Разграбленный город

– А кто еще? Это не могли быть Деспина или Саша. Значит, кто-то был здесь в наше отсутствие. Может быть, хозяин. Деспина говорила, что он состоит в «Железной гвардии». И у него должен быть ключ…

Осознав это, она совсем пала духом. Видя ее расстройство, Гай сказал:

– Это мог быть и Якимов.

– Тогда поговори с ним.

– Нет, это придаст всему эпизоду ненужный вес. Лучше ничего не говорить. Ты могла бы быть с ним полюбезнее. Пусть видит, что мы ему доверяем.

– Ты думаешь, это на что-то повлияет? – спросила измученная тревогой Гарриет. – Если Якимов не благодарен нам сейчас, он уже никогда не будет благодарен. На самом деле он сейчас злится, потому что ты не обращаешь на него внимания. Почему ты вообще не оставил его в покое? Ты вмешиваешься в жизни людей, внушаешь им ложные идеи о самих себе, даешь иллюзию, что они чего-то добились. Если ты напоишь человека, он будет винить тебя, когда проснется с похмельем. Зачем тебе это?

Ошарашенный ее атакой, Гай запротестовал:

– Ради бога! Этот план могли украсть много месяцев назад. Мы не знаем, кто его взял, но, кто бы это ни был, если бы он замышлял что-то недоброе, мы бы об этом уже знали!

Гарриет сочла этот довод весьма сомнительным.

Когда Гай вернулся в университет, она бросилась на кровать, подавленная грузом происшествий. Несколькими днями ранее Деспина весело рассказала ей, как Якимов застал Сашу в кухне.

– Но я-то была готова, – сказала она и описала, как выдала мальчика за своего племянника, и Якимов им поверил. – Идиот!

От смеха у нее на глазах выступили слезы, но Гарриет не была уверена, что Якимов так легко дал себя провести. Она надеялась, что он упомянет о случившемся, и тогда у нее будет возможность объяснить, что Саша – один из студентов Гая, но Якимов молчал, и его молчание пугало ее больше всяких расспросов.

Вспомнив о Саше, она вдруг села, потрясенная новой мыслью: если они уедут, его придется оставить. Что с ним будет? Куда он пойдет?

Думая о Сашином доверии, о его невинной надежде на них, она вдруг осознала, как привязалась к мальчику. Она не могла его бросить – как не могла бы бросить ребенка или котенка. Но он не был ребенком или котенком, которых достаточно взять и отнести в укрытие: это был взрослый мужчина, который не мог бы покинуть страну без паспорта, выездной и транзитной виз, а главное – которого разыскивали все пограничники.

Прежде она полагала, что, если они уедут, это одним махом избавит ее от многих тревог. Теперь же все эти тревоги были позабыты, а на их место пришел страх за Сашу.

Она спустила ноги на пол, готовая бежать к нему и требовать, чтобы он вспомнил кого-нибудь, кого угодно, к кому можно было бы обратиться от его имени, – но остановила себя. Они уже проходили это. У Саши никого не было, так зачем же тревожить его лишний раз?

Пока она сидела и напряженно размышляла об этом, зазвонил телефон.

– Всё в порядке, – сказал Добсон. – Я сходил в префектуру и сказал, что присутствие Гая здесь необходимо. Приказ отозван.

– Ну слава богу, – сказала Гарриет с таким жаром, что Добсон, должно быть, удивился.

– Кстати, – продолжал он, – вас просили зайти в консульство. Это просто формальность. Спешки никакой. Загляните, когда будет время.

На следующий день у Гая не было лекций, и они вместе отправились в консульство.

– Входите, входите! – воскликнул вице-консул Таварес, подчеркнуто непринужденный и добродушный. – Дело вот в чем…

Он выдвинул ящик стола и вытащил несколько фотокопий.

– Каждому британскому подданному следует заполнить эти бумаги. В наше время ничего не знаешь наверняка, верно? Поэтому нам нужны некоторые сведения: вероисповедание, ближайшие родственники, кого известить в случае, скажем так, кончины, куда отправить вещи и так далее и так далее… Сами понимаете!

– Понимаем, – сказала Гарриет.

Когда анкеты были заполнены, Таварес увидел, что Гай не указал свое вероисповедание. Гай сказал, что не исповедует никакую веру. Таварес со смехом отмахнулся от этого откровения.

– В какой вере вас крестили? – спросил он.

– Меня не крестили.

Таварес щелкнул пальцами, показывая, что его ничем не удивить.

– Ну, что-то нам записать придется, – сказал он. – Вы же не хотите, чтобы вас закопали безо всяких церемоний. Можно написать: «Баптист». Баптистов же не крестят.

