Разграбленный город

Без особого энтузиазма поздоровавшись с Дубедатом, Дэвид уставился на Тоби, которого раньше никогда не видел.

Гай представил их.

– Тоби приехал из Клужа. Думал, тебе интересно будет послушать, что там происходит.

– Вот как! – сказал Дэвид и не произнес более ни слова.

Они вошли в бар, и Гай купил всем выпить. Тоби, очевидно, был наслышан о Дэвиде; он подошел к нему и спросил, восторженно выпучив глаза:

– Это правда, что на Карпатах построили концентрационные лагеря?

– Я их не видел, – ответил Дэвид, не поднимая взгляда.

Тоби продолжал расспрашивать его о ситуации в стране и о разнообразных опасностях, но Дэвид отвечал коротко и неохотно. Дубедат стоял рядом, явно раздраженный энтузиазмом Тоби и отсутствием интереса у Дэвида.

Когда Гай что-то сказал, Дубедат, воспользовавшись случаем, дернул своего друга за руку. Тоби вздрогнул и обернулся, а увидев недовольную гримасу Дубедата, спросил:

– Что такое, старина? Что случилось?

Дубедат прошипел что-то сквозь зубы, сделавшись при этом похожим на рассерженную крысу, и дернул головой в сторону. Тоби отошел вместе с ним, что-то тревожно лопоча.

– Где вы подцепили этого кретина? – спросил Дэвид.

Гай был изумлен.

– Он работает на меня. Неплохой, в сущности, парень.

Дэвид понизил голос:

– Должен вам кое-что сообщить. Кляйн исчез.

– Он покинул страну?

– Никто не знает. Возможно, его арестовали, но мне так не кажется. Думаю, он пересек границу и отправился в Бессарабию. Там есть секретная дорога через Прут; говорят, что по ней переправляются тысячи людей. Как бы то ни было, мы вряд ли его когда-нибудь увидим.

Гай кивнул с печальным и одобрительным видом, а Гарриет вспомнила, как Кляйн неоднократно советовал ей остаться в Румынии, чтобы стать свидетельницей падения страны: «Революция, упадок, оккупация – ужасно интересно!» Сам он не стал дожидаться этих событий. Его побег опечалил ее, словно их покинул союзник.

Пока остальные разговаривали, она оглядела бар и увидела Якимова с его румынскими друзьями, но не стала смотреть в их сторону. За одним из столиков в одиночестве сидел Кларенс. Его не было видно с того вечера в парке, а теперь он избегал ее взгляда.

Что-то в повороте его головы напомнило ей о мальчиках, про которых рассказывал Кляйн: в первые же дни в тюрьме их жестоко насиловали, после чего они приобретали вкус к унижениям и сами предлагали себя всем новоприбывшим. Кларенс тоже пережил насилие. Его дух был сломлен физической жестокостью. Гарриет шагнула к нему, но он отвернулся с вызывающим видом – словно ему пригрозили пугающей и вместе с тем желанной экзекуцией.

В бар ворвался Галпин со своей подругой Вандой. Судя по его веселому и самодовольному виду, у него были новости, и Гарриет вернулась к столу, чтобы узнать, что произошло.

В баре скопился дневной жар. Хотя румынские обычаи не разрешали мужчинам появляться на публике иначе как в полном обмундировании, летом они всё же позволяли себе снимать пиджаки и набрасывать их на плечи. Но в компании Хаджимоскоса этим грешил только Якимов. Потрепанный чесучовый пиджак безжизненно свисал с его плеч, выставляя на всеобщее обозрение истлевшую в подмышках шелковую рубашку цвета карри, с которой он вместо галстука носил коричневый шелковый платок. Хаджимоскос считал этот платок вызывающим и мирился с ним только благодаря уверениям Якимова, что платок был куплен в самом дорогом магазине Монте-Карло.

Сам Хаджимоскос по случаю лета всего лишь сменил темный шерстяной костюм на другой темный костюм – из альпаки. Он утверждал, что еще никогда не проводил лето в Бухаресте, и называл жару incroyable[28]. Тем вечером он пребывал в дурном расположении духа – как и Палу с Хорватом. Никто так и не намекнул, что их ждут на приеме. Бо́льшую часть полученной тысячи Якимов потратил на выпивку для них, но мрачного настроения это не развеяло.

– Мне показалось, что не очень-то там и весело, – заметил Якимов.

Не обращая на него внимания, Хаджимоскос заявил:

– Придется признать, что нас, старую аристократию, уже не жалуют.

– Я бы так не сказал, – вмешался Якимов. – Там была княгиня.

Почему-то это замечание не утешило, а, напротив, рассердило Хаджимоскоса.

– Уверяю вас, княгиню пригласили только как спутницу барона Штайнфельда. После того как барон потерял всё в Бессарабии, он полностью погрузился в нацизм. Именно поэтому он, в отличие от нас – представителей старой аристократии, très bien vu[29] у «Гвардии».

– Ну что вы, дорогой мой, – встревоженно запротестовал Якимов. – Не понимаю, из-за чего вы так волнуетесь. Король подавил этих гвардистов, многих даже пристрелили или что-то в этом духе. Почему они вдруг обрели такую важность? Почему вы переживаете, позвали вас на их пирушку или нет?

– Поверьте мне, – сказал Хаджимоскос, – скоро настанет день, когда тем, кого не признает «Гвардия», лучше будет умереть.

Якимов был впечатлен этим торжественным заявлением и впервые серьезно задумался о «Гвардии». Ему вспомнилось, как в недолгий период работы журналистом он по совету Галпина писал депеши, в которых яростно клеймил убийц Кэлинеску. Главного злодея звали Хория Сима. Те депеши не разрешили отправить. Что с ними стало? В животе у него похолодело от ужаса, и, уставившись в пустой стакан, он ощутил то же уныние, что весь вечер владело окружающими.

– Что ж, если бы они знали то, что известно мне, – заявил Галпин, показывая себе за плечо, – нынче вечером не было бы никакого приема.

Все выжидательно уставились на него.

– И что же случилось? – с улыбкой спросил Дэвид.

– Румынских министров вызвали в Зальцбург, а вместе с ними венгров и болгар. Герр Гитлер велит им решить проблемы на границе.

– И всё? – спросила Гарриет.

– Этого достаточно, – резко ответил Галпин. – Какие у Румынии проблемы на границе? Только те, что связаны с требованиями других стран. Сама она хочет лишь сохранить имеющееся. Погодите! Здесь начнутся проблемы.

Дэвид выглядел заинтересованным.

– Когда вы об этом узнали? – спросил он.

– Только что. Созвали Кабинет министров. Я встретил на площади своего агента, у него есть связи во дворце. Новости горячие, но я не буду даже пытаться их отправлять. Власти пытаются всё скрыть. Посмотрите на них!

Сквозь открытые двери видно было, как гости проходят в главный зал.

– Бедняги! Думают, что удачно пристроились. Говорят, что началась «новая эра». А фюрер снова требует, чтобы они принесли жертву во имя мира на Балканах.

Дэвид фыркнул.

– Возможно, фюрер обнаружил, что править миром не так легко, как он думал. Думаю, если бы он мог, то отложил бы все эти вопросы до тех пор, пока не выиграет войну, а потом уже решил бы их по-своему. Но Венгрия и Болгария будут против. Они требуют немедленной оплаты своих услуг.

– А Румыния? – спросила Гарриет.

– Она не в том положении, чтобы что-то требовать.

К ним присоединился Кларенс, желавший узнать, что случилось. Гарриет рассказала, что румын вызвали на конференцию в Зальцбург, и он пожал плечами, явно ожидая худшего. Ей тоже казалось, что в мире, где столько опасностей, можно не обращать внимания на те, которые не имеют к ним непосредственного отношения.

Кларенс продолжал стоять рядом, и Гарриет увидела, что он удручен сильнее обычного.

– Что случилось?

Он поднял взгляд, мгновенно отзываясь на ее сочувствие.

– Стеффанески уехал утром. Хочет присоединиться к Вейгану[30]. Он был последним из моих поляков.

– Всем нам рано или поздно придется уехать.

– Он был моим другом. – Кларенс опустил голову, отказываясь от утешений.

– У вас есть и другие друзья, – сказала Гарриет.

Он ничего не ответил, а через минуту, кивнув в сторону Гая и Дэвида, заметил:

– Они так проговорят весь вечер. Не хотите со мной поужинать?

Это было предложение мира, и Гарриет отказалась с сожалением:

– Дэвид пригласил нас на ужин, поэтому, увы…

– Не извиняйтесь. – Кларенс отвернулся. – Если вы не хотите, я найду другого спутника.

– И кого же? – со смехом спросила Гарриет.

Кларенс фыркнул, и она с некоторой досадой поняла, что у него и впрямь был на примете другой собеседник. Видя, что он ждет расспросов, она отвернулась и стала слушать Дубедата, который уже успел выпить.

Трезвым Дубедат всё больше молчал, а приняв на грудь, начинал вещать, и теперь он отрезал Тоби от общества очередной речью. Темой он выбрал бедность – собственную бедность, которую раньше преподносил как некое достоинство.

Перед войной ему удалось добиться стипендии в полторы сотни фунтов в год. Он стал учителем в начальной школе. Вспоминая, как он описывал дымбовицких евреев – «беднейших из бедных и, однако, единственных достойных людей в этой грязной, богом забытой столице», Гарриет осознала, что его точка зрения изменилась так же, как и его наряд. Теперь он говорил:

– Господи, как же я ненавижу бедность. Это не просто зло – это болезнь, и, если не избавиться от нее вовремя, она станет неизлечимой. Она выедает тебе хребет. Становишься бесхребетным. Пресмыкаешься. Тебе наплевать на себя: что угодно, лишь бы это прекратилось. Когда ты беден, то можешь позволить себе общаться только с такими же бедняками. С нищими дураками скучно, а умные вгоняют в еще бо́льшую тоску. Избежать этого невозможно. Ты словно бы пожизненно погружен в зловонные воды реальности. Бедность – это величайшая разрушительная сила в мире. Добрая половина мировой мудрости была оглушена и уничтожена бедностью. Избавиться от нее полностью невозможно. Даже на слоновьей шкуре остаются отметины нищеты.

Он говорил быстро и напористо, и Гарриет узнала в этой манере Терсита, роль которого Дубедат исполнил в постановке «Троила и Крессиды». Он играл блестяще и, кажется, усвоил часть личности своего персонажа. Теперь перед ними предстал обновленный Дубедат – Дубедат, обретший дар речи.

Очевидно, главный зал был переполнен, и гости уже толпились в вестибюле. Вскоре и здесь стало не протолкнуться. Пораженные посетители бара вдруг услышали, как в зале и вестибюле поют. Хоровое пение на приеме в «Атенеуме»!

Все запереглядывались, узнав песню, которую членам «Железной гвардии» посоветовали исполнять «в своих сердцах». «Capitanu-ul, Capitanu-ul», – тянули восторженные гости.

Прежде чем кто-то из англичан успел что-либо сказать, в двери бара протиснулся человек, которого Галпин называл своим агентом. Разгладив мятый хлопковый пиджак, он подкрался к Галпину, и тот, выпучив глаза от напряжения, наклонился, чтобы выслушать последние новости.

– Что ж, – сказал он наконец, – вот это известия! Я же говорил, что грядут неприятности. Прозвучал глас – одинокий, но убедительный, и он повелел королю отречься.

Все уставились на него, слишком потрясенные, чтобы сказать хоть слово. Галпин рассказал, что народ увидел, как во дворец съезжаются министры, и стал собираться на площади.

– Потом пошли слухи. Все поняли, что следующей на очереди будет Трансильвания, и тут кто-то возопил: «Abdicati!»

– Боже милостивый! – сказал Дэвид.

– И что было потом? – спросил Гай.

– Ничего – и это самое удивительное. Все разбежались, конечно. Видимо, полагали, что охрана начнет стрелять, но этого не произошло. Во дворце никак не отреагировали…

– Но король же не отречется? – тревожно перебила его Ванда. Она так редко подавала голос, что все тут же уставились на нее, а она переводила испуганный взгляд с одного собеседника на другого.

Ванда числилась при английском еженедельнике, который не слишком утруждал себя проверкой подлинности фактов, но недавно ее уволили оттуда, поскольку приходящие от нее новости не имели ничего общего с новостями, которые слали другие журналисты. В результате она попросила помощи у Галпина, и отношения между ними восстановились.

Она была одета в черный костюм от Скиапарелли наподобие мужского, украшенный ярко-розовым галстуком. Каблуки ее туфель были тоже розовыми – и такими стоптанными, что ступни то и дело соскальзывали. Миниатюрный цилиндр был надвинут на одну бровь, и из-под него до самой талии струились волосы. Как обычно, она казалась какой-то чумазой и при этом невероятно красивой. Когда она обернулась к Кларенсу, он ответил ей унылым страстным взглядом и мрачно пробормотал: «Не знаю». Гарриет знала, что это значит: «Почему остальные мужчины могут заполучить женщину, а я – нет?»

Когда Ванда повернулась к Дэвиду, тот хмыкнул и ответил:

– Как знать? Я слышал, что он на всякий случай держит на заднем дворе самолет. Нельзя винить балканских королей в том, что они чуточку нечисты на руку. Неизвестно, что принесет грядущий день.

В ответ на такое легкомыслие лицо Ванды скривилось от омерзения. Затем она обратила свой трагический вопрошающий взор на Галпина, который сказал:

– Незачем тревожиться за Кароля. У них с подружкой отложены за границей большие деньги. Кроме того, немцы его никуда не выпустят. Нужно же как-то удержать эту страну.

Услышав эти предсказания, Дэвид презрительно скривил губы и авторитетно заявил:

– Немцы и не подумают его удерживать. Его поворот к тоталитаризму никого не убедил. Они прекрасно понимают, что это чистой воды оппортунизм. Они же в некотором роде идеалисты. Это вам не прежние дипломаты, которым было наплевать, насколько честен человек, пока он играет по их правилам. Это идейные люди, которые не моргнув глазом отдадут Кароля расстрельной команде.

– Это ужасно! – простонала Ванда. – Он же такой прекрасный король: в шлеме, белой мантии, на великолепном белом коне…

– Ужасно, конечно, – добродушно согласился Дэвид, – но он сам во всем виноват. Он пытался столкнуть две силы, и у него ничего не вышло. Мы поступили немногим лучше. У нас была возможность перекупить «Железную гвардию» в любой момент. Если бы хоть немного признали крестьянскую партию, они были бы на нашей стороне. Еще не слишком поздно. Маниу мог бы организовать пробританское восстание в Трансильвании. Но даже сейчас миссию волнует только одно: как бы остаться в добрых отношениях с суверенами.

Ванда вспыхнула от возмущения.

– Вы англичанин! – обвиняющим тоном воскликнула она. – У вас огромная империя, достойный король, и вам еще надо, чтобы ваша миссия провоцировала местную чернь!

Возбуждение сделало ее необычайно многословной. Обводя глазами собравшихся, она вскричала:

– Последним, что я написала в газету, были слова: «По первому же приказу каждый румын встанет на защиту трона!»

Довольно посапывая, Дэвид шепнул Гаю:

– Чего и следует ожидать от поляков. Они все поют про то, что Польша еще жива.

Было неизвестно, сообщили ли уже на приеме о Зальцбургской конференции, но пение продолжалось. Вход в бар заслоняли спины мужчин, плечом к плечу выстроившиеся в вестибюле.

После короткой паузы гвардисты запели песню Хорста Весселя[31]. Кто-то отдал приказ, и постепенно все гости присоединились к пению.

Хаджимоскос восхищенно воскликнул с другой стороны бара:

– Никогда раньше не видел такой лояльности!

– Думаю, нам пора, – сказала Гарриет.

– Да, что-то мрачновато, – согласился Дэвид.