.

Вдруг ему показалось, что все вокруг разом помешались. Теперь они не просто кричали – они выбрасывали кулаки вверх, топотали ногами, и он под градом толчков и пинков вынужден был пригнуться, умоляя: «Осторожнее, дорогой мой, аккуратнее!» Окружающие рванули вперед, и Якимова понесло вместе с ними в таком тесном окружении, что он даже не мог поднять руки. Он задыхался – не только от давления на свою хрупкую грудь и живот, но и от жара толпы и жуткого запаха пота и чеснока. Легкие его стали отказывать, и он не мог даже позвать на помощь. В ужасе осознав, что, если он потеряет сознание, его затопчут, он схватился за стоящего впереди. Это был плечистый чернобородый священник, головной убор которого плясал перед глазами Якимова, словно труба парохода во время бури. Священник выкрикивал что-то вместе со всеми – видимо, что-то насчет Трансильвании. Якимов, уверенный, что сейчас начнутся убийства, повис у него на плечах, шепотом умоляя:

– Ради бога, спасите меня! Выпустите меня!

Он уже думал, что ему пришел конец, как вдруг безумие вокруг начало угасать. Откуда-то послышались предостерегающие крики. Через мгновение оратор соскочил с платформы и растворился в толпе. Под возгласы «Politeul!» люди стали раздвигаться, и общее движение толпы обратилось наружу. Якимов, уже полумертвый от страха и давки, словно утопающий, вцепился в священника, который стоял на месте, надежно заякоренный своим грузом.

Сквозь редеющую толпу Якимов увидел причину всеобщей суматохи. Полицейские наставили на протестующих шланги. Струи воды взмыли в воздух, и Якимов попытался пуститься в бегство вместе с остальными, но теперь настала очередь священника крепко за него уцепиться. Схватив Якимова за руку, он удерживал его на месте и не давал ему упасть, пока остальные бежали мимо, ударяясь о них, словно камни во время обвала. От этих толчков Якимова швыряло во все стороны, и ему казалось, что руку его выворачивает из сустава. Он молил выпустить его, но священник не выпускал его и ободряюще ухмылялся, демонстрируя ряд крупных бурых зубов.

Площадь опустела – остались только Якимов и его защитник, от которого он по-прежнему пытался вырваться. Оба промокли до нитки. Наконец священник счел возможным выпустить Якимова и с покровительственной улыбкой отряхнул его, похлопал по спине и отправил восвояси.

Якимов немедленно бросился в укрытие. Спотыкаясь, дрожа, оставляя за собой мокрые следы, он ввалился в Английский бар, в котором в это время суток было полным-полно журналистов. Галпин и Скрюби сидели со старым Мортимером Тафтоном и гостями из соседних столиц, которые появлялись при первом же признаке неприятностей.

Не дожидаясь, пока кто-нибудь предложит ему выпить, Якимов направился к стойке и сам купил себе ţuică. Ему хотелось рассказать кому-нибудь о том, что он пережил, но окружающие были слишком заняты обсуждением случившегося, чтобы обратить внимание на непосредственного участника событий. Он опустошил стакан, после чего, дрожа, потея и надеясь на утешение, подошел так близко к Галпину, как только осмелился.

Когда тот купил всем выпить, один из стаканов случайно достался Якимову, который опрокинул его прежде, чем нашелся хозяин. Галпин огляделся в поисках своей порции и, увидев Якимова, схватил его за руку.

– Я вас искал, – сказал он.

Не выдержав этого нового ужаса, Якимов вскричал:

– Я нечаянно! Думал, это мой стакан!

– Успокойтесь. Я вас не съем.

Не выпуская его руки, Галпин вывел Якимова в вестибюль.

– Мне бы хотелось, чтобы вы выполнили для меня кое-какую работу.

– Работу, дорогой мой?

– Вы же работали раньше на Маккенна, помните? Теперь мне нужна ваша помощь. Думаю, вы уже слышали, что венгры пятого числа входят в Трансильванию. Мне нужно съездить в Клуж, чтобы увидеть, как его берут, но я не могу покинуть город: здесь может что-то случиться. Поэтому я бы хотел, чтобы вы съездили в Клуж вместо меня.

Первым делом Якимов вспомнил о Фредди, но его уже покинули последние силы.

– Не знаю, дорогой мой, – сказал он с сомнением. – Это долгая дорога, и в стране неспокойно…

– Там вам будет куда безопаснее, – уверил его Галпин. – Все беспорядки будут здесь. Они все сосредоточены вокруг дворца. Клуж никак не пострадал. Отличная еда, очаровательный город, мирные жители. Оздоровительная поездка. Все расходы оплачены. Чего еще желать?

– И что бы мне пришлось делать?

– Просто держать ухо востро. Уловить дух места. Оглядеться и потом рассказать мне, что там происходит.

Видя, что Якимов не выказывает энтузиазма, Галпин добавил:

– Я помогал вам, когда вы нуждались в помощи. Вы же поможете мне в ответ?

– Ну разумеется, дорогой мой.

– Что ж, в этом случае… Вас и не будет-то всего пару ночей. Мне нужны свежие новости.

Перспектива поездки всё больше увлекала Якимова, и он начал приходить в себя.

– С радостью, дорогой мой. Буду счастлив помочь. И надо сказать, вы обратились к нужному человеку. Мой друг занимает там важную должность. Граф Фредди фон Флюгель.

– Господи! Чертов гауляйтер? – Галпин выкатил пожелтевшие глаза. – Не можете же вы отправиться прямо к нему!

Видя, как вытянулось у Якимова лицо, он быстро добавил:

– Вам решать, конечно. Всё же он ваш друг. Это совсем другое дело. Повидайте его, если хотите, но меня не упоминайте.

Галпин вытащил бумажник.

– Я выдам вам пять тысяч на расходы. Если их не хватит, сочтемся после вашего возвращения.

Якимов протянул руку, но Галпин, подумав, спрятал деньги.

– Выдам перед поездом. Это будет среда. Пусть всё там заварится. Лучше езжайте на полуденном поезде. Я заеду за вами в половине двенадцатого и отвезу на вокзал. Пойдемте. – Он схватил Якимова за руку, словно намереваясь приглядывать за ним вплоть до самого отъезда. – Я угощаю.

14

В среду утром Якимов, преисполнившись радостного возбуждения, собрался уже к десяти утра. Он был совершенно одержим мыслями о Клуже. Единственной его мечтой было поскорее добраться до безопасного убежища, Фредди и вкусной еды, единственным страхом – остановка сообщения между городами.

Беспорядки последних дней пугали его. На площади постоянно бушевали протестующие толпы. Во дворце стреляли. По городу ходили самые разнообразные слухи. Антонеску вызвали во дворец и приказали сформировать правительство. Он сказал, что не будет служить неконституционной монархии. После этого его отправили обратно в тюрьму.

Якимов уже не надеялся дожить до среды. Наконец она наступила. На площади были тихо. Король по-прежнему сидел у себя во дворце, а значит, на взгляд Якимова, всё в мире было в порядке.

Когда он вышел из своей комнаты, Гарриет всё еще сидела за завтраком. Она только что услышала по радио, что накануне суд над Дракером завершился лишь поздно вечером. Его признали виновным и приговорили к трем срокам за различные валютные преступления: семь, пятнадцать и двадцать пять лет. Гарриет сложила эти числа на полях газеты и обнаружила, что банкиру предстояло провести в тюрьме сорок семь лет. Всем было на это наплевать. Суд должен был стать «главным светским событием лета», а превратился в пустяковое, скомканное мероприятие, которое полностью затмили государственный кризис и страх вражеского вторжения.

Когда Якимов объявил, что уезжает в Клуж, Гарриет была потрясена. Ей ни разу не приходило в голову, что он может покинуть их по доброй воле – пусть даже всего на пару ночей.

– Вы думаете, сейчас безопасно покидать Бухарест? – спросила она.

– С Яки всё будет в полном порядке. Я еду по важному делу, между прочим. С миссией, можно сказать.

– Какой миссией?

– Боюсь, это не для разглашения, дорогая моя. Молчок, понимаете? Но, между нами говоря, мне велели смотреть в оба.

– Что ж, надеюсь, вы не попадете в Быстрицу.

Он нервно рассмеялся.