Разграбленный город

– Я согласен.

Дверь распахнулась.

– Прошу меня извинить. – Одежда Добсона была мятой, на льняном пиджаке между лопатками красовалось мокрое пятно. – Нас не выпускают ни днем, ни ночью.

Не глядя ни на кого конкретно, он распахнул глаза, словно дивясь увиденному, и принялся искать по карманам носовой платок. Он весь раскраснелся, на макушке между редкими пушистыми волосками сияли бисеринки пота.

Инчкейп вытянул ноги и сел попрямее.

– Прошу вас, – сказал он.

Разыскав наконец платок, Добсон промокнул голову.

– Ну что ж! – Он улыбнулся с таким видом, будто полностью доверял благоразумию присутствующих. – Говорить здесь нечего. Сами понимаете, я сейчас выступаю от лица его превосходительства. – Он перестал улыбаться и принял серьезный вид. – Здесь становится неспокойно. Да вы и сами видите. Даже его величество уже не чувствует себя в полной безопасности. Никто не знает, что будет дальше. Мы предполагаем, что немцы планируют захватить страну. События последних дней указывают именно на это. Пятая колонна – в нашем случае «Железная гвардия» – создает проблемы и тем самым дает Германии повод ввести сюда войска для поддержания порядка. Если это произойдет, у вас, возможно, будет шанс выбраться; а может и не быть. Даже если вы будете предупреждены заранее, транспорта может не оказаться. В любом случае вам придется бросить все свои вещи. Это может произойти в любой момент: на следующей неделе, завтра, даже сегодня вечером.

Он с серьезным видом огляделся и, увидев обращенные на него мрачные взгляды, вдруг заулыбался.

– Я не хочу вас запугивать, но нет смысла ждать, пока станет слишком поздно. Английская кафедра выполнила возложенную на нее задачу. Постановка «Троила и Крессиды» была великолепна: она вселила в нас боевой дух именно тогда, когда это было необходимо. Я бы даже сказал, – он хихикнул, – что вы держались за свои места, как настоящие троянцы. И всё же, – он вновь посерьезнел, – ваша работа здесь окончена. Вы должны это понять. Его превосходительство полагает, что кафедру надо закрыть и ее сотрудникам следует упаковать вещи и покинуть страну по-хорошему.

Договорив, он перевел взгляд на Инчкейпа, тем самым как бы возвращая его в центр внимания. Инчкейп не пошевелился. Опустив взгляд на свои белые ботинки, сцепив руки, он всем своим видом выражал кроткое стремление ни на кого не давить. После долгого молчания он огляделся, приглашая окружающих высказаться. Широкополая шляпа миссис Рамсден, украшенная фазаньими перьями, покачнулась: шурша тафтой, она оглядывалась в поисках следующего докладчика. Когда стало ясно, что никто не собирается говорить, мисс Тернер, старшая из учительниц, произнесла своим обычным скорбным голосом:

– Мы знаем, что дела обстоят туго, но ведь наши самолеты только что совершили налет на Берлин… теперь же всё изменится, не так ли?

Добсон, учтиво наклонясь к ней, объяснил, словно ребенку:

– Мы все очень рады этому налету. Это очень важно для облика нашей нации. Однако дела здесь слишком плохи, чтобы это на что-то повлияло. Надо признать, что Румыния уже фактически находится во вражеских руках.

Мисс Тернер тревожно обернулась к Инчкейпу, ожидая услышать что-нибудь более жизнеутверждающее, но тот молчал. Гай поднялся на ноги:

– Мы уже некоторое время знаем, что ситуация здесь обострилась. Несмотря на это, мы решили остаться. Возможно, это осложняет положение миссии, но…

– Дорогой мой, мы беспокоимся о вашей безопасности! – запротестовал Добсон.

– Мне всего двадцать четыре, – сказал Гай. – Кларенс, Дубедат и Лаш также призывного возраста. Наши ровесники воюют. Мне кажется, мы здесь не в большей опасности, чем в Северной Африке.

Гай говорил твердо, но Гарриет видела, что он очень напряжен. Он прижал ко лбу край ладони, словно поддерживая самого себя. Он рос в бедности, учился в провинциальном университете, и ему нелегко было противостоять величию британского министра и Британской миссии.

Помолчав немного, он добавил торопливо и напористо:

– Я считаю, нам нельзя уезжать из Бухареста, пока здесь есть работа.

– Вот именно! – откликнулась миссис Рамсден.

– Но есть ли здесь работа? – спросил Кларенс почти лениво. – Что мы – да и миссия в целом – можем тут сделать? Останки дискредитированной силы в стране, которая практически занята врагом.

– Это правда, британцы потерпели здесь неудачу, – согласился Гай. – Но если мы останемся тут до конца, то, возможно, у окружающих будет во что верить. Многие здесь находятся в куда большей опасности, чем мы. Для них мы олицетворяем всё, что осталось от западной культуры и демократических идеалов. Нельзя их бросить.

– Будьте же благоразумны, Прингл! – дружелюбно сказал Добсон. – Кто у вас остался? Горстка еврейских студентов.

– Пока еврейские студенты верны нам, мы обязаны сохранять верность им, – ответил Гай.

Дубедат с непроницаемым выражением лица ковырял в зубах длинным грязным ногтем. Тоби посасывал трубку, сидя позади него. Он наклонился вперед и что-то прошептал Дубедату, а тот нахмурился, призывая его молчать.

– Не следует также забывать о Кантакузеновском докладе, – сказал Инчкейп с учтивой улыбкой. – К нам скоро прилетит профессор лорд Пинкроуз.

– А кто такой этот профессор лорд Пинкроуз? – спросил Кларенс. Он развалился в кресле и пребывал в полуязвительном, полусентиментальном настроении, и Гарриет вдруг поняла, что он совершенно пьян.

Инчкейп оглянулся на него с той же улыбкой.

– Следует ли мне отвечать на этот вопрос? – спросил он.

– В первую очередь нам надо думать о студентах, – заявил Гай, твердо вознамерившийся переломить безразличие миссии.

Гарриет гордилась им, и вместе с тем ей было обидно, что он не ставит на первое место их безопасность. Если бы не Саша, она бы постаралась уговорить Гая уехать, пока не стало слишком поздно. Но ее удерживало здесь чувство долга, и она уже была близка к тому, чтобы возненавидеть Сашу. А ведь именно легкомыслие Гая привело мальчика под их кров.

Она больше не верила, что миссии удастся убедить их покинуть Румынию «по-хорошему». Было ясно, что Инчкейп твердо намерен оставаться здесь до последнего, но надо было срочно решить вопрос с Сашей. Когда придет время, им надо будет иметь возможность бежать, не задерживаясь.

Инчкейп снова завладел всеобщим вниманием.

– Пинкроуз – аристократ, – сказал он. – Румынам это важно.

Добсону, очевидно, это тоже было важно. Он уже сдался. Призыв Гая не бросать студентов ничуть его не тронул, но, слушая, как Инчкейп превозносит общественную важность доклада и докладчика, он почтительно кивал. Гарриет удивило, что Добсон никак не прокомментировал тот факт, что Лондон совершенно напрасно послал сюда профессора. Разумеется, Инчкейп не сообщал им о реальном положении дел – не намеренно, а из чистого нежелания признавать реальность. Она мрачно улыбнулась, подумав, что из-за тщеславия Инчкейпа лорд Пинкроуз может вместе с ними окончить свои дни в немецком концлагере.

– Согласен, доклад надо учитывать, – сказал Добсон, – хотя уверен, что его превосходительство хотел бы, чтобы вы предупредили лорда Пинкроуза о местной обстановке. Если бы он был в курсе всех рисков, он бы задумался, приезжать ли сюда…

– Это вряд ли, – благодушно перебил его Инчкейп.

– Что ж, если ваши люди твердо решили остаться, нам придется это позволить, – подытожил Добсон и повернулся к миссис Рамсден, мисс Тернер и мисс Траслов. – Но к леди это не относится. Его превосходительство заявил, что не может взять на себя ответственность за незамужних англичанок. Имеются в виду леди, за которыми некому приглядеть.

Женщины застонали. Перышки на шляпе миссис Рамсден задрожали, словно по ним пропустили ток. Поглядев на Добсона, который очаровательно им улыбался, дамы повернулись к Инчкейпу в ожидании поддержки, но тот наслаждался собственной победой и был готов пожертвовать учительницами.

– В данный момент я согласен с его превосходительством, – заявил он. – Вы бы и сами наверняка не хотели ощущать, что мешаете здесь кому-то. Кроме того, ваша работа подходит к концу. Сколько студентов записалось в летнюю школу? Около двух сотен. И сколько осталось?

Он обернулся к Гаю, который неохотно ответил:

– Около шестидесяти. Но в школе пять классов.

– Их можно перераспределить. Суть в том, – Инчкейп повернулся к учительницам, – что ваши должности скоро будут упразднены. Вам лучше уехать.

– Но мы не хотим уезжать, – ответила миссис Рамсден.

– Решать вам, конечно, – любезно сказал Добсон, – но, когда придет следующий приказ, я уже не смогу доказать, что ваше присутствие здесь необходимо. Лучше уехать спокойно, не торопясь.

– Послушайте! – воскликнула миссис Рамсден. – Мы уже проходили это в начале войны. Мистер Вулли приказал всем женщинам покинуть Румынию. Он отправил домой собственную жену. Тогда же уехали десятки других женщин; большинство из них так и не вернулись. Мы втроем отправились в Стамбул. Нам пришлось остановиться в каком-то пансионе – жуткой дыре, там было грязно и очень дорого. Мы были несчастны. Нам было некуда пойти и нечем заняться. Мы потратили все свои сбережения – и совершенно зря, как выяснилось. В конечном счете мы вернулись сюда же. Наше место – тут. Здесь наши дома. Мы всего лишь обычные пожилые дамы. Немцы нас не тронут.

– А у меня здесь есть небольшой доход, – вставила мисс Тернер, цвет лица которой напоминал снятое молоко. – От графа, как вам известно. Я двадцать лет присматривала за его детьми. Я не смогу получать эти деньги за пределами страны. Мне не позволят. Если я уеду, то останусь без гроша.

– Мы лучше рискнем остаться, – сказала миссис Рамсден.

– Дорогая леди, если придут немцы, вам не удастся остаться дома, – терпеливо объяснил Добсон. – Вас отправят в тюремные лагеря, в какое-нибудь ужасное место вроде Дахау. Вы проведете там долгие годы. Вы не выживете.

Мисс Траслов промокала глаза нитяной перчаткой.

– Если мне снова придется куда-то ехать, меня это убьет, – сказала она с усилием, и голос ее дрогнул.

Инчкейп похлопал ее по плечу, но было ясно, что его не переубедить.

– В военное время нам всем приходится жертвовать собой, – сказал он бодро.

Мисс Тернер вцепилась в его рукав.

– Но вы же сказали… налет на Берлин…

– Это не конец войны, – ответил он и жестом показал, что считает тему закрытой.

Мисс Траслов, чуть не плача, терзала свои перчатки.

– Не могу надеть, – простонала она, – не получается…

Видя, как огорчены старые дамы, Гарриет тем не менее понимала, что Добсон абсолютно прав. Миссис Рамсден, возможно, и протянула бы несколько лет в лагере, но хрупкие и нервные мисс Тернер и мисс Траслов были бы обречены. Они и сейчас выглядели неважно.

Поймав ее взгляд, миссис Рамсден сказала:

– Мистер Прингл не хочет, чтобы мы уезжали. Мне бы хотелось поговорить с ним, но, – она печально взглянула на Гая, который беседовал с Добсоном, – его сейчас, наверное, не стоит беспокоить.

– Профессор Инчкейп по-прежнему является главой кафедры, – сказала Гарриет. – Боюсь, что решать ему.

Выходя из комнаты, пожилые учительницы оглядывались на Гая, надеясь, что он заметит их и каким-то образом спасет. Но что он мог сделать? Он стоял к ним спиной – возможно, потому, что мучительно остро ощущал их мольбу. Не имея более предлогов, чтобы задержаться, они ушли.

Рядом с Гарриет стоял Тоби и рассказывал о Клуже – о тех опасностях, которые он там предвидел, и о собственной мудрости, позволившей ему сбежать до возникновения проблем. Он утверждал, что профессор якобы пытался угрозами заставить его соблюсти условия контракта, но Тоби знал, что, будучи иностранцем, он вправе сослаться на force majeure. Все его истории сводились к тому, как он побывал в таких дебрях и пучинах университетской политики, что чудом оттуда выбрался.

– Надо же как-то выживать, – сказал он самодовольно, и Гарриет, глядя на его пухлое лицо и мягкий подбородок, подумала, что как раз он-то, возможно, переживет их всех.

Дубедат внезапно подошел к Добсону и прервал его разговор с Гаем.

– Насчет славянского договора, – сказал он резко, как будто куда-то торопился. – Есть ли основания предполагать, что нас отрежут от Констанцы?

Пару секунд Добсон выглядел потрясенным, но тут же взял себя в руки и беззаботно ответил:

– Ни малейших.

После этого он повернулся к Гаю и продолжил свой рассказ:

– Гитлеру глубоко безразлична политика на Балканах. Его интересует только местная экономика. Он приказал румынам решить проблемы на границе лишь для того, чтобы занять их чем-нибудь, пока он не введет сюда войска. Это может произойти со дня на день.

Дубедат взглянул на Тоби, дернул головой и вышел из комнаты. Тоби, не говоря ни слова, последовал за ним.

К ним заглянул швейцар и спросил, можно ли запирать здание. Инчкейп вывел Добсона, Кларенса и Принглов на улицу. Выйдя на террасу, в зеленоватый вечерний свет, они на мгновение замерли. Удушающая жара спала, воздух пришел в движение и стал прохладным. Люди высыпали на прогулку. Это был лучший час суток. Добсон предложил подвезти их до дома, но все решили пройтись.

– Тогда я поеду, – сказал он и, ссутулившись, неловко сбежал по ступенькам.

Дождавшись, пока он исчезнет из виду, Инчкейп со смехом объявил:

– Наша взяла!

Гай не ответил: он тревожился о судьбе жертв их победы.

– Может быть, нам дать миссис Рамсден и остальным рекомендации к нашему представителю в Анкаре? – спросил он. – Они хорошие учительницы. От них будет толк.

– Почему бы и нет, – ответил Инчкейп и тут же сменил тему: – Как нам принять Пинкроуза? Он тот еще сухарь, я боюсь.

Гарриет, опершись на балюстраду, разглядывала корзины с цветами. Как она и предполагала, к ней подошел Кларенс – хотя и медленно и явно неохотно.

– Удастся ли нам отсюда уехать? – спросила она.

Кларенс был не в том настроении, чтобы сочувствовать ей.

– Вы можете уехать в любое время, – сказал он. – У вас даже работы тут нет.

– У меня есть муж. Даже если бы я и была готова уехать без него, он не смог бы содержать нас обоих в двух странах.

– Вы могли бы найти работу.

– В чужой стране это не так просто. Как бы то ни было, я никуда не уеду без Гая.

Цыганки в шифоновых платьях, обрадованные высыпавшими на улицы толпами, сновали между людьми, визгливо выкликая: «Domnuli… domnuli… domnuli…»

Гарриет заметила, что подле корзин стоит Софи в желтом платье, скроенном так, чтобы подчеркнуть ее талию и пышную грудь. Кого она ждала? Софи подняла взгляд и, заметив Кларенса, стала прогуливаться между цветами с продуманной точностью движений человека, который осознает, что на него направлены огни рампы. Очаровательно улыбаясь, она остановилась у корзины с розами, взяла один цветок, восторженно обнюхала его и стала разглядывать. Казалось, что она сейчас встанет на цыпочки и сделает пируэт. Вместо этого она подошла к продавщице.

Прошлым летом Гарриет видела, как Софи безжалостно торговалась за букетик фиалок. Теперь же она источала безыскусное очарование. Когда цыганка назвала цену, Софи вздрогнула, словно от боли, но, будучи совершенно беспомощной в мире, где даже у красоты есть своя цена, безропотно расплатилась.

Гарриет посмотрела на Кларенса. Тот с кривой улыбкой наблюдал за Софи.

– Это за вами? – спросила Гарриет.

– Очевидно, – хмыкнул Кларенс, зная, что удивил ее. – Софи по какой-то непостижимой причине привязалась ко мне. На днях она сказала, что, когда я выпью, у меня делается опасный вид.

– Да что вы говорите! – рассмеялась Гарриет – скорее раздраженно, чем весело. – Я много раз видела вас пьяным, но ни разу – опасным.

Кларенс фыркнул и после паузы сказал:

– Софи говорит, что у вас нет сердца. Уверен, она не права.

– А вам нужна женщина с сердцем?

– Нет. Мне нужна выносливая женщина. На самом деле мне нужны вы. С первой же встречи я знал, что мне нужна такая, как вы. Вы могли бы спасти меня.

– С Софи вам будет лучше.