В конце концов Гай вписал: «Конгрегационалистская церковь»[36], поскольку слышал, что старые солдаты пользовались этим, чтобы уклониться от построений на молебен.

По пути домой Гарриет спросила:

– Почему ты никогда не говорил, что тебя не крестили?

– Как-то не приходило в голову. Но ты же знала, что я рационалист.

– Но рационалистами же не рождаются.

– Я в некотором роде им и родился. Мой отец не разрешил меня крестить.

– Значит, когда мы умрем, то попадем в разные места. Ты будешь в лимбе.

Гай со смехом запротестовал:

– Не думаю. Мы будем в одном месте, не беспокойся. Через сто лет мы будем там же, где и были сто лет назад, – нигде.

Но Гарриет этим не удовлетворилась. Пока они пили чай, она переживала из-за перспективы посмертной разлуки, а когда Якимов ушел принимать ванну, она вдруг схватила чайник и вылила Гаю на голову остывший чай. Он стоически воспринял этот очередной ее порыв, а она заявила:

– Крещу тебя, Гай, во имя Отца, Сына и Святого Духа.

Более она ничего об обряде крещения не знала.

9

До того вечера, когда состоялся прием «Гвардии», Гарриет никогда не слышала слова abdică – теперь же оно звучало повсюду. В прошлом королей уже свергали за прегрешения. Сама идея была не нова, но люди ухватились за нее, словно видели в отречении избавление от всех проблем. В тревожные дни Римской конференции повсюду только об этом и говорили.

У короля всегда были враги – он покидал дворец только в пуленепробиваемом автомобиле, – но для большинства он был всего лишь очередным жуликом, ушлым и забавным, героем доброй половины ходивших по стране анекдотов. И вот за одну ночь отношение к королю переменилось. Никто уже не смеялся: он стал главной бедой Румынии. Да, он поступил умно, заявив о сотрудничестве с Гитлером, но сделал это слишком поздно. Слишком поздно. Он перемудрил: пытался вести двойную игру и проиграл. Как бы то ни было, Гитлер не любил его и не доверял ему. Страна расплачивалась за его прегрешения. Его надо было свергнуть, поскольку подобный правитель мог привести свой народ только к еще бо́льшим бедствиям.

Это мнение было настолько распространенным, что проникло даже в королевские покои.

Короля уговорили выступить по радио: он делал это редко и обычно не слишком хорошо. Пока Принглы завтракали, к дворцу съехались передвижные радиостанции. Еще один фургон, с рупором на крыше, стоял у памятника Каролю Первому. Объявили, что король выступит в десять утра; он начал говорить после полудня.

На протяжении всего утра несколько дюжин зевак толпились у фургона с рупором, и, когда началась речь, к ним присоединились еще люди. Слушатели не выказывали энтузиазма: казалось, они собрались здесь только потому, что не нашли лучшего занятия; и Гарриет, наблюдая за ними с балкона, включила приемник по той же причине. Она уже слушала выступление короля в прошлом году (тогда он пообещал, что Румынии не грозит поражение) и не надеялась понять его хромой румынский, но, когда Кароль заговорил, стало ясно, что его тщательно подготовили к выступлению. Он произносил каждое слово решительно и энергично; Гарриет подумала, что последние события отрезвили его.

Пока он говорил, с Каля-Викторией на площадь вышли несколько молодых мужчин с плакатами и брошюрами. Что бы они ни пропагандировали, это привлекло больше внимания, чем речь короля, который, насколько ей удалось понять, обещал своим подданным, что будет рядом с ними, что бы ни случилось, и будет страдать вместе с ними. Дрожащим от эмоций голосом (так же, как и когда он заявлял, что Румыния непобедима) он провозгласил, что никогда не отречется от престола.

Когда он произнес: «Nu voi abdică niciodată»[37], мужчины двинулись к дворцовой ограде, где, остановившись, подняли плакаты так, чтобы их было видно из окон.

Гарриет знала, что эти люди – члены «Железной гвардии». Гвардисты не носили мундиров, не ходили строем и не пели песню про капитана, но постепенно они наводняли улицы. Вспоминая, как мало их прибыло из Германии после весенней амнистии и как неуверенно они держались тогда, она дивилась толпам, которые теперь уверенно шагали по городу и собирали последователей – нищих и юродивых. Раньше они держались в переулках, а теперь гордо ступали по Каля-Викторией, а прохожие боязливо расступались, освобождая им путь.

Когда королевская речь подошла к концу, Гарриет решила ознакомиться с плакатами гвардистов. Солнце висело в зените. Площадь постепенно пустела под натиском полуденной жары, но митингующие не двигались. Гарриет была дальнозоркой, поэтому она остановилась у памятника и стала читать. Один плакат призывал короля отречься, другой требовал ареста Лупеску, Урдэриану, начальника полиции и других расхитителей страны. Третий обещал, что, как только короля и его приспешников выдворят, Бессарабия будет возвращена румынскому народу.

Гарриет была не единственной, кто решил ознакомиться с плакатами с безопасного расстояния. Вокруг нее потрясенно и тревожно шептались. Она тоже была потрясена тем, что подобная демонстрация проходит прямо перед дворцом и охрана ничего не предпринимает.

Прежде чем вернуться домой, Гарриет прошла мимо митингующих и взяла брошюру, озаглавленную «Корнелиу Зеля Кодряну». В ожидании Гая она сняла с полки словарь и уселась читать этот манифест.

Теперь можно рассказать всю правду, говорилось там. Кодряну не застрелили при побеге. Его убили по приказу короля. Его смерть была такой. «Железная гвардия», также называемая «Легионом архангела Михаила», на выборах 1937 года получила шестьдесят шесть мест. Король безумно завидовал популярности Кодряну и тут же распустил все партии и объявил себя диктатором. В ответ на это Гитлер заявил: «Для меня существует только один правитель Румынии, и это Кодряну». Кодряну завоевал народную любовь и веру, которые утратил король – продажный пособник продажного режима. Молодой, благородный, безгрешный, высокий, божественно красивый Кодряну получил прямое указание от архангела Михаила: вернуть страну путем формирования «Железной гвардии». Он обладал сверхъестественной силой, которую ощущали все, кто встречал его. Когда он появился перед крестьянами – весь в белом и на белом коне, – те сразу признали в нем посланника архангела на земле. Он стремился объединить всех румын: не только живых, но и нерожденных и умерших…

Гарриет пролистала эту историю до трагического конца. Пропустив подавление «Железной гвардии», поддельные письма и балаганный суд, на котором Кодряну обвинили в государственной измене и приговорили к заключению, она добралась до холодной ноябрьской ночи, когда Кодряну и тринадцать его товарищей связали и бросили в грузовик, после чего отвезли в лес у Плоешти, где по одному задушили кожаным ремешком. В порту Жилавы тела облили кислотой, а обожженные останки закопали и залили цементом.

Однако всё это было впустую. Кодряну бессмертен. По сей день его дух путешествует по земле, собирая сторонников, вдохновляя, увещевая, возглавляя и так далее.

Гарриет прочла достаточно. Ее воображение захватила романтичная история юного лидера, умерщвленного завистливым королем, и она вспомнила людей, которые вручили ей этот памфлет, – смуглых, с непокрытыми головами, в фуфайках или дешевых рубашках без воротников. Они напоминали ремесленников и явно недалеко ушли от крестьян. Видя, как гвардисты шагают по улицам, Гай сказал:

– Как быстро они собирают себе подобных: отчаявшихся, ущербных, павших.

И всё же, думала Гарриет, они были единственными, кто в этом проклятом городе стремился к чему-то, кроме денег, еды и секса. Почему бы павшим не обрести идеалы, отчаявшимся – надежду, а ущербным – силу?

Кроме того, ее тронуло стремление к мистике у этого падкого на удовольствия народа. Было легко представить, почему визионер вроде Кодряну вдохновил полуголодных суеверных крестьян. Но, казалось бы, горожанам король с его любовницами, махинациями и алчностью должен быть куда ближе? Или же все люди пребывали не в ладах с собой? Однако именно здесь, в Бухаресте, во время похорон убитых в Испании гвардистов люди так горячо приветствовали Кодряну, что король твердо решил уничтожить своего соперника и извести под корень всю «Гвардию».

Когда Гай вернулся, Гарриет не терпелось обсудить с ним Кодряну, но ее муж не выказал никакого интереса к этой теме. Он уже слышал все эти истории.

– Признай же, – сказала она, – что идеи «Железной гвардии» не так уж отличаются от твоих собственных.

Гай пристально взглянул на нее и жестом показал, что именно в подобных нелепых высказываниях и кроется корень всех мировых зол.

– Кодряну был убийцей, – сказал он, – юдофобом и головорезом. Его окружали ничтожества, которые хотели только одного – власти любой ценой.

– Но если бы они получили эту власть и изменили бы всю страну…

– Думаешь, смогли бы? Невежественное правительство Кароля показалось бы безобидным по сравнению с шайкой кодряновских бандитов.

– Можно было бы дать им шанс.

– До войны было полно романтиков вроде тебя. Они не понимали того, что, очаровываясь романтическими аспектами фашизма, они продают свои души…

Эти слова вырвались у него ненамеренно, и он умолк. Гарриет, чувствуя себя дурочкой, заявила:

– Фашисты заставляют продать душу, а коммунисты – отрицать само ее существование.

Гай фыркнул и взял газету. Она знала, что он не признает религию и видит в ней исключительно часть заговора, направленного на то, чтобы власть оставалась у богатых, а бедные не бунтовали. Он не был готов обсуждать то, что не вело к улучшению жизни человечества. Теории Гарриет, разумеется, были слишком поверхностны, чтобы их обсуждать.

Теперь же он спрятался от ее глупостей за газетой.

– Кларенс говорит, что ты просто бунтующий сын бунтовщика, – сказала она, чтобы поддразнить его.

– Кларенс – дурак, – сказал Гай, но газету опустил. – Можно сказать, что я выступил против отца. Бедный старик был своего рода романтиком. Он воображал, что богачи хранят культуру. Говорил: в этом весь смысл их существования, если они не будут беречь искусство, что с ними будет? Когда я стал знакомиться с богатыми людьми, то был потрясен их невежеством и вульгарностью.

– И где ты с ними знакомился?

– В университете. Это были дети местных фабрикантов. Не аристократы, конечно, но из богатых семей, и богатых не в первом поколении. Такие владельцы усадеб в Центральной Англии. Вечно судачили о выскочках, но даже самые умные из них предпочитали всё модное всему хорошему.

Она рассмеялась.

– Они ничем не отличались от всех остальных. Много ли людей оценят высокое, когда встретятся с ним? Они готовы будут терпеть его, если им достаточно много раз повторят, что так надо.

Он согласился и хотел уже вернуться к чтению, но Гарриет спросила:

– Ты хорошо был с ними знаком? Бывал у них дома?

– Да. Наверное, я в некотором роде подпал под их обаяние. Поначалу они не хотели верить, что я правда принадлежу к пролетариату. Слишком большой, слишком неряшливый. Они воображали сухонького, подавленного человечка в темном костюме. Когда они поняли, что я тот, за кого себя выдаю, то назначили меня своим любимым представителем рабочего класса.

– И ты был не против? Тебе они нравились? Как Дракеры?

Он вынужден был согласиться. Его привлекали люди, которым он нравился. Они становились – и оставались – его друзьями.

– Но, – сказал он, – я знаю, что развитие человечества зависит от тех немногих, в ком сильны интеллект и мораль, – людей вроде моего отца, например, у которых редко бывают деньги или власть и которые не осознают собственной значимости.

На этом Гай вернулся к своим студентам, а Гарриет, когда жара начала спадать, отправилась на крышу, чтобы поговорить с Сашей.

Гай как-то сказал: несмотря на то что ей почти двадцать три, она сохранила душу подростка. Возможно, ее отношения с Сашей были отношениями двух подростков.

Гай знал всё, и у него не было времени на фантазии, и это выводило Гарриет из себя. Ей не хватало воздуха. Саша, напротив, располагал неограниченным временем. Он мало говорил, но слушал ее с напряженным интересом новичка в этом мире. Он радовался их разговорам, а его теплый, внимательный взгляд заставлял ее чувствовать себя так, будто всё, что она говорит, важно и интересно. Он верил – или, вернее, исходящая от него симпатия заставляла ее думать, что он тоже верит, – в то, что жизнь измеряется вечностью, а не временем.

Теперь ей было куда пойти, когда Гай уходил из дома. Днем у нее хватало дел. Вечером же, когда все отдыхали, а меркнущий свет придавал городу дополнительное измерение, ее охватывало чувство одиночества, и она вспоминала о Саше, которому тоже было одиноко.

Тем вечером после чая она пошла навестить его и рассказала ему про Кодряну:

– Он любил крестьян. Подарил им идею народа, объединенного братством. Важно ведь то, что ему верили, правда?

Саша выслушал ее без удовольствия.

– Кодряну творил ужасные вещи, – сказал он. – С него начались погромы. Моего кузена в университете выбросили из окна. Он сломал позвоночник.

Это, конечно, были суровые факты.

– Но почему же в реальности всё должно было происходить именно так? – сказала она.

Идеалы были прекрасны. Они были призваны победить прогнивший режим, при котором процветали лентяи, эгоисты и лжецы. Почему же всё скатилось к шантажу, преследованиям и убийствам? Неужели человечество так безнадежно и эгоистично, что падение стало неизбежным?

Гай категорически отметал саму возможность заигрывания с «Легионом архангела Михаила»: для него ответом на грехи человечества было объединение под левым крылом социализма. У Саши ответа не было.

Чтобы доставить Гарриет удовольствие, он пытался бесстрастно рассмотреть проблему, но в его мягком, ранимом, нежном взгляде читалась печаль.

Ей вспомнилось, как одна из теток Саши, сидя за обеденным столом, спросила:

– Почему они нас так ненавидят?