Разграбленный город

Они попрощались с Галпином и пошли к выходу. Оглядев свою команду, Гай увидел, что Кларенс неуверенно переминается позади.

– Вы с нами? – спросил он.

– Не знаю, я… – Кларенс посмотрел на Гарриет, но она не стала его слушать, и он пошел следом.

Они подошли к людям, преграждавшим выход. За ними виднелись блестящие женские платья, белоснежные мужские рубашки. Самые богатые и легкомысленные обитатели Бухареста стояли с серьезными лицами, чуть ли не навытяжку, и пели нацистский гимн.

Дэвид наклонился к мужчине в центре:

– Scuză, domnuli[32].

Тот оставался недвижим. Дэвид повторил просьбу и, не получив ответа, потряс мужчину за плечо. Тот сердито обернулся:

– Hier ist nur eine private Gesellschaft. Der Eintritt ist nicht gestattet.

– Wir wollen einfach heraus, – дружелюбно заметил Дэвид.

– Verboten[33], – бросил мужчина и отвернулся.

Дэвид огляделся.

– Так, сколько нас?

Взглянув на Кларенса и топтавшихся позади Тоби с Дубедатом, он состроил комически обреченную гримасу, после чего сказал:

– Чем больше, тем веселее. Подходите. Навалитесь на них плечами, и, когда я скажу: «Давай!» – толкайте.

– Подождите, – вмешалась Гарриет. – У меня есть идея получше.

Она сняла свою большую брошь из индийского серебра и зажала иголку в пальцах. Прежде чем кто-либо успел вмешаться – Кларенс в ужасе выдохнул: «Гарри!» – она воткнула иголку в спину стоящего в центре. Тот с воплем отшатнулся, и Гарриет провела своих спутников в образовавшуюся прореху.

Румыны наблюдали за происходящим; песня утихла, но никто даже не улыбнулся.

Когда они вышли в вестибюль, мужчины хотели сразу же уйти, но Гарриет тянуло задержаться на поле боя. Ей хотелось закрепить свой триумф, и она подошла к столу, на котором были разложены газеты.

– Гарриет! – предостерегающе сказал Гай.

Раньше на этом столе выкладывали всевозможные английские издания, теперь же среди немецких и румынских газет лежал лишь последний добравшийся до Бухареста выпуск «Таймс», датированный 12 июня 1940 года. Гарриет взяла газету и стала читать отчет о французском отступлении на Марне. Бумага была слишком тонкой, и страницы всё время складывались. Пытаясь удержать газетный лист, Гарриет увидела, как за ней наблюдает смутно знакомая женщина.

Гай взял ее за локоть.

– Пойдем, – сказал он. – Не глупи.

Эта женщина была одета во всё черное и держала бокал так, словно даже не подозревала о его существовании. На ее бесцветном, увядшем лице словно запечатлелся след сапога. От нее исходило горе, отравлявшее воздух, подобно зловонным испарениям трясины.

– Да, я увлеклась, – сказала Гарриет. Позволив Гаю увести себя, она вдруг вспомнила, кто это: госпожа Ионеску, супруга бывшего министра информации, который ранее поддерживал Британию.

Все снова запели, не переставая следить за уходящими англичанами.

– Ну что ж, – сказал Кларенс, когда они вышли на площадь. – Может, это и Руритания, но теперь здесь всё всерьез.

Гай огляделся в поисках Тоби и Дубедата. Эта парочка не стала задерживаться, чтобы поддержать Гарриет: они сбежали. Дубедат важно, но чересчур торопливо вышагивал по площади, а Тоби, опустив плечи, склонив голову и сунув руки в карманы, семенил, словно под обстрелом.

8

Иногда, когда Якимову случалось проспать до полудня, по пробуждении он обнаруживал, что хозяева уже ушли, а Деспина – чтобы досадить ему – убрала чайные принадлежности. Когда это произошло в один из расплавленных от жары июльских дней, он вдруг в полной мере ощутил глубину своего падения и чуть не расплакался. Когда-то мир давал ему всё: покой, хлеб, зрелища, любовь. Он был прославленным острословом, средоточием любого сборища. Теперь же ему не досталось даже чаю.

Он возмущенно рухнул в кресло. После смерти Долли никто более не любил его. Возможно, никто уже его и не полюбит – но отчего же он должен страдать в этой ужасной квартире, в такой жуткой жаре? Ему захотелось вырваться на свободу.

Фанфары у дворца заиграли старую песенку: «Офицер на обед съел икры и котлет, а солдат закусил табаком», и Якимов мрачно подумал, что давненько не видал ни икры, ни котлет. Он, впрочем, практически не винил в этом Гарриет. В Бухаресте в последнее время было плохо с едой.

Солнечные лучи обжигали ему лодыжки, и Якимов отодвинул кресло подальше и спросил себя: зачем ему – да и кому-либо вообще – жить в этой пустыне, где жаришься летом и замерзаешь зимой? А тут еще и голод! Никакой еды, кроме фруктов.

Абрикосы! Его уже мутило даже от вида абрикосов.

Утром на рынке он видел тележку, полную малины, – целую раскисшую гору. Под тележкой спал крестьянин. Видимо, он шел всю ночь, чтобы привезти свой товар в город, но такого добра на рынке хватало. Малина кисла под солнцем, а рубашка крестьянина побагровела от капель сока.

В молодости, находясь в нормальной стране, Якимов заявлял, что мог бы жить на одной малине. Теперь он мечтал о мясе. Если ему и доставалось здесь мясо, это была плоть старой овцы или настолько молодого теленка, что он весь состоял из хрящей. Ему хотелось стейка, ростбифа или свинины! – и он, кажется, знал, где их раздобыть.

Когда он сообщил барону, что Фредди фон Флюгель пригласил его в гости, это была просто «шуточка». Фредди никак не давал о себе знать, но Якимов не видел в этом причины не наносить ему визит. Когда-то Фредди обильно пользовался гостеприимством Долли. Почему бы ему не вернуть этот долг, раз уж он пришел к успеху, а бедный старый Яки поиздержался?

Якимов уже был готов пуститься в дорогу – останавливало его лишь отсутствие денег. Изучив карту Трансильвании, он понял, что ехать из Бухареста в Клуж придется долго. Ему придется заночевать в пути. Ему нужно что-то есть. Словом, ему надо было дождаться, пока придет содержание.

Когда он сказал Хаджимоскосу, что собирается съездить в Клуж, тот не выразил восторга. Оказалось, что в результате какой-то дурацкой конференции в Зальцбурге Клуж оказался на спорной территории и в любой момент может перейти в другие руки. Услышав об этом, Якимов принялся расспрашивать Галпина и Скрюби об этой конференции и вскоре пришел к выводу, что там ничего не происходит. И он оказался прав. Теперь даже Хаджимоскос признавал, что конференция, очевидно, будет тянуться до конца войны.

Покамест ему приходилось торчать в этой негостеприимной квартире, хозяйка которой не желала его видеть, а хозяин, воспользовавшись им однажды, теперь едва находил время переброситься с ним словом. Вдруг из кухни донесся смех, и Якимов еще острее ощутил свое бедственное положение. Одновременно его охватило любопытство.

Это было не обычное хихиканье слуг. Ему приходилось слышать, как смеется Деспина или ее муж. Это был незнакомый смех. Кого это она привела? Ему пришло в голову заглянуть на кухню и как бы шутя попросить чаю.

Кухонная дверь была застекленной. Он тихо подошел и заглянул внутрь, притаившись за кружевной занавеской. За столом Деспина вместе с каким-то юношей нарезали овощи к ужину. Мужчина, значит! Деспина была замужем за таксистом, который редко появлялся дома. Вот ведь! Они болтали по-румынски. Юноша вновь рассмеялся.

Якимов открыл дверь. Увидев его, юноша тут же утих. Якимову почему-то показалось, что юноша его знает и побаивается. Удивившись, он спросил по-английски, так как плохо говорил на румынском:

– Мы с вами уже встречались, дорогой мой?

– Не думаю, – промямлил юноша. Он спал с лица и кое-как поднялся на ноги, дрожа от ужаса. Он был так же высок и худ, как и сам Якимов, и совершенно однозначно был евреем.

– Вы гостите у Принглов? – спросил Якимов.

– Нет, – ответил юноша. – То есть да.

Мгновение спустя, ободренный вежливостью Якимова, он добавил уже более непринужденно:

– Я приехал погостить.

Якимов был озадачен. Не потому, что юноша вообще говорил по-английски – бухарестские евреи, как правило, знали английский, – но потому, что произношение выдавало в нем ученика частной школы. Откуда он взялся? Что здесь делает? Прежде чем Якимов успел перейти к дальнейшим расспросам, громко и гневно – как она обычно говорила с Якимовым – вмешалась Деспина. Из ее слов он понял, что она называет юношу своим племянником.

Племянник Деспины – образованный еврей! Очень правдоподобно. Якимов начал что-то подозревать. Он взглянул на юношу – тот с явным облегчением закивал, словно успокоившись от такого объяснения.

– Вы очень хорошо говорите по-английски, – заметил Якимов.

– Учил его в школе.

– В самом деле!

Поводов задерживаться на кухне больше не было. Якимов попросил чаю и ушел.

– Prea târziu pentru ceai![34] – крикнула Деспина ему вслед, и, не успев дойти до гостиной, он услышал ее хохот. Она думала, будто одурачила его. Подозрения его окрепли.

Якимов набрал себе ванну и, лежа в воде, стал размышлять об увиденном. Судя по всему, это был какой-то беженец, которого приютил Гай. Он ощутил укол ревности, но тут же вспомнил найденный в столе Гая план нефтяной скважины и решил, что юноша может быть британским шпионом. На смену ревности пришла тревога.

Сам он не раз намекал, что задействован в шпионаже, но все знали, что это одна из его шуточек. Тут же было дело серьезное. Если Гая поймают, подумал Якимов, ему придется нелегко; и тут же с возмущением осознал, что нелегко придется им всем. Бедному старому Яки, обманом вовлеченному в эти грязные делишки, придется страдать вместе со всеми.

Шпионов расстреливали. Даже если его самого не расстреляют, то уж из страны-то вышлют наверняка. И куда ему деваться в таком случае? Какой бы дырой ни был Бухарест, это был последний форпост европейской кухни. От ливанских блюд у него бывало несварение, а вялая греческая еда была и вовсе непереносима.

А самое главное, что в этом случае ему не удастся добраться до Клужа и повидать милого Фредди. Он будет лишен даже нынешнего убежища, и на пороге старости, без единого гроша, ему придется вновь сражаться с враждебным миром.

Он выпрямился – всё удовольствие от ванны было позабыто – и стал прикидывать, не подстелить ли соломки, выступив в роли осведомителя. Это, конечно, было неприемлемо. Дорогому Гаю очень повезло, что Яки не из доносчиков, сказал он себе.

Зальцбургская конференция не дотянула до конца войны, но постепенно сошла на нет, когда стало ясно, что ее участники не способны о чем-либо договориться. Якимов, подобно большинству обитателей Бухареста, решил, что на этом вопрос закрыт.

– Что я вам говорил! – заявлял он тем немногим, кто готов был его слушать. – Я, знаете ли, в прошлом журналист. У меня чутье на такие дела.

К его радости, теперь ничто не препятствовало его поездке к Фредди – ничто, кроме отсутствия денег.

Трансильвания была позабыта, в связи с чем публика снова вспомнила про дело Дракера. Газета L’Indépendance Romaine сообщила, что этот суд станет «l’événement social le plus important de l’été»[35].

Куда бы Гарриет ни пошла, во всех кафе и ресторанах говорили о Дракере. Обсуждали его происхождение, источники его богатства, его любовь к женщинам. Женщины завидовали его молодой второй жене, которая вернула себе девичью фамилию и завела роман с немецким военным атташе, а также претендовала – по-видимому, небезосновательно – на половину состояния мужа.

Галпин рассказал, что, когда Дракер впервые попал в общую камеру, его изнасиловали уголовники. Такие истории ходили в изобилии. Гарриет поняла, что личность самого Дракера абсолютно стерлась от слухов. Никто не сомневался в том, что он невиновен, но это даже не обсуждалось. Помочь ему было невозможно. Он был жертвой своего времени.

Война меж тем встала на паузу. Всё словно бы затихло под гнетом пыльной, безветренной июльской жары. Все верили, что худшее позади. Город охватила эйфория – один из кратких периодов веселости, порой нарушавших привычное состояние хронического ужаса. К людям вернулась радость бытия.

И вдруг настроение переменилось вновь. Как-то раз Принглы возвращались с ужина и услышали в толпе панические возгласы. Газетчики носились по улицам и кричали о специальном выпуске. Те, кто еще этого не знал, услышали, что фюрер созвал очередную конференцию. Министров Венгрии и Румынии вызвали в Рим и приказали им немедленно достичь соглашения.

Всеобщее возмущение было тем более яростным, что лишь утром новый министр иностранных дел выступил с весьма оптимистичной речью. Он напомнил, что в 1918 году немцы были так же слабы, как и румыны, а теперь благодаря своей энергии и решительности они правят всем миром. Подразумевалось, что румыны могли бы достичь тех же результатов, однако пока им предлагалось достичь соглашения с врагом, который поставил себе целью поглотить их.

Город клокотал от ярости. Румыны кричали, что их предали. Предполагалось, что Румынию разделят между Россией, Венгрией и Болгарией. Молдавию должны были отдать Советскому Союзу в обмен на нейтралитет. Добруджа, естественно, отходила Болгарии. Венгры тем временем уже входили в Трансильванию.

Прошел слух о заседании министров, потом – что король созвал генералов. Вдруг все уверились в том, что Румыния будет сражаться за свои земли, и начали выкрикивать военные лозунги. Пока люди сбегались на площадь, чтобы продемонстрировать свою готовность к борьбе, Гай и Гарриет отправились в Английский бар, где встретили крайне возбужденного Галпина. Его агент сообщил, что Маниу, предводитель трансильванских крестьян, выступил с обращенной к королю речью, в которой призвал дать отпор Гитлеру и встать на защиту остатков Великой Румынии.

– А это значит – война, – сказал Галпин. – Война!

По пути домой Гарриет спросила:

– Как ты думаешь, будут сражения?

– Сомневаюсь, – ответил Гай, но вокруг царила такая воинственная атмосфера, что они заснули, практически ожидая, что наутро вся страна будет вооружена.

На следующий день всё было тихо. Позвонив Дэвиду, Гай узнал, что Маниу действительно выступил с пламенной речью, призывая силой удержать Трансильванию, но его подняли на смех. Новые гвардистские министры напомнили, что, хотя румынская армия и защищает страну на западе, Россия вполне может напасть с севера. Они полагали, что только безоговорочное подчинение Гитлеру спасет их от главного врага – России. Услышав это, Маниу разразился слезами и заявил, вызвав всеобщее потрясение, что лучше объединиться под властью Советского Союза, чем распасться по приказу гитлеровской Германии.

Пострадав от изгнаний, румыны решили изгнать кого-нибудь сами. На следующее утро, пока Гай собирался в университет, им принесли второй приказ покинуть страну в течение восьми часов.

Он отдал его Гарриет:

– У меня нет времени. Сходи к Добсону.

– А если нам придется уехать? – запротестовала она.

– Не придется, – сказал он, как и в прошлый раз.

Добсон был не столь оптимистичен. Когда Гарриет пришла к нему с письмом, он вздохнул:

– У нас в последнее время полно подобных цидулек.

Он пригладил свою пушистую шевелюру и хохотнул, словно потешаясь над собственной усталостью.

– Скажите, а вам в самом деле хочется остаться? – спросил он равнодушно, словно вопрос не имел особого значения. – Положение сейчас непростое, знаете ли. Сюда стягиваются немцы. Видите вы это или нет, но они постепенно захватывают страну. Я очень сомневаюсь, что с началом семестра английской кафедре будет позволено возобновить работу.

– Нам не полагается уезжать, не получив указаний из Лондона, – сказала Гарриет.

– Это всё предположения, конечно. Но если Гай закончил здесь работу…

– Он считает, что не закончил. Сейчас он открыл летнюю школу и всё время очень занят.

– Что ж. – Добсон снова потер голову. – Посмотрим, что удастся сделать. Но особо ни на что не надейтесь.

Гарриет вернулась домой, ожидая звонка от Добсона и особо ни на что не надеясь. Она уже была готова к тому, что им прикажут уехать. Как бы то ни было, отъезд положил бы конец многим опасениям.

Она бродила по комнате, оглядывая вещи, гадая, что взять с собой, а что оставить, и наконец принялась рыться в ящиках письменного стола, где и обнаружила конверт с надписью «Совершенно секретно». Он был вскрыт и пуст. Ей потребовалось некоторое время, чтобы вспомнить, что было внутри.

Прошлой зимой некий капитан Шеппи – которого Дэвид описывал как «водевильного персонажа» – прибыл в Бухарест, чтобы сформировать из молодых представителей британской колонии своего рода подрывную группу. Конец его планам положили арест и депортация. Единственным, что осталось от «Военного объединения Шеппи», был план, который он раздал участникам; один из экземпляров и хранился в этом конверте. Это был план нефтяной скважины, который демонстрировал неопытному подрывнику, где надо расположить взрыватель. И Гай, и Гарриет уже позабыли о его существовании. Теперь же конверт опустел. План исчез.

Она встревожилась. Потом у нее заработало воображение, и она пришла в настоящий ужас.

Как только Гай пришел на обед, она сказала:

– Кто-то украл план нефтяной скважины, который тебе дал Шеппи.

Сказав это, она вспомнила, что не должна была знать, что именно хранится в конверте, но Гай уже позабыл об этом.

– Кто его мог взять?

– Возможно, Якимов?

– Это вряд ли.