Разграбленный город

Гай окликнул Гарриет и вместе с Инчкейпом пошел вниз по лестнице. Она с Кларенсом последовала за ними. При виде Кларенса Софи изобразила удивление, но этот спектакль был несколько подпорчен явным неудовольствием последнего. Софи пришлось ухватить его за руку.

– Я поболтала с мистером Дубедатом и мистером Лашем, – сказала она. – Этот мистер Лаш такой милый! Такой прямолинейный, такой честный, такой наивный и добрый. Настоящее воплощение Англии!

Судя по ее взгляду на Гая и Инчкейпа, им бы следовало кое-чему поучиться у мистера Лаша. Затем она улыбнулась Кларенсу. Мучаясь от неловкости, он спросил, куда они идут.

– Мне нравится «Капша», – сказала Софи. – Там такой чудесный сад!

Кларенс взглянул на Инчкейпа и Принглов, но спасения не было. Они удалились в одну сторону, а его увлекли в другую.

11

Суд над Дракером откладывали дважды, после чего в конце августа вдруг объявили, что он состоится на следующий день.

Обладатели билетов заволновались: у них оставалось меньше суток на то, чтобы организовать подобающие случаю обеды и коктейльные вечеринки. Княгине Теодореску предстояло доставить в здание суда так много друзей, что она заставила себя появиться в «Атенеуме» и заручиться услугами всех автовладельцев, на знакомство с которыми она могла хотя бы отдаленно претендовать. Среди них оказался и Якимов. Он был так рад, что его привлекли ко всеобщему веселью – пусть и в качестве шофера, – что потратил последнюю сотню леев на то, чтобы помыть «Испано-Сюизу».

Это были самые тяжкие дни лета. В полдень небо пылало, словно доменная печь, но Якимова жара не беспокоила. Он никуда не ходил. Между квартирой Принглов и «Атенеумом» он перемещался на автомобиле, хотя тот разгонялся так быстро, что, тронувшись с места, ему тут же приходилось тормозить. Движение в Бухаресте он называл «необычайно оживленным» и в высшей степени наслаждался им. Его водительские навыки вскоре полностью восстановились. Завидев, как он паркуется у «Атенеума», Фокси Леверетт сказал:

– Старина, за рулем вы как будто становитесь частью этого автомобиля.

Хотя Якимов и сам признавал, что выпивка и череда неудач подрасшатали ему нервы, при желании он мог уверенно держать скорость под сотню.

В первое утро суда он поднялся спозаранку, принял ванну и, нарядившись во всё лучшее, явился в «Атенеум». Там его встретил Галпин, который наблюдал за приготовлениями.

– На суд собрались? – спросил он.

– Ну конечно, дорогой мой, – расплылся в улыбке Якимов.

Английские журналисты были единственными, кого не пригласили, и Галпин мрачно заметил:

– Это всё зряшная трата времени. Его величество ни пенса с него не получит.

– Вы хотите сказать, что он не сможет конфисковать его нефть?

– Я хочу сказать, что его выгонят с позором.

Не успел Якимов растревожиться от подобных прогнозов, как его отвлек барон Штайнфельд, который приказал ему отвезти княгиню Мими и княгиню Люли. Девушки были, очевидно, разочарованы тем, что им назначили Якимова, и тому оставалось лишь надеяться, что их утешит вид свежеотполированного автомобиля, блистающего хромом. Мими и в самом деле холодно ему улыбнулась, но Люли отвернула свое узкое, унылое личико и уставилась куда-то вдаль. Даже втиснувшись на одно сиденье, девушки продолжали молчать. Якимов нажал на педаль. Мотор взревел и заглох. Он нажал снова, потом еще раз, и повторилось то же самое.

Девушки молча смотрели куда-то сквозь ветровое стекло.

Счетчик с надписью «Essence»[39] сломался много лет назад и навеки застыл на показателе «Demi»[40], однако бензобак был пуст. Он разъезжал на двухстах литрах, оставленных Фокси, и совершенно забыл, что их надо пополнить.

Люли, опустив веки, пробормотала:

– Quel ennui![41]

– Придется взять такси, – сказала Мими и взглянула на Якимова, но у Якимова не было денег на такси. Он выскочил из автомобиля, пообещав, что вернется «в мгновение ока», и поспешил в бар, где попытался занять у кого-нибудь денег. Галпин отказался давать ему взаймы. У остальных денег не было. Вестибюль уже опустел. Остальные автомобили уехали. Когда Якимов вышел на улицу, так и не найдя денег, княгини уже исчезли.

Он долго стоял у своего автомобиля, оплакивая его и моля о помощи всех проходивших мимо знакомых, но в эти дни в Бухаресте не осталось ни одного человека, готового дать ему взаймы.

В конце концов ему пришлось оставить автомобиль у входа в гостиницу, и через два дня управляющий приказал ему убрать его.

Якимов умолял Добсона дать ему аванс в счет его содержания, но тот напомнил, что все деньги ушли на его визы и возвращение «Испано-Сюизы» из Югославии. Сердце Якимова оборвалось. Как же ему добраться до Фредди?

– Не могли бы вы одолжить вашему Яки тысчонку-другую?

– Нет, – ответил Добсон.

Гай тоже сказал: «Нет». Это был конец. Его полет оборвался – навеки. Он не просто остался без гроша, но практически в лохмотьях. Во всем мире у него осталось две вещи: автомобиль и подбитое соболем пальто, которое царь подарил его отцу.

Автомобиль следовало продать. Приняв это решение, он вдруг приободрился. У него снова будут деньги. Он «сорвет куш»! Но несколько визитов к торговцам автомобилями подтвердили слова Добсона. Всего несколько человек могли позволить себе такой автомобиль, и все они были евреями. Поскольку все еврейские автомобили реквизировали в пользу армии, никто не был готов совершить подобную покупку.

Наконец продавец, окна конторы которого выходили на угол Каля-Викторией и бульвара Брэтиану, ссудил Якимову канистру бензина, чтобы тот пригнал автомобиль к нему.

– C’est beau[42], – признал он, увидев «Испано-Сюизу», но покупать не стал. Он согласился, однако, выставить автомобиль у себя и попытаться продать его для Якимова. Машину загнали в большое треугольное окно и оставили там.

Потеря «Испано-Сюизы» не вызвала в Английском баре никакого сочувствия к Якимову. Когда автомобиль пригнали в Бухарест, Хаджимоскос отказался любоваться им, жестом дав понять, что в его жизни полно таких. Теперь он сказал:

– Даже если бы и не было реквизиций, покупать «Испано-Сюизу» – это безумие. Она так и пожирает essence, и ей неудобно пользоваться. Кроме того, сейчас будет продаваться много подобных автомобилей. Англичане не смогли нас защитить и теперь сбежали, чтобы спасти свою шкуру.

Якимов был встревожен.

– Послушайте, дорогой, несколько пожилых леди и в самом деле уехали – миссис Рамсден, например, но…

– Я не имею в виду пожилых леди, – преисполнившись злорадства, отчетливо произнес Хаджимоскос. – Я имею в виду мистера Дубедата и мистера Лаша.

– Лаш и Дубедат? Уверен, дорогой мой, что вы ошибаетесь.

– Я так не думаю. Их видели на выезде из города с большим багажом. Говорят, что в университете их уже нет.

Якимов ничего об этом не знал и теперь мог только покачать головой. Вернувшись домой на обед, он сказал Гаю:

– Я слышал canard[43], будто бы Лаш и Дубедат собрали вещички и уехали. Это, конечно, ерунда.

Гай промолчал.

– Они же в городе, разве нет? – спросила Гарриет.

Гай покачал головой.

– Боюсь, они действительно уехали.

– Ты ничего не говорил. И когда же?

– Ждал, что они объявятся. Они сказали, что уезжают на выходные. Я провел вместо них занятия в понедельник, но в среду их всё еще не было, и я отправил нарочного к ним домой. Там никого не было, а швейцар сказал, что они рассчитали служанку и вывезли все свои вещи. Утром в консульстве стало известно, что старый автомобиль Тоби нашли брошенным на набережной в Констанце.

– Они сбежали! Уехали в Стамбул.

После паузы Гай сказал:

– Видимо, их нельзя за это винить.

– Почему же?

– Они не принадлежали к нашей организации. Для них это был случайный заработок. К чему ожидать, что они пойдут на подобный риск?

– И теперь тебе совсем никто не помогает? Ты остался в университете один?

– Как-нибудь справлюсь, – сказал Гай.

В присутствии Якимова об этом более не говорили. Когда он ушел, Гарриет сказала:

– Мне кажется, что мы сами здесь долго не пробудем.

– Ну, я не знаю. Всё еще может наладиться.

– Я беспокоюсь за Сашу.

– Он же в порядке? – рассеянно спросил Гай.

– Да, в порядке. Но что с ним будет, когда мы уедем?

– Надо подумать об этом. Может быть, Белла его приютит?

– Белла? Ты сошел с ума.

– Ты же говорила, что она порядочный человек.

Гарриет рассмеялась, поняв, что Гай просто поверил ей на слово.

– Это действительно так, но нельзя же ожидать, что она пустит к себе незнакомого еврейского дезертира. Кроме того, она осталась тут одна, и у нее полно своих проблем. А твои студенты? Никто не согласится его спрятать?

– Кто-то согласился бы, конечно, – сказал Гай, после чего задумался. – Но будет ли честно просить их об этом? Кроме того, они и сами надеются уехать. Он бы просто сменил одно временное убежище на другое.

– Так что ты предлагаешь?

– Пока что ничего.

Слегка раздосадованный ее настойчивостью, Гай добавил:

– Поскольку Лаш и Дубедат уехали, мне приходится перераспределять все классы. Мы можем вернуться к этой проблеме, когда у нас будет больше времени.

– Хорошо, – ответила Гарриет, гадая, задумывался ли он вообще об этом.

Насколько он был привязан к Саше? Когда Саша был его студентом, Гай был к нему расположен. Он был благодарен Дракерам за их дружбу, когда жил здесь один. Но насколько он был вовлечен в его судьбу сейчас? Проблема заключалась в том, что Гай был расположен слишком ко многим. Преданность являлась больным вопросом. Гарриет почти перестала ожидать ее от Гая – и не ждала, что он проявит ее по отношению к Саше.

Видя ее молчание, он сказал:

– Не волнуйся. Мы же не завтра уезжаем. Что-нибудь придумаем.

Она продолжала молчать, и Гай обошел стол, взял ее за руки и привлек к себе.

– Ты недостаточно мне доверяешь, – сказал он.

Она обняла его и мгновенно успокоилась, ощутив близость его теплого мускулистого тела.

– Ну разумеется, я тебе доверяю, – сказала она. Позабыв все разногласия, они направились в спальню. Но Гай не способен был надолго забыть о времени. После он даже не стал задерживаться, чтобы выпить чаю, потому что теперь он вынужден был управлять летней школой в одиночку.

Пока он одевался, она спросила:

– Может быть, мне взять на себя какие-нибудь занятия?

Он с сомнением покачал головой.

– У тебя нет опыта преподавания, нет подготовки, и это сложнее, чем ты думаешь.

12

Когда Гай ушел, Гарриет, измаявшись от ощущения особой пресности жизни, которое охватывало ее в этот час, вышла на балкон и принялась разглядывать пустую площадь. Воздух был пропитан жарой. На мостовой молодые гвардисты всё еще пытались поднять бунт своими плакатами и брошюрами. Хотя предчувствие бунта и будоражило умы, подобно грозе, которая всё собирается, но никак не разразится, город погрузился в летаргический сон; дворец дремал, спрятавшись за своими белыми ставнями от мучительной дневной жары.

Третья конференция тоже провалилась, и теперь вопрос о судьбе Трансильвании обсуждали в Вене. Все вновь поверили, будто проблему можно решить, объявив ее неразрешимой. Якимов воспроизвел общее мнение Английского бара, произнеся:

– Дорогая, весь запал уйдет на разговоры.

Едва минуло пять часов, но воздух уже обрел осеннюю густоту. Пик лета остался позади. В парке Чишмиджиу цвели георгины. Деревья на бульваре высохли, немногие уцелевшие листья болтались, словно клочки обгоревшей бумаги, – такие же, какими они были, когда Гарриет увидела их впервые. Лучшие месяцы были потрачены на страхи и ожидание высылки.

Она была замужем уже год. Как говорил Гай, это был предвоенный брак. С печалью, которая, казалось, истекала из пыльных красок вокруг, Гарриет подумала, что он может и не стать браком на всю жизнь, как она надеялась вначале. Нетрудно было представить, что связь между ними постепенно ослабеет. Гай сказал: «Ты недостаточно мне доверяешь», однако она после трехнедельного знакомства отправилась с ним через всю Европу. Если она не верила ему теперь, если искала компании других людей, оставшись в одиночестве, винить в этом он мог только себя.

В этот момент она вспомнила, что Саша обратился к ней с просьбой. Он попросил ее попытаться увидеться с его отцом.

Сейчас Дракер был самым обсуждаемым человеком в Бухаресте. Его фамилия слышалась повсюду. Муж Деспины рассказал, что его видят то входящим в здание суда, то покидающим его в разное время дня. Всегда готовая к распространению новостей Деспина тут же побежала к Саше. Поднявшись в следующий раз на крышу, Гарриет нашла юношу в крайнем возбуждении. Он молил, чтобы ему позволили немедленно пойти к суду и увидеть отца, а может быть, даже поговорить с ним.

Гарриет была потрясена самой идеей.

– Об этом не может быть и речи, – возразила она. – Тебя ищет военная полиция. Они могут поджидать тебя прямо там, да и кто-нибудь может узнать тебя – особенно если ты заговоришь с отцом.

– Я встану где-нибудь, где меня никто не увидит, – горячо перебил ее Саша. – Просто посмотрю на него.

– Где бы ты ни спрятался, тебя могут увидеть. Риск слишком велик.

Гарриет привыкла к Сашиному мягкосердечию и кротости и была поражена его яростной настойчивостью. Она увещевала его, как ребенка, которого надо уберечь от собственной горячности.

Спустя несколько минут его запал неожиданно иссяк. Он выглядел таким убитым, что Гарриет виновато подумала: не крылось ли в ее возражениях подсознательное стремление контролировать юношу? Гай в некотором роде был неподвластен ей, но Саша был не просто ее любимцем, он не просто зависел от нее – он был ее пленником. И всё же она не могла позволить ему отправиться прямо в ловушку.

– Если мне нельзя пойти, может быть, вы сходите сами? – спросил Саша, глядя на нее. – Если вы его увидите, то, может быть, сможете с ним поговорить?

Гарриет оторопела.

– Что же я ему скажу?