Разграбленный город

Дракер отослал девочек из комнаты, но Саша остался. Сашу надо было готовить к реальной жизни. Как бы он ни был защищен богатством, от предрассудков защититься невозможно. Однако, разумеется, он оказался ни к чему не готов. Его так любили и оберегали, что он никак не мог приложить к себе рассказы о преследованиях.

– Крестьяне – простой народ, – сказал он. – Было несложно заставить их поверить в Кодряну. Они готовы поверить во что угодно.

Он умоляюще посмотрел на нее, словно хотел сказать: «Давайте объясним этим мистическое влияние гвардизма и все его последствия» – или, вкратце: «Давайте поговорим о чем-нибудь другом». Возможно, ему хотелось поговорить о крестьянах, которые порой были по-своему добры к нему. Они уважали его, поскольку он говорил по-английски, хотя и не верили, что он действительно был в Англии. Для них Англия была своего рода раем – землей титанов.

Он описывал, как в летнюю жару крестьяне целыми днями стояли на страже, одетые в зимние одежды, терпеливые, словно их скот. Деньги, выделенные на покупку хлопковой униформы, разошлись где-то по дороге. Кому им было жаловаться?

– А что они охраняли? – спросила Гарриет.

– Какой-нибудь мост, станцию или виадук. Это всё было зря. Когда пришли русские, офицеры просто попрыгали в автомобили и сбежали. Мы не знали, что делать…

Лицо его изменилось: рассказ о побеге армии напомнил ему о Марковиче. Гарриет уже слышала и другие истории: об ортодоксальном еврее, например, которому проломили череп так, что он стал напоминать «разбитый горшок»; или же об известном ученом-фольклористе, которого избил сержант, и на следующий день ученый пришел с медалью. Ты, значит, наградил себя, сказал сержант. Нет, ответил ученый, меня наградил король, – после чего его вновь ударили по лицу.

С самим Сашей ничего особенно жуткого не произошло, но он был не готов к тому, что с его народом обращаются словно с козлом отпущения, и это оказалось слишком тяжело. Он сбежал.

– Помню песни, которые пели крестьяне, – сказал он. – Тот фольклорист их записывал.

Пока Саша говорил, Гарриет выглянула за парапет и увидела, как Гай идет по площади домой. В первые дни их брака она бы побежала вниз по лестнице; теперь же она просто наблюдала за мужем, размышляя над Сашиной теорией о том, что гвардизм базируется не на мощи своего основателя, а на доверчивости его последователей. Она ощущала, что их спор, как это часто бывало, замкнулся. Чудеса рождались из невежества и суеверий. Убери невежество и суеверия – и чудеса исчезнут: останется лишь вселенная безответной материи, в которой Гай чувствовал себя как дома; но не она. Даже не принимая подобного сужения собственных горизонтов, Гарриет всё же ощущала мрачное уважение к Гаю, который так часто оказывался прав.

Она перебила Сашу:

– Боюсь, мне пора.

Он улыбнулся – покорный и доверчивый, словно те крестьяне. Когда она уходила, он тоскливо заметил:

– Жаль, что у меня нет с собой граммофона.

– Тебе надо учиться, – сказала Гарриет. По ее предложению Гай посылал Саше задания: написать эссе, прочесть книги. Эти книги были разбросаны по полу. Он раскрыл их, но, кажется, не читал. – Почему бы тебе не заняться работой?

– Хорошо, – сказал он, но когда она повернулась, чтобы спуститься по лестнице, то увидела, что он взял кусок угля и стал что-то черкать на стене.

10

Как-то утром, когда город, подобно миражу, дрожал в августовской жаре, Гарриет столкнулась с Беллой на Каля-Викторией. Та улыбнулась ей и торопливо спряталась в магазине. Так всё же она не уехала в Синаю, а осталась здесь, в плену у страха и неизвестности, подобно им всем.

Римская конференция была прервана. На этот раз никто уже не думал, что вопрос решен. Было ясно, что состоится следующая. Когда ее объявили, никто не забеспокоился, как не было и разговоров о необходимости дать отпор. Новый Кабинет министров заявил о безоговорочном подчинении фюреру, а фюрер затребовал мирного урегулирования. Урегулирование любого рода могло означать только одно: поражение Румынии. В кафе и барах этот факт начали обсуждать в комическом ключе, наполовину смирившись. Что еще оставалось делать? Якимов, вдохновившись всеобщим настроением, выдумал себе новую присказку: собравшись переходить дорогу, он всякий раз спрашивал у окружающих, не требуется ли еще выездная виза, чтобы попасть на другую сторону улицы, и даже у Хаджимоскоса не хватило духа одернуть его.

У дворцовой ограды по-прежнему стояли протестующие. Теперь их поддерживала восторженная толпа. Король, произнеся речь и заявив о своей непреклонности, окончательно умолк, и народ теперь распевал песенку, которую Дэвид как мог переложил на английский:

Забирайте Бессарабию, я не люблю кукурузу.В новом мире будет хлеб куда лучше.Забирайте Добруджу, я всё равно уже продал свой дворецСвоему же народу за миллион миллионов.Кому нужна Трансильвания? Забирайте.Пусть забирают всё, что хотят, я не отрекусь.

Последняя фраза – «Eu nu abdic» – стала самой популярной присказкой сезона. Она служила ключевой репликой всех анекдотов, отгадкой для всех загадок, самым остроумным ответом на любую просьбу и неизменно вызывала всеобщий хохот.

Столкнувшись с угрозой, нависшей над Трансильванией, все позабыли про Южную Добруджу, но прошли слухи, что старый министр, который ранее плакал над Бессарабией, получив требование болгар, вновь разрыдался – возможно, по привычке. Он напомнил правительству, что в балчикском дворце[38] захоронено сердце королевы Марии, которая рассчитывала, что ее подданные будут защищать ее до последней капли крови.

– К оружию! – вскричал он, обливаясь слезами, но никто, включая его самого, не воспринял этот призыв всерьез. Хотя королева и скончалась всего пару лет назад, она уже стала символом эпохи рыцарства, устаревшего, как честь, позабытого, как правда.

Передачу Южной Добруджи назначили на седьмое сентября.

Гарриет подумала, что это означает мирное решение хотя бы одной проблемы, но, когда она сказала об этом Галпину, тот смерил ее ледяным саркастическим взглядом, всем своим видом показывая, что у него есть веские причины считать иначе.

Они столкнулись возле «Атенеума»; Галпин тащил чемодан.

– Лично я держу чемодан под рукой, а бензобак – полным, – сказал он.

– В самом деле?

Он запихал чемодан в багажник и добавил уже мягче:

– Мне показалось очень странным, что они согласились на этот замшелый южный угол, когда легко могли заполучить весь берег.

– Вы хотите сказать, что они собираются заполучить весь берег?

– И не только они. Думаю, всё было решено много месяцев назад. Когда болгары заберут юг, русские захватят север. Таким образом, они поделят всю береговую линию. Такой вот славянский заговор.

Видя, что Гарриет недостаточно встревожена, он сварливо добавил:

– Вы что, не понимаете? Румыния будет отрезана от моря. Британская миссия собиралась эвакуировать своих подданных из Констанцы. Вы пострадаете от этого в первую очередь. Путь к отступлению будет отрезан.

– Мы можем уехать в Белград.

– Дорогое мое дитя, когда немцы выступят в этом направлении, они захватят Югославию по пути.

– Мы можем улететь.

– Что, всей британской колонией? Я бы на это посмотрел. В любом случае воздушное сообщение прерывается в первую очередь. Я уже много раз это видел. Сам я рисковать не собираюсь. Как только будет первый намек на вторжение, я делаю ноги.

– Прекрасно, можете нас подвезти! – сказала Гарриет, пытаясь перевести беседу в более легкое русло. Галпин вытаращил глаза.

– Ну, не знаю. У меня с собой вещи, Ванда. Автомобиль старый. Дороги на Балканах плохие. Если что-нибудь сломается, мы окажемся в ловушке.

Посмотрев на Гарриет так, словно она пыталась обвести его вокруг пальца, он забрался в автомобиль, хлопнул дверью и уехал.

Когда она пришла домой, там звонил телефон. Инчкейп искал Гая.

– Скажите ему, что я приду после обеда! – крикнул он и с грохотом бросил трубку.

Инчкейп явился, когда Принглы и Якимов еще не встали из-за стола. Гай фыркнул, выслушав историю про Галпина и его славянский заговор, и заявил, что русские не будут претендовать на чужую территорию. Даже если они и оккупируют Северную Добруджу, это никак не помешает британским подданным эвакуироваться из Констанцы.

Якимов поинтересовался, не нужна ли ему транзитная виза для того, чтобы пересесть в кресло, и в целом был расположен остаться побеседовать, но Инчкейп так нетерпеливо маршировал по комнате, что в конце концов до Якимова дошло: его не хотят здесь видеть. Когда он вышел, Инчкейп развернул стул, оседлал его и заявил:

– Нас хотят выставить. Они хотят, чтобы мы уехали.

– Кто хочет? – спросил Гай. – Префектура или миссия?

– Миссия. Они хотят проредить британскую колонию. Избавиться от «культурных мальчиков», как они нас называют.

– Из-за Добруджи? – спросила Гарриет.

– Среди прочего. У Добсона хватило наглости предположить, что от нас здесь уже нет никакой пользы. Он сказал, мол, наше присутствие здесь только усложняет дело. Думают только об одном.

– То есть это приказ?

– Попытка приказа. – Инчкейп зажег сигарету и сердито затушил спичку. – Но они не смогут нас выслать без уважительной причины. Первым делом они потребуют закрыть английскую кафедру. После этого они скажут, что нам больше нечего здесь делать. Я твердо намерен защитить кафедру.

Гай кивнул в знак солидарности, а Гарриет задумалась, упоминалось ли в этом разговоре Бюро пропаганды. Даже на пике своего существования оно было не слишком активно, а сейчас и вовсе доживало последние дни. Не успела она спросить, как Инчкейп затушил в блюдце недокуренную сигарету и сообщил:

– Утром меня вызвали в миссию, и я потребовал встречи с сэром Монтегю.

– И что было потом? – спросил Гай.

Инчкейп трясущимися руками зажег еще одну сигарету. Война между нациями была позабыта: он вернулся к стародавнему противостоянию с миссией.

– Меня вызвали якобы для того, чтобы поговорить про эти рекомендации покинуть страну, которые мы то и дело получаем. Добсон сказал, что лучше бы нам закрыть летнюю школу. Я отказался обсуждать этот вопрос с ним и потребовал кого-нибудь из начальства. Мне попытались подсунуть Вилера, но в итоге, как ни удивительно, я добрался до самого старикана. И что бы вы думали, он мне сказал? «Летняя школа? Какая летняя школа?» Я сказал ему, что мы не прекратим работу, пока не получим прямой приказ из Лондона. Это вряд ли произойдет в ближайшее время. Дома и не представляют, чем мы тут занимаемся.

– И?

– Старикан расхорохорился. Но я не сдавался. Тогда он сказал, что мы можем остаться здесь на свой страх и риск. Он, мол, не гарантирует, что мы выберемся отсюда живыми.

– А как же Вулли и все остальные?

– Они, мол, способны сами о себе позаботиться. У них есть автомобили. Когда придет время, они могут уехать в Болгарию. Вам придется тяжко без автомобилей, сказал он. Поезда будут везти войска на границу. Гражданскую авиацию переведут на обслуживание военных нужд. Если Констанца перейдет к русским, то у нас не будет даже кораблей. Я сказал, что мы готовы ко всему.

Инчкейп вопросительно посмотрел на Гая.

– Конечно, – подтвердил тот.

– Но почему? – спросила Гарриет.

– Потому что у нас здесь есть обязанности, – сказал Гай. – Мы не можем уехать, пока от нас есть толк.

– Вот именно, – согласился Инчкейп, явно успокоенный поддержкой Гая. – Кроме того, у нас впереди Кантакузеновский доклад. К нам прилетит Пинкроуз. Для него забронировали первоочередной рейс в Каир. Такие привилегии не каждому положены. Мне надо быть здесь, чтобы встретить его.

– А что еще сказал сэр Монтегю?

– Пытался убедить меня. Сказал, что я могу говорить только за себя, что надо посоветоваться с остальными. Я сказал, что знаю своих людей и могу говорить за них. Тем не менее, сказал он, надо всех собрать и обсудить сложившуюся ситуацию. Пусть Добсон поговорит с ними. Я понял, что этот старый лис думает, что я держу вас в неведении, поэтому тут же согласился и сказал, что проведу собрание этим же вечером. Я уверен в своих людях и знаю, что они скажут.

Инчкейп напряженно уставился на Гая, который вновь кивнул в знак согласия. Инчкейп с довольным видом встал.

– Тогда встретимся в комнате для сотрудников в шесть вечера.

– Могу я тоже прийти? – спросила Гарриет.

Инчкейп оглянулся, явно удивленный ее интересом.

– Если хотите, – сказал он, затем вновь повернулся к Гаю. – Оповестите остальных. Дубедата, Лаша и старых дам. Думаю, они все нас поддержат. Никому не хочется потерять работу.

К шести вечера воздух стал желтоватым и безжизненным. Пустые улицы подернулись тонкой дымкой. Жара утратила весь запал. Магазины были открыты, но, казалось, дремали.

Одна сторона Каля-Викторией была залита медовым солнечным светом, другая окрашена берлинской лазурью. Гарриет шла по тени, пока не дошла до Немецкого бюро пропаганды, где остановилась, прежде чем перейти дорогу. Карта Франции продержалась в окнах Бюро всего месяц, зато карта Британских островов висела там так долго, что люди напрочь утратили к ней интерес. Гарриет была единственной, кто смотрел на это окно. «Им туда не добраться», – сказала она себе и увидела среди городов, окруженных пламенем, город, где она родилась – и который ненавидела. На глаза у нее навернулись слезы.

На другой стороне дороги цыгане, сгрудившись вокруг огромных корзин, поливали из старых клизм цветы. Над университетской лестницей витал сладкий и тяжелый аромат тубероз.

– Doamna, doamna, – выкликали цыгане, пока Гарриет поднималась ко входу.

Очутившись в тени здания, она сразу же услышала голос Гая. Он всё еще читал лекцию. Она присела на баллюстраду, наблюдая за тем, как просыпается город. Когда студенты вышли из университета, ее поразило, как быстро они разошлись. Она ожидала увидеть и других слушателей, но вместо этого ей навстречу вышел Гай.

– Почему студентов так мало? – спросила она.

– Многие бросили занятия, – признал он. – Обычное дело. Некоторым становится скучно. Пойдем. Встреча уже началась.

Он стремительно зашагал по слишком узкому коридору с высоким потолком и распахнул дверь в общую комнату.

– …Настоящая нелепица, – говорил Инчкейп. – Дело в том, что миссия пытается закрыть летнюю школу. Я собрал вас, чтобы обсудить эту ситуацию. В конце концов, это ваш хлеб.

Инчкейп в элегантном сером шелковом костюме сидел на столе, поставив ногу на перекладину стула. О нахальстве Британской миссии он говорил с улыбкой. Очевидно, гнев его утих, но он крепко сжимал спинку стула и напряженно следил за тем, как Принглы занимают свои места.

Кларенс, развалившийся в кресле, взятом из кабинета Гая, бросил в сторону Гарриет загадочный взгляд, после чего нахмурился, съехал в кресле пониже и принялся покусывать указательный палец. Тоби поймал ее взгляд и ухмыльнулся, словно между ними существовало какое-то тайное соглашение. Учительницы нежно наблюдали за Гаем. Дубедат не отрывал взгляда от Инчкейпа, который дождался, пока все утихнут, и продолжил:

– У меня припасены добрые вести. Они пришли, когда я уже собирался уходить из Бюро.

Все выжидающе уставились на него. Инчкейп улыбнулся, наслаждаясь моментом, после чего сообщил:

– Когда к нам присоединится наш друг Добсон, может произойти так, что миссия заговорит другим тоном.

Возможно ли, что война закончилась, подумала Гарриет. Чудесным образом и, конечно, самым неудовлетворительным. Нет, война не может закончиться прежде, чем враг будет повергнут.

– Я только что узнал, – продолжал Инчкейп, – что прошлым вечером Королевские военно-воздушные силы бомбили Берлин.

– Это великолепно! – воскликнул Гай. Все прочие пробормотали нечто одобрительное, явно ожидая чего-то большего.

– Это действительно великолепно. Это значит, что мы наносим ответный удар, – сказал Инчкейп. – Гражданское население Германии впервые ощутило вкус войны. Недолог час, и у них будет столько хлопот на западе, что они вовсе позабудут про Восточный фронт.

Миссис Рамсден восторженно ахнула.

– До этого может много чего произойти, – мрачно заявил Дубедат.

– Я бы не был в этом так уверен.

Инчкейп отодвинул стул и скрестил руки на груди. По его улыбке было понятно, что он готов доказывать свою уверенность. Все замерли в ожидании, но он более ничего не сказал.

Почувствовав, что молчание затягивается, Гай встал. Учительницы повернулись к нему, словно в ожидании озарения.

– Самое важное – остаться здесь, – сказал он. – Мы не должны сбегать. Здесь слишком много людей, которые нуждаются в нашей поддержке.

Из глубин кресла донесся бархатный и благородный голос Кларенса